Речь в день 1000-летней памяти славянского первоучителя св. Мефодия

Речь, читанная в торжественном соединенном собрании Императорского Московского университета и Императорского Общества истории и древностей российских, секретарем общества Е. В. Барсовым 6 апреля 1885 года в день тысячелетней памяти славянского первоучителя св. Мефодия

Достопочтенное собрание!

Настоящий праздник есть праздник не только веры, но и науки. Церковь Русская ликует в честь славянских первоучителей от моря и до моря. Русский народ молится и покланяется им от мала и до велика. Исторической науке остается лишь сказать свое слово, которое бы историческим лучом озарило всенародное сознание и внесло исторический смысл во всеобдержное всероссийское ликование.

Минута слишком торжественна и слово потому слишком ответственно!

Но в области научных исследований о славянских первоучителях еще есть так много неясного и нерешенного, столько разных мнений и гаданий взаимно себя отрицающих, что для вполне точной и строго научной оценки всех явлений их просветительной деятельности представляются неодолимые затруднения. Это дает некоторое успокоение моему смущенному сердцу, что вы, благородные мужи науки, с добрым снисхождением отнесетесь к недостаточности моего слова, которое не в силах ни отвечать торжественности этой минуты, ни выразить по достоянию вашего светлого и высокого настроения.

Тысяча лет миновала со смерти первоучителя Мефодия. Легко сказать: «тысяча лет» но трудно себе представить это необъятное пространство времени самым богатым воображением. Тысячу раз в этот период земля совершила свой бег кругом солнца; сотни тысяч раз успела повернуться кругом своей оси. Высохли реки и озера; не раз в своих составах обновились океаны. А сколько человеческих жизней зарыто в могилах! Если бы для всех исчезнувших поколений, по древнему обычаю, насыпать курган на кургане, то, кажется, высота их простерлась бы до неба и самая земля изменила бы центр своей оси. Но среди всеобщей смерти в природе, нет смерти для человеческого духа. Великие люди, как и великие дела, не умирают в истории. В этой способности народов помнить и созерцать образы этих людей в их великих, возвышенных и святых чертах, отметая в них все шероховитое, слабое, плотяное, кроется тайна жизненности человеческого разума, его идеалов и всякого нравственного прогресса. Бывают эпохи народных обновлений, когда эти люди и их дела, при новых течениях жизни, как бы выпадают из памяти народов, но лишь затем, чтобы когда завершится обновление, вновь воскреснуть в их сознании с новою силою и новою живучестью.

Славянские первоучители никогда не умирали для святой Руси и на святой Руси. В каждый исторический период они жили в народном сознании в ликах и образах, ярко отражавших направления русской исторической жизни.

Минует новая тысяча лет; пройдут новые сотни веков и к тогдашним поколениям эти великие люди лишь будут стоять родственнее и ближе, чем видим их мы, и грядущие мужи науки, быть может, в этом же святилище высшего знания, в таком же точно торжественном собрании, будут яснее сознавать и глубже чувствовать связь своего нравственного бытия с их великим делом.

Первоисточники для изучения просветительной деятельности славянских апостолов одни и те же для всех исследователей: это так называемые Паннонские жития, похвальные слова и службы, повесть об Успении св. Кирилла, и легенды: Солунская, Итальянская, Моравская, Чешская, Болгарская, Охридская и Македонская. Все эти первоисточники в большей или меньшей мере стоят в связи с преданиями, ближайшими к славянским апостолам, но в то же время заметно отражают в себе разнообразные цели и виды, частные и условные, времени и места. Я не буду занимать вашего просвещенного внимания критическими соображениями на счет относительного достоинства указанных источников: это задача ученых исследований, а не публичного общественного слова. Я не намерен также вводить вас в массу многочисленных и разнообразных мелких вопросов, относящихся к данному предмету и не получивших устойчивого решения: наибольшая часть таких вопросов имеет значение лишь в строгой науке и совершенно безразлична для общественного понимания всеславянских апостолов и оценки их просветительной деятельности. Задача нашего слова скромнее: очертить пред вами могучие, величавые, богатырские образы славянских первоучителей, указать пути, которыми они совершили великое дело, и затем провести ваше внимание по всем главнейшим стадиям Русской истории и отметить, что их святыя имена всегда были дороги русскому сердцу, что их святые лики всегда были чтимы на Русской земле, что им возносимы были молитвы во все периоды Русской истории.

Кирилл и Мефодий явились провозвестниками великого принципа усвоения Евангелия и совершения христианского богослужения на родном языке славянских народов. С победоносным проведением этого великого принципа глубочайшим образом связана вся последующая судьба и образование всеславянского мира. Устроение славянских письмен, перевод Священного Писания на родной язык, зарождение и первые опыты славянской письменности, преобразование языка, распространение и укрепление между славянами христианской веры, собрание славянских племен в государства и наконец вообще пробуждение и возвышение в них народного самопознания и первый шаг их на поприще общечеловеческой образованности – все эти события внутренно связаны с указанным великим принципом. Проведение этого начала в жизнь было новым крещением славянского духа путем образования родной мысли и родного слова.

Но возвещать этот принцип в тогдашнем греко-римском мире – значило становиться наперекор его понятиям, преданиям и законам. Гордый Рим, заботившийся больше о своем господстве, чем о спасении подвластных ему христианских душ, еще в самом начале VII века объявил лишь три языка, еврейский, греческий и римский значившиеся на титле креста, достойными быть языками Церкви. Но не в одном Риме были подобные «Пилатники». Были затем и в Византии, люди поносившие славянское слово и славянское письмо. По крайней мере не даром Черноризец Храбр должен был доказывать, что славянский язык, как и другие, создан Богом и славянская азбука не только не ниже, но и выше греческой по своему происхождение «Словенския письмена святейша суть и честнейша, свят бо муж сотворил я есть, а греческая-еллини погани». Какое же нужно было величие ума, чтобы стать провозвестниками этого великого принципа? Какая потребна была сила духа, чтобы доставить ему победу в греко-римском мире? Великие нравственные силы совершившие этот необычайный, богатырский исторический подвиг невольно приковывают к себе внимание. Все первоисточники указывают нам, что солунские братья Кирилл и Мефодий были высокого благородного происхождения. В благочестивой и просвещенной солунской семье не могли не жить предания об апостоле языков, который основал солунскую церковь и оставил ей два свои послания, называя ее образцом для всех верующих. Вселенский идеал церкви двигавший всею жизнью этого апостола, видимо отразился на воззрениях и всей деятельности солунских братьев. Рано должна была зародиться в них та сила, которая решила задачу их жизни и обрекла их на все страды апостольского подвига ради просвещения славянских народов, считавшихся варварами в Цареграде и Риме.

На добрых детях прежде всего отражается воздействие доброй матери; она своим мыслящим взором зажигает в их очах первые искры разумения; она своим ласковым лобзанием зарождает в их сердцах первые порывы и стремления. В жизни славянских первоучителей мы замечаем именно глубокие следы воздействия на них любящей их матери. Говоря о Кирилле предание живописует эту нравственную связь эпическим приемом: тотчас по рождении младенец Кирилл отвергнулся от груди кормилицы и припал к груди матери; он хотел кормиться от корени доброго и быть отображением ее высоконравственной личности. А когда он умер, на чужой стороне в Риме, брат его Мефодий вспомнил завет своей матери и горячо со всею ревностно духа хлопотал его исполнить. Тяжким казалось ему лишить любящую мать старушку последнего утешения видеть гроб родимого сына. «Святой отец! Взывал он к папе. Когда мы покидали родную землю ради нашего служения, мать, проливая горячие слезы умоляла нас, что если кто либо из нас умрет на чужбине, то брат переживший должен привести тело умершего брата в его монастырь и похоронить его там. Да соизволит же твоя Святость мне ничтожному выполнить этот долг, чтобы не казалось что я противлюсь мольбам и заклинаниям матери».

Из этих явлений глубочайшей любви солунских братьев к своей матери, видно, кто впервые зажег в их сердце Божественное пламя и сочувствие к делу Божьему. Мы не колеблясь принимаем афонское предание, где жили и подвизались солунские братья, что если отец их и был грек, то по матери они были славяне. Они не были только учители, проповедники, миссионеры среди славян. Нет, любовь их к славянству – это была любовь прирожденная, кровная. Мы увидим, что она ключом била в их душе; она звучала, как тонкий, серебристый звук, в самых живых струна их живого сердца. Язык славянский братья знали, как родной, а греческому, по многим преданиям, они должны были еще учиться.

Св. Кирилл был образованнейший человек своего времени. Ребенком он учился в Солунской школе благородных детей, где являлся он «дивом» по изумительной остроте и живости своей памяти: «спеяше паче всех ученик в книгах памятию вельми скорою, яко и диву ему быти». Затем, благодаря связям и знакомствам при дворе, он попал в число учеников Цареградского придворного училища. Здесь он изумлял всех своими дарованиями не менее, чем и в родной Солунской школе. Здесь он скоро усвоил грамматику и геометрию, Гомера и диалектику, риторику и арифметику, астрономию, музыку и все другие еллинские художества. Итак, он получил самое высшее по тому времени научное и эстетическое образование. Но для нас не довольно знать того, что он был человек образованный, нам хотелось бы узнать его ближе; нам желалось бы проникнуть в личный уклад его духа, в самое направление его образованности; в настроение его понятий и чувств, в характер его убеждений и стремлений. Эпоха, в которую он учился в Цареградской школе, отчасти объясняет для нас, откуда вынес он глубокое сочувствие к идеям и идеалам жизни, то воодушевление, с которым проводил он в жизнь свой великий принцип и которое не покидало его до конца его подвига. В то время преподавателем философии в Цареградской школе был Фотий, впоследствии Цареградский патриарх, подавлявший современников своею громадною ученостью и знанием древнехристианской литературы. Сам Фотий всегда потом вспоминал о своей педагогической деятельности в этой школе, как о лучших годах своей жизни, и эти воспоминания всего лучше вводят нас в интересы и настроения, окрылявшие умы и сердца его юных и благородных слушателей. Друзья мои, говорил Фотий, вероятно, с чистою совестию будут добром поминать меня. Могу ли и сам я без слез вспомнить об этом? Когда я был дома, то с величайшим наслаждением смотрел, с какою ревностью учились окружавшие меня; с каким вниманием вопрошали меня; как упражнялись в разговорах, с помощью которых приобретается навык и правильнее выражается мысль. Радовался я, видя, как одни изощряли свой ум математическими выкладками; как другие исследовали истину с помощью философских метод; а третьи, изучая священное писание, устремляли свой ум к благочестию, этому венцу всех прочих знаний. Такова была сфера, в которой я постоянно вращался. Бывало пойду я во дворец, а ученики мои провожают меня до самого входа и просят, чтобы я скорее вернулся. Считая подобную привязанность высшею для себя наградою, я старался оставаться во дворце не более, как того требовали дела. Когда я возвращался домой, то мое ученое общество уже ожидало меня у дверей. Те из моих учеников, кои своими превосходными качествами приобрели некоторое право на короткое со мною обращение, замечали мне, что я слишком замешкался; другие радостно меня приветствовали; были и такие, которые довольствовались тем, что я замечал их усердие¹. Для вас понятно, мм. гг., что учение в такой школе не пропадает бесследно для учащихся. Уроки, выносимые из такой школы не растериваются по стогнам града. Знания слагаются в убеждения; в юных умах зарождаются идеалы жизни; в молодых сердцах зажигаются искры возвышенных стремлений и на поприще истории являются великие нравственные силы. Для вас становится понятным, откуда св. Кирилл вынес то одушевление, с каким он неустанно всю свою жизнь проводил свой великий принцип распространения среди славянских народов Божиего Слова на родном их славянском языке.

Он усвоил, как мы сказали, все факультетские знания, математические, философские и богословские, преподававшиеся в этой школе. Главное его сочувствие сосредоточивалось конечно на предметах богословских. Но и в этой области его ученых интересов сказывалась одна существенная и особенная черта его личного духа. Творения древних греческих отцов, с которыми знакомил своих учеников Фотий, так всесторонне знавший древнюю христианскую литературу, без сомнения возбуждали всеобщий интерес. В этих творениях христианское вероучение отражалось как в призме, сообразно нравственной природе и духовным настроениям их творцов. Григорий Нисский это была мысль и потому в своих творениях он является философом; Григорий Богослов был образ и потому в своих творениях является поэтом и созерцателем. Василий Великий был самое дело и потому в своих творениях является естествоиспытателем. Сама жизнь их, сообразно особенностям личного усвоения христианского вероучения, сказалась в самых разнообразных христианских направлениях.

Скажи мне, говорить практическая мудрость, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты таков. Не даром, конечно, излюбленным Отцом Церкви для св. Кирилла является не Григорий Нисский, не Василий Велики, не Златоуст, но именно Григорий Богослов. Предания передают нам, что с раннего детства читал он и учил наизусть его творения; им пользовался он в борьбе с еретиками; его словами и образами выражал он свои мысли и свое вероучение. Эта любовь его к Григорию Богослову освещает для нас характер его христианского миросозерцания и направления его богословской мысли. Стоит лишь воспроизвести нам в сознании образ Григория Богослова, его святого друга, его излюбленного отца, на котором он воспитался, и тогда станет для нас понятным многое и в жизни самого Кирилла.

Григорий Богослов был с душею пылкою и прямою, не умевшею привязываться к чему бы то ни было наполовину и чувствовать чтобы то ни было слегка. Главная и существенная особенность его умозрения состояла в том, что о чем бы он не рассуждал, о Боге, или мире или человеке, у него мысль об уме и созерцании, о свете и озарении всегда стояла на первом месте. Высоко ценя ум, он столько же дорожил и даром слова; он обыкновенно говорил, как вдохновенный, сильно и решительно, выработал свой оригинальный возвышенный язык и заботился о том, чтобы каждое его слово было достойным выражением его мыслей. Бог для него был ум или свет. Но этот Высочайший ум или Свет созерцал он во Отце и Сыне и св. Духе – как солнце, луч и свет, которых богатство в соестественности и едином исторжении светлости. Сладость созерцания, наполнявшего его душу священным восторгом, делала для него пустыню раем и он выступал на общественное служение лишь только тогда, когда требовали того вопиющие нужды церкви и затем снова удалялся в свою любимую пустыню. В жизни славянского апостола Кирилла мы видим те же нравственные черты. Разумение Божества, как Триединого света, представляет ту же особенность его личного богословского умозрения – и учение о св. Троице служило главною темой в борьбе его с сарацинами и жидами. Он, подобно Григорию Богослову, обладал созерцательным и поэтическим направлением мысли и дорожил словом образным для выражения христианских истин. Он и в самой жизни является подобным Григорию Богослову: то он выступает на общественное служение, то удаляется в уединение, то скрывается в пустыне.

Заглянем наконец в самое сердце св. Кирилла и коснемся той живой струны, которая звучала в нем от ранних лет юности до последнего вечернего дня. Вся жизнь его была непрерывным подвигом любви, приводившей к свету славянские народы. Но вот и на склоне вечернего дня, когда болезненная язь уже сложила его на смертную постель и когда за несколько дней до своей кончины Кирилл принял ангельский образ, он непрестанно и пламенно молился и в своих молитвах поминал свою славянскую паству, призывая на нее Божие благословение. Он молился воздымая руки горе, и слезы текли по его исхудалым ланитам. Господи, взывал он, услыши молитву мою и сохрани верное стадо твое! Дай им быть людьми «изрядными» и вдохни в сердце их слово учения твоего! Благоустрой их сильною десницею твоею и защити их под покровом крыл твоих! Так молился он за своих возлюбленных сынов, за свою славянскую паству. В самые последние минуты он опять вспоминает славян и болеет за них душею. Он опасается, чтобы брат его сподвижник Мефодий не оставил начатого подвига и не ушел в любимый им родной монастырь – Олимп. И вот лобызая его в последний раз на смертном одре, он умоляет его и дает свой завет: «мы, брате говорит, тянули с тобой одну борозду – и вот я, падаю на гряде, кончаю дни мои; ты же слишком любишь наш родной Олимп, но смотри, ради его не покидай начатого служения – им ты скорее можешь спастись». После этой задушевной мольбы к своему брату не покидать святого дела просвещения славянской семьи, Кирилл облобызал окружавших его славянских учеников и умер². Нет нужды, что все эти отзвуки его любви к славянской семье донеслись до нас лишь в отдаленных преданиях. Народные предания часто яснее рисуют жизненную правду и дают глубже понимать великих деятелей истории, чем деловые бумаги и архивные акты.

Совсем иного нравственного уклада и направления была природа другого апостола славянства св. Мефодия. Неизвестно, где он получил свое образование – вероятно в той же Солунской школе, но рано выступил на служебное жизненное поприще; он не занимался философией, не упражнялся в диалектике, но основательно был знаком с догматами Восточного православия; и если Кирилл – был богослов – созерцатель и поэт, подобный Григорию Богослову, то брат его Мефодий – был деятель практический, подобно Василю Великому. Кирилл обладал творческим умом; Мефодий был человеком крепкой и непоколебимой воли. Таким образом в этих двух самобратах чудесным образом сочеталось величие тех сил, совокупностью которых успешно создается всякое великое дело. Без того или другого славянская семья европейских народов не могла бы получить того нравственного историческая бытия, к которому они призвали ее своею жизнию и деятельностью. Без Кирилла дело славянского образования не могло бы иметь своего начала; без Мефодия, оно скоро замерло бы и не получило своего продолжения. Это были богатырские исторические силы, восполнявшие одна другую. Это были два буй-тура, тянущие одну борозду на ниве славянской истории.

С молодых лет Мефодий был воеводою в одной из славянских областей, подвластных Византийской империи, 10-ть лет провел он на воеводстве и затем сложил свой сан пред царем и ушел на Афонскую гору где стал монахом, строго выполняя данный обет послушания. Эта именно служебная деятельность, ставившая его лицом к лицу с текущими вопросами и разнообразными отношениями жизни, выработала в нем практически такт и твердость в своих ясно сознанных действиях; предание доводит до нас, что он обладал двояким словом «сильным и кротким, сильным на врагов и кротким на приемлющие наказание; он умел строго говорить с своими противниками и мягко с теми, кои внимали его наставлениям; он переживал нравственные движения горячности, но умел подчинять их своей непоколебимой воле.

Труден и тяжел был жизненный путь Мефодия; со времени смерти своего брата Кирилла, в течении 18 лет, он должен был вести постоянную борьбу с врагом сильным и лукавым; ему выпало на долю вынести на своих плечах все честолюбивые ковы латино-немецкого духовенства, зародыши которых уже ясно пробивались из под оболочки благочестия и религиозности. Еще не сплотили в то время враги славян свои замыслы в одну цельную систему, еще в Риме не было произнесено слово отвержения всех народов, получивших христианство не из Рима, и личные, частные виды и цели вызвали ряд преследований и борений тем более тяжелых, чем были они мелочнее. Самая же изнурительная из всех опасностей была та борьба, которую объявили ему баварские епископы с зальцбургским первосвященником во главе; эта опасность кроме открытой борьбы, выражалась в тайной вражде, и латино-немецкое духовенство постоянно в течении 15 лет, оскорбляло его целым рядом несправедливостей и мучило его всякого рода искушениями». Я не буду омрачать вашего светлого настроения, в данную торжественную минуту, изображением мрачных картин этой борьбы, краски коих уцелели для нас не в одних преданиях, но и в официальных актах того времени. Я не буду исчислять пред вами всех невзгод, вынесенных Мефодием, всех борений, им испытанных, всех бедствий им пережитых. Достаточно вспомнить его предсмертные слова, обращенные к своим ученикам, чтобы понять как ясное и спокойное сознание пережитой им неправды, так и все величие и мужество его духа: «возлюбленные чада мои, говорил он, вы знаете, как сильны еретики в злобе; вы знаете, как искажая слово Божие они, стараются напоить ближних учением ложным; вы знаете и их средства, которые они для того употребляют: убеждение для неразумных и жестокость для боязливых. Я же надеюсь и молюсь за вас; надеюсь, что основанные на камне апостольского учения на котором основана и сама церковь, вы не соблазнитесь лестью и не отступите пред страхом жестокости. Я не молчал из страха; я всегда бодрствовал на страже и вам завещаю: будьте осторожны; охраняйте сердца братий ваших. Дни мои сочтены, после моей кончины, придут к вам лютые волки, которые будут соблазнять народ, но вы противостойте, будьте тверды в вере: это завещает вам св. апостол Павел устами моими. Всемогущий Бог Отец и предвечно рожденный от него Сын, и св. Дух, от Отца исходящий, да научит вас всякой истине и да сохранить вас непорочными»³. Таков был св. Мефодий, в его нравственной природе, в мощи и крепости своей воли, в трезвой ясности своих воззрений и в своих заветах!

Воеводское звание и общественное положение променял он на затворничество афонской кельи. Сюда пришел к нему и Кирилл, оставивший Византийскую столицу и скрывавшийся до того еще в каком-то неизвестном уединении. Стоит только вспомнить, до какого низкого упадка дошла общественная мораль тогдашней Византийской империи, и мы поймем, как тяжело было этим великим и нравственно-высоким людям пребывание в тогдашнем мире среди всеобщего мрака и безнравственной морали.

В течении целого века до того народная мысль увлечена была в область интеллектуальных интересов – в борьбу с иконоборцами и народное чувство витало в религиозной сфере, в области чистой морали. Теперь же настала в обществе усталость от религиозных дебатов. С окончанием борьбы – им овладело холодное равнодушие к религиозным вопросам так долго занимавшим умы, которое разрешилось еще более глубоким упадком нравственной жизни. Общество стало ни тепло, ни хладно к своей вере и сила совести надолго в нем уснула. Удовольствие стало целью жизни; порок, прикрываясь невинным именем наслаждения, стал потребностью общества; суеверие было сильнее религии. Наступил глубокой упадок морали и не только в высших слоях, но и в среде народной. Из столицы обыкновенно дающей тон, и направление общественной и народной жизни разносились по Византийской империи самые мрачные и ужасающие вести. Император Михаил III, развращенный своим воспитанием, бессовестно ругался над всеми священными для всякого христианина чувствованиями и публично смеялся над христианскою верою своего народа. Введя комедию и фарс в число народных увеселений, он брал сюжеты для своих маскарадных процессий из области христианского обряда – и вот по улицам Цареграда, для потехи Константинопольского населения, идет однажды придворный шут в патриаршем облачении, за ним одиннадцать константинопольских епископов в ризах, шитых золотом, и наконец толпа придворной челяди, переодетая в костюмы священников и дьяконов – и сам император соучаствует в этом кощунственном шествии. Маскарад несет зажженные свечи, курит фимиам и поет стихи, в коих прославляются разврат и пьянство; на больших площадях совершается торжественное причащение народа, не кровью и телом Христовым, но уксусом и горчицей; причастники щедро наделяются деньгами от императора и смехом развращенной толпы негодяев⁴.

Таков был поток – столичной общественной жизни, по обычаю далеко разливавшийся по углам и закоулкам Византийской империи. Придворные и чиновники заявляли подобным потехам свое удовольствие; купцы потирали руки от своих барышей, доставляемых общественным развратом и расточительностью. Темная чернь забавлялась подобными безумствами. Но что должны были чувствовать при этом люди с высоким нравственным миросозерцанием, с глубокими благочестивыми чувствами и честными правилами жизни? Что должен был переживать при этом такой великий человек, как Кирилл, во глубине своего духа носивший ведение и созерцание подобно Григорию Богослову, как великое христианское откровение и как божественное призвание человечества к истине? Что должна была чувствовать его душа, уносившаяся к созерцанию, творчески – вдохновенная, среди этого царства лжи, видя как всюду ликует грех против истины, тот единственный грех, который не прощается ни в сей жизни, ни в будущей? Что было делать и куда деваться Мефодию, при его высокой и благочестивой настроенности и при его порывах к честности и подвигу нравственной жизни? Спасение предстояло одно: бежать, уйти скорее от этого темного и развращенная мира, скрыться в самые уютные места, как можно дальше, на Афон, в монастырские кельи, и там вдали от людей посвятить себя самоуглубленно и служению святой истине. Вы, просвещенные мужи науки, знающие цену ученого кабинета, среди вихрей житейской суеты, лучше чем кто-нибудь, можете постигать тот великий интерес, который наполнял их душу в этом уединении. Для вас понятнее, чем для других свидетельства их житий, что Константин в это время, посвящая себя молитвам «с книгами беседоваше» что Мефодий брат его, выполняя требования монастырского устава, «прилежаше книгам». Можете себе представить, как должны были подымать их дух. Афонские предания о подвигах св. апостолов, и те афонские книги, коим они прилежали, открывавшие для них возможность «собеседования», без сомнения, с глубокою христианскою древностью. Здесь созрела и окрепла в них навсегда апостольская задача их жизни. По крайней мере, с этого времени оба самобрата являются для нас на поприще миссионерских подвигов среди славянских народов и в этих подвигах вечеряют дни свои.

Итак, на наш взгляд, в солунских братьях глубокую любовь к славянству зажгла мать-славянка; идеалы жизни зародила цареградская школа; к апостольскому подвигу воззвал их Афон.

Хотя отчасти коснемся их миссионерской деятельности, чтобы видеть какими путями провели они в жизнь свой великий принцип, среди враждебного ему греко-римского мира и осветим их миссионерские подвиги с тех сторон, коих наименее всего касалась ученая изыскательность.

Миссия св. Кирилла к сарацинам представляется для нас не ясною. Неизвестно, в какое время она была и где жили эти сарацины. В житии Константина между прочим говорится определенно, что они приезжали из сарацинского града именуемое Самара, над рекою Евфратом, от князя Ахмормумны. Но нам неизвестен город Самара над рекою Евфратом, а сходный по имени Алмамун скончался еще в 833 году⁵, когда Кирилл был еще ребенком. Но если и была какая-нибудь политическая миссия в Малую Азию, в которой мог участвовать и Кирилл, то для него она представляла другие виды и цели. Миссия эта, по видимому, имеет связь с путешествием его, в «Солунском Слове». Кирилл воспользовался этой миссией для того, чтобы посетить места, освященные стопами апостола языков, поклониться им святыням, облобызать апостольские следы, вдохновиться для своего также апостольского подвига по распространению Христова света среди темных славянских племен и укрепиться в своей задаче, решенной уже раз навсегда в афонской монастырской келье и он посетил Дамаск, Кипр и Крит, т.е. те самые святые места, где первоначально выступил на поприще проповеди св. апостол Павел. Как вдохновенно воздействовали на него эти св. места, видно из того же «Солунского Слова». В Дамаске, где совершилось чудесное призвание апостола языков, Кирилл также восчувствовал в душе своей таинственный голос, звавший его на проповедь к болгарам. «Стою я, однажды говорится в Слове от его лица, в великой церкви Александрийской патриархии и услышал я голос, из алтаря: «Кирилле, Кирилле! Иди в землю обширную, к славянским народам, именуемым болгарам. Господь велит тебе обратить их в христианскую веру и научить их заповедям». Пришел он в родной свой город Солунь и поведал свое намерение митрополиту Иоанну. Но гордый грек-митрополит не особенно сочувственно отнесся к его начинанью: «О, старче, отвечал он ему, болгары людоеды и они тебя съедят». Не смотря на эту угрозу, Кирилл остался верен своему призванию. Первые апостольские подвиги, по тому же «Солунскому Слову» он естественно начал в той части Болгарии, которая находилась в пределах Византийской империи, к местах ближайших к его родному Солуню, на берегах реки Брегальницы. К этому первому миссионерскому опыту «Слово» относит и зарождение славянской азбуки. Кирилл написал, говорится здесь, 35 букв, но если этому сказанию и можно придавать некоторую достоверность, то из него же видно, что этот первый опыт не представлял надлежащей полноты и законченности славянской азбуки. Да и вообще этот миссионерский подвиг, как можно судить по тому же Слову, был не продолжителен и не сопровождался особенным успехом. «Я мало чему учил их, говорится в том же Слове от имени, Кирилла, но они многому сами выучились».

Гораздо для нас дороже и важнее хозарская миссия Кирилла. Ее история есть исходное начало для истории победы славянского слова над предрассудками греко-римского мира. Здесь и истинная колыбель славянской азбуки и величественные триумфы ее победы.

Миссия эта устроилась по совету императора с патриархом; не трудно догадаться, что во главу этой миссии Кирилл попал благодаря Фотию, который был в это время патриархом и который знал его, как одного из даровитейших своих учеников в Константинопольской придворной школе. Но политическая цель этой миссии расходилась с личными побуждениями и стремлениями Кирилла. Мало вероятно, чтобы император по просьбе хозарского хана, в силу столкновения интересов религиозной пропаганды хозарских подданных сарацин и жидов, отправил в Хозарию для состязания о вере человека, который на пути должен был изучать хозарский язык. Политическая цель, по видимому, состояла главным образом в освобождении византийских пленников, находившихся во власти хана, что, как известно, и достигнуто Кириллом, для чего не требовалось от него специального знания хозарского языка и достаточно было, с официальной точки зрения, одного переводчика. Но если чисто политическая цель этой миссии для нас остается неясною, то вполне очевидно то, что влекло сюда лично самого Кирилла. Как воспитанник Фотия, известного знатока древнейшей христианской письменности и церковных преданий, он хорошо знал, что с Херсоном Таврическим связана была последняя судьба св. Климента Римского. Он знал, что этот Климент, ученик и спутник св. апостола Петра, страдавший с ним в Филиппах, разделявший все его труды и опасности, в 3-й год царствования Траяна, был сослан сюда за имя Христово; утешая сосланных сюда же на рудокопни своих собратий по вере, он продолжал свое благовествование между жившими здесь языческими народами, за что и брошен был в море с якорем на шее. Для его творческого воображения не могли не представлять особенной обаятельности древние предания о храме, воздвигнутом в честь его руками ангелов, о чудесных отливах моря и необыкновенных явлениях его мощей. Не безызвестно, вероятно, было Кириллу и то, что на побережье Черного моря в его время, среди других народов, жили и дорогие для него славяне. В Солуне, как торговом центре, где он любил беседовать на торжище с славянами, могли хорошо знать и жителей Черноморского побережья. Обозрев места, освященные стопами великого апостола языков, св. Кирилл, стремился попасть в Хозарскую миссию, имея в виду посетить Херсонес, связанный с памятью такого дивного апостольского мужа, каков был Климента, и собрать о нем местные предания; быть может, вместе с тем желал он увидать и те славянские племена, о которых мог слышать в своем родном Солуне.

Разность этих целей при исполнении Хозарской миссии со стороны византийской политики и со стороны самого Кирилла отразилась отчасти и в рассказе его жития. «Повели, Государь, и я пойду пешком, босой, безо всего, что Господь запретил носить своим ученикам, так говорила его душа, рвавшаяся к своим заветным стремлениям. Но иначе говорил Император, думавший о церемониале посольства: «Если бы ты сам это сделал, то конечно это было бы хорошо, но так как ты должен представлять в своем лице царскую державу и честь, то иди честно, с царскою помощью».

Вот почему вместо того, чтобы прямо ехать в Хозарию к месту своего посольства, Кирилл остается и долго живет в Херсоне. Вот почему он берет с собою и брата своего Мефодия, занеже умеяше язык Словенск, так как из других официальных лиц посольства никто, вероятно, не знал славянского языка, что для него лично так было нужно и так было дорого.

Во время пребывания своего в южных пределах России он сделал два великих открытия, имевших громадное значение в дальнейшей судьбе дела славянских апостолов.

После долгих расспросов, разысканий и исследований, вследствие одушевления, возбужденного им в самом Херсоне, при всеобщем содействии, ему удалось наконец отыскать мощи св. Климента и торжественно представить их на поклонение народу.

Другим не менее важным открытием – была находка Псалтыри и Евангелия писанных русскими письменами. Само собою разумеется, что и эта находка могла последовать лишь после весьма продолжительного обращения его между русскими славянами и после долгих расспросов и поисков. Факта этот обыкновенно отрицается теми, кому по личным целям и настроению неудобно в него верить. Между тем он встречается безусловно во всех известных списках жития Кирилла, дословно, без малейших изменений и, значит, относится к составу первичных его источников. При том же с отрицанием его, многое останется необъяснимым в дальнейшей истории славянских письмен: этот факт, как увидим, имеет в этой истории такое же существенное значение, как и открытие мощей Климента. Отвергнуть его окончательно на строго научных основаниях едва ли когда-нибудь удастся. Какими именно письменами начертаны были найденные им здесь Евангелие и Псалтирь, о том возможны лишь одни гадания; но по всей вероятности в основе их лежал греческий алфавита, восполненный неизвестными для него глаголическими буквами. Если греческий алфавита, по сказанию Храбра, употреблялся между славянами, то на побережье Черного моря среди греческого населения, всего естественнее было славянам пользоваться этим алфавитом, как основным для своей грамоты; но так как по словам жития Кирилла, он не мог читать найденных им книг и искал ключа для их понимания то в них по всей вероятности этот алфавит перемешивался с неизвестными ему древними глаголическими начертаниями славянских звуков, коих нельзя было выразить греческим письмом; такого рода смешанное письмо изредка встречалось и в позднейших рукописях. Иначе сказать, это была та самая азбука, которую затем усовершенствовал Кирилл, сблизив кругловидные начертания глаголических славянских знаков с квадратным греческим письмом.

Окончив свою личную задачу, увлекшую его в Хозарскую миссию, Кирилл, отправился в стоянку Хозарского хана, предварительно в силу личной своей потребности, ознакомившись в Херсоне с хозарским языком. Не входя в его сомнительные дебаты с жидами и сарацинами, заметим лишь, что ему удалось в конце концов освободить из плена 200 человек византийских пленников. На обратном пути ему необходимо было вернуться в Херсон, чтобы взять с собою части мощей св. Климента. По прибытии в столицу, Кирилл представлялся императору, но не видно, чтобы его миссия завершилась каким-нибудь императорским вниманием. Но что всего удивительнее, ни открытые им части мощей св. Климента, ни вести о найденных им русских письменах, в византийской столице не вызвали никакого отзвука. Брат его Мефодий, по окончании мисси поселился в любимом монастыре Полихрон, а Кирилл приютился в Царьграде при церкви свв. Апостолов. В это самое время, он повидимому, продолжал заниматься усовершенствованием найденных славяно-русских письмен, сближая глаголические начертания с греческой азбукой.

Но вот наконец открылось самое богатое и пространное поле для заветной апостольской деятельности солунских братьей. На зов моравского герцога Ростислава, по назначению императора и патриарха они являются в земле Моравской. Все свои силы и труды посвятили они главным образом этой славянской стране; с одной стороны они были здесь наставниками славянского языка, с другой проповедниками христианской веры. Они заводят здесь школы, учат славянским письменам, переводят богослужебные книги на славянский язык и заводят славянские церковные службы. Эта реформа в стране, где Евангельское учение излагалось и все церковные службы совершались на чужом непонятном латинском языке, производила на народ освежающее впечатление и зарождала в нем первые ощущения самосознания. В житии Кирилла прекрасно выражено цивилизующее значение этой новой реформы: «Бог же возвеселися о сем, дьявол же постыдеся». Солунским братьям приходилось бороться с теми, в коих вселился этот исконный враг всего доброго, с архиереями, иереями и их учениками, которые утверждали, что славянский язык недостоин прославления Бога и что Господь избрал только три языка, еврейский греческий и латинский, на которых следует достойную славу Богу воздати. Вместе с тем они старались вырвать с поля крестьянской жизни корни суеверных заблуждений и пороков, в селах и деревнях, и сеяли в них семена Божественного слова.

Около 4-х лет подвизались братья в Моравии и вот затем они отправляются в Рим, продолжая на пути горячую борьбу с пилатниками и триязычниками.

Не даром конечно в Рим они привезли не только мощи св. Климента, но и славянские переводы священных книг, должно быть, Псалтири и Евангелия. Совершенно понятно, почему Рим с необычайным торжеством и ликованием встретил мощи одного из первых преемников св. Петра, самим апостолом избранного в папы. Этими мощами пантеон римских первосвященников, начавший пополняться с VI века, непосредственно связывался с веком апостольским. Но как объяснить то уважение, какое оказали в Риме славянскому переводу Св. Писания и вместе славянскому богослужению? Папа возложил этот перевод на св. алтарь церкви св. Петра, по другим же преданиям в церкви св. Марии, иже нарицается Фатань, причем совершена была литургия как бы для его освящения. Затем папа повелел посвятить епископам Формозу и Гавдерику славянских учеников в пресвитеры, дьяконы и чтецы и вот славянские священнослужители совершают литургию на славянском языке в церкви св. Петра, а на другой день в церкви св. Петронилы, на третий в церкви св. Андрея и наконец над гробом великого вселенского учителя апостола Павла. Весь этот почет оказанный славянскому языку и богослужению стоит в совершенном противоречии с римским правилом, освященном веками, начиная с VII столетия, в силу коего, как мы выше сказали, лишь три языка еврейский, греческий и римский считались быть достойными языками церкви. Трудно примириться с мыслию, чтобы весь этот почет был оказан для выражения признательности Кириллу за принесенные мощи Климента. Римская церковь не умеет жертвовать своими принципами в угоду какого бы то ни было частного лица или в уважение какого бы то ни было частного случая. При том же в Риме была целая партия людей, с епископами во главе, которая была открыто недовольна славянским богослужением; сам же папа Адриан II, при котором все это происходило, был человек крайне слабый и нерешительный. Едва ли не единственным объяснением такого почета славянскому языку и богослужению может служить предположение, что солунские братья представили Риму славянский перевод не как свой личный труд, а как перевод изстаринный, вывезенный ими из той же страны, откуда и мощи св. Климента, из среды того же славянского народа, которому проповедывал он Христово учение. Невольно возникает догадка не были ли священные книги, Псалтирь и Евангелие, представленные ими в Рим, написаны теми, «Русскими» письменами, какие нашли они в южных пределах России.

В дошедшем до нас послании папы Иоанна VIII о славянских письменах говорится, что они только вновь найдены, вновь открыты некиим философом Константином (Sclavonicas litteras a quondam philosopho Constantino repertas); в другом же подобном памятнике употреблено еще более наглядное выражение, что они были найдены (inventas); эти выражения, могут быть понимаемы не в смысле измышления, изобретения Кириллом новой азбуки, но только в смысле счастливой находки уже издавна существовавших славянских письмен. Лишь в более поздних и притом болгарских преданиях говорится, что святые братья изобретают, измышляют письмена (existimant). При таком воззрении Рима на приведенные Кириллом и Мефодием священные славянские книги, становится понятным и то уважение, какое им оказано в Риме. Быть может, это были те книги, по которым совершалась служба в церкви, по Римским же преданиям, устроенной в честь св. Климента потружением самих ангелов; быть может, это были книги того самого народа, за проповедь коему Христовой веры он заживо погребен был в волнах бурного Евксина. Так могло представляться Риму в эти восторженный минуты. По крайней мере мы видим, что партия враждебная церковному употреблению славянского слова, во главе с епископами, на это время как бы замолкла; папа возлагает славянские книги на престол св. Петра, как бы воздавая новую честь тому же св. Клименту.

Раз Славянский перевод приветствован был в вечном городе и возложен был папою на алтарь св. Петра, нельзя уже было потом низвести его в разряд языком, варварских народов. Право славянского слова на подобающее себе место в ряду культурных языков раз навсегда завоевано. Победа его над предрассудками греко-римского мира уже совершилась.

Но чествуемые славянские апостолы не тем только упрочили в истории успех своего великого дела, что дали нам славянские письмена и переводы священных книг, но главным образом тем, что они оставили по себе школу учеников, проникнутых их православным мировоззрением и считавших долгом своей жизни неуклонно продолжать столь блистательно начатый ими подвиг просвещения славянских народов.

Со смертью Мефодия, гласит болгарское предание, ересь высоко подняла свою голову и ликовала, считая слово Мефодия «сгнившим и умершим». «Мефодий еще жив отвечали ученики его; он духовно с нами присутствует, он с нами беседует, он нас укрепляет». Сигналом решительной борьбы был выдвинут догматический вопрос об исхождении Св. Духа.

Ученики Мефодия стояли на основе греческого учения великих вселенских учителей и заявляли свою веру в Св. Духа, исходящего от Единого Отца. Ересь проповедывала об исхождении Его и от Сына. Разделение церквей еще не совершилось, но в решении этого вопроса обозначилось ясно. До какой степени это восточное учение было нестерпимо для западных учителей, видно из того, что во время прений они зажимали себе уши, кричали, и готовы были поднять руки на учеников Мефодия, чувствуя бессилие своего слова и стремясь подавить несносное для них греческое учение. И какое слово, скажем воззванием болгарского предания, может изобразить то, что сделала затем злоба против восточного учения? Решение вопроса совести представлено было Моравскому властодержцу, человеку, по собственным его словам, совершенно чуждому какого бы то ни было понимания богословских истин. На греческое учение был накинут политический характер и ученики Мефодия были выставлены людьми, которые готовят возмущение и могут восстать против законной власти. Не трудно догадаться, на чьей стороне, при таких постыдных средствах, должно остаться победа; догматический вопрос и дело преемников Кирилла и Мефодия покончили моравские солдаты, которые отвели их в придунайские земли и как людей обреченных на вечное изгнание пустили на все четыре стороны белого света.

Не будем омрачать нашего светлого настроения изображением горнила искушений ими пережитых в это время, и чаши страданий, ими испитой и остановимся лишь на более отрадных страницах их великой просветительной деятельности.

В Болгарию устремился дух их, в Болгарии они нашли успокоение. Сострадательный князь Борис-Михаил не только их приютил, но и открыл полный простор для их апостольских подвигов. В его теле, одетом в цареградскую порфиру, жила и душа предрасположенная к греческому учению. При подвигах учеников Мефодия он совершил всенародное крещение Болгарской страны и опоясал ее семью соборными храмами, возжегши в ней, как выражается болгарское предание, как бы семисвещный светильник христианства. Скоро наступила потом еще более славная Симеоновская эпоха в истории славянского просвещения. И если царь Борис, при содействии учеников Мефодия, крестил Болгарию водою и духом, то царь Симеон насадил в ней греческую образованность, осветив греческую книгу для своего народа лучами родной мысли народного слова. И что это были за дивные мужи, эти ученики Кирилла и Мефодия, просветившие болгарский народ подвигом своей жизни! Вот пред нами Горазд, благородный муж Моравской страны, знавший в совершенстве греческий и славянский языки, которого добродетель Мефодия даровала кафедре, а злоба еретиков, низведши с кафедры, лишила ее достойного украшения.

Вот пред нами Климент, первый епископ Болгарский, которого сам внешний вид внушал к нему величайшее уважение и у которого была чудная душа, горевшая к славянской церкви любовью к ней Кирилла и Мефодия. При устройстве ее он не давал сна своим очам и веждам своим дремания. Дверь его была отверста для всякого бедного и странник не ночевал у него за воротами. Он был новым Павлом для новых коринфян – болгар. Для неопытных священников он составил на все праздники поучительные слова, простые и ясные, понятные и для самого простого болгарина. Все, чем украшается церковь, предано им своей пастве. «Ты любишь правила жизни преподобных отцов? Найдешь это обработанным на болгарском языке премудрым Климентом. Ты ревнитель песнопения – и желаешь изливать благочестивые чувства? Для тебя написаны им в честь многих святых и Богоматери молитвы и благодарственные песни. Так изображают его пред нами болгарское предание.

Вот новый ученик Мефодия – Константин, пресвитер болгарский, оставивший нам в славянском переводе «слова на Ариан Афанасия Александрийского и Сказания евангельские в неделях всего лета» избранные из Златоуста и других отцов церкви, с своими предисловиями и послесловиями. Этот последний труд – замечателен для нас и по мыслям и чувствованиям проповедника и по историческим указаниям, как на его собственную деятельность, так и на состояние и обстоятельства его слушателей.

За ним является на поприще просветительной деятельности не менее знаменитый ученик Мефодия Иоанн Экзарх Болгарский; он сочиняет рассуждения о шестидневном творении мира, слово на Вознесение Господне, и переводит на родной язык богословие Дамаскина и его философию и его грамматику. Вслед за тем на том же поприще выступает болгарский пресвитер Григорий; он перелагает на родной язык творение Амартола – историю церковную и гражданскую. Симеоновская эпоха – не даром называется золотым веком славянского просвещения. Сам «книголюбец» царь Симеон, избрав лучшие слова Златоуста для своего народа, издал их в свет под названием «Златоструя».

Мы намеренно отмечаем эти творения, оставленный нам школою славянских первоучителей, чтобы сосредоточиться на мысли о том, как же должен быть богат славянский язык, в котором сразу нашлись термины и слова для выражения богословских истин, выработанных вековою жизнию и борьбой христианского греко-римского мира!

Знания исторические, философские, естественные, дошедшие до нас в переводах этой школы представляют не менее изумительную картину этого, богатства и разнообразия родной славянской речи.

Опасаясь утомить ваше просвещенное внимание, я не буду приводить пред вами, примеров вводящих в сокровищницу этого богатства, но укажу лишь на то, что значение этого факта ясно чувствовалось и сознавалось в среде самих учеников славянских апостолов. Славянский язык оказался способным воспринять образованность греко-римского мира – и славянский народ поступил чрез то, в силу своего исторического права, в семью европейских христианских народов. Это сознание прекрасно выразил болгарский пресвитер Константин, когда говорил своим слушателям: «Не Греци бо точию обогатишася отцем сим (Златоустом), но и Славянский род наш, который, казалось, уже был попран всеми».

Но все апостольские подвиги Кирилла и Мефодия, все просветительные труды их учеников, вся болгарская образованность, созданная их школой, совершились как будто для того, чтобы перейти в душу и историю славянского народа более юного, более мощного и крепкого, того народа, который искони назывался Русью. Не идея всеславянского единства, в коей ищут спасения другие славянские племена, не политические страсти, коими движутся иные народы, вызывают в нас благоговейное чествование славянских апостолов. Их великое дело было пережито нами в нашей собственной истории – в русской мысли, в русском чувстве и русском подвиге. С каждым периодом нашей истории их образы и лики все ярче и ярче выступали в общественном сознании. Их помнила, им молилась, их чествовала и Русь киевская и Русь монгольская и Русь московская.

Во все эти эпохи, наша история отражала в общественной жизни разные стороны христианства и своим прогрессивным движением обязана лишь славянской грамоте и книге, данной нам славянскими апостолами.

Киевская Русь – была эпохою познания христианства. Я не буду говорить о том, что явившаяся к нам болгарская письменность – стала основою литературного языка, который при воздействиях на него великорусского и малорусского наречий, переродился в самостоятельный язык славяно-русский; я не намерен распространяться и о тех киевских мужах, хитрых книгами и учению, которые создавали у нас новые переводы с греческого и положили основание киевской литературно-повествовательной школе. Я желал бы в данном случае остановить ваше просвещенное внимание лишь на том всенародном впечатлении, которое произвела на тогдашнее общество – вновь появившаяся, для всех доступная и всем понятная христианская книга, которую можно было и слышать в храме в читать у себя дома. Я просил бы вас, достопочтенные мужи науки отрешиться на минуту от того понятия, которое мы имеем о книге. Книга – в то время – была своего рода чудом, более изумительный, чем в наши дни телеграфы и телефоны. Глядит человек в книгу – и знает, что было в минувшие века, как должен смотреть человек на самого себя, как он должен жить и действовать и что последует за его гробом. Книга явилась внезапным светом который разом дал почувствовать обществу его нравственную слепоту, и с этой минуты – неграмотный человек стал на Руси – человеком темным. Книга – это была мудрость, пред которого казались ничтожными все хитрости языческих волхвов и мудрецов. Книга – это были глаголы самого Бога и кто ее читает, тот беседует с Самим Господом. Если мы наглядно представим себе эпическое сознание тогдашнего киевского общества, тогда для нас станет ясно, почему христианство в тогдашнюю эпоху сказалось – в образе Софии, в образе мудрости. Без сомнения, под воздействием этого образа, в Киеве и Новгороде созидаются соборные храмы в честь св. Софии. Эти храмы, как и святыя книги, давали язычникам видеть, где является истинная Божественная мудрость. Понятным для нас становится и то, почему самая София – в древнейшем ее образе писалась в форме «книги», лежащей на престоле. Книга и Божественная мудрость отождествовлялись в сознании В этом то образе «книги» кроется первый возбудитель русского духа к свету и образованию. Он – этот образ, увлекал любознательную мысль к списыванию и переписывание святой и понятной для всякого книги в первые годы появления христианства на Руси При таком благоговении к книге, как истинной мудрости, естественно ожидать, что киевская Русь не забудет и того, кто дал ей эту родную книгу, и в лице его восхвалить истинную мудрость. И на наш взгляд, житие св. славянского апостола Кирилла, в той обработке, в какой оно дошло до нас, есть произведение киевской Руси XII века и, по основной своей мысли, есть ничто иное как похвала мудрости.

Житие это написано на основании древнейших письменных источников, из коих некоторые указаны в нем самом, но автор заметно пользовался этими источниками, применяясь к основной своей мысли, и брал из них только то, что относилось к характеристике Кирилла, как философа. Слово на день открытия мощей Климента, которым, по собственным словам он пользовался, как теперь уже достаточно доказано, написано в Херсонесе и херсонитом. Прения Кирилла с хозарами и жидами наполнены притчами и изречениями, в таком же роде, как и в некоторых других произведениях XII в. Встречаются эпические обороты, бытовавшие в языке литературно-повествовательной киевской школы, в роде следующего: не на всех ли идет дождь и сияет солнышко или же: «собрашася, яко враны на сокола» честь дедняя внук в смысле потомка и т. п. Но самым главным доказательством русского происхождения жития Кирилла служит внутренняя связь его основной темы с мудростью, которая была выражена в соборных храмах Софии в Киеве и Новгороде, воплощалась в иконных изображениях, и была тем основным образом, в котором мыслилось христианство в народном сознании – в противоположность хитростям и волхвованию языческих жрецов. Вот 7-ми лет Кирилл видит сон и рассказывает его отцу и матери: видел он, как стратиг собрал перед ним девиц и предложил ему выбрать себе в подруги ту, которая ему нравится; осмотрев всех, он заметил одну, краснейшую всех, с светящимся взором, украшенную монистами, златом и бисером, звали ее София – сиречь мудрость – и он избрал ее в подруги жизни. Выслушав его рассказ родители сказали ему: рци же премудрости: сестра ми буди, а мудрость знаему себе сотвори, сияет бо премудрость паче солнца; если ты возмешь ее в подружие себе, то избавишься от многого зла. В Солунской школе среди своих сверстников он казался уже «дивом». Желая глубины премудрости, на стене он написал похвалу Григорию Богослову и в ней молил он его быть своим «просветителем и учителем». Отправляясь в цареградскую школу, он также творит молитву ко Господу, «да даст ему вскрай сущую у него премудрость», такую же, какую имел царь Соломон. Вскоре проявил он и обладание этою мудростью. Логофет спросил его однажды: Философе! хотел бы я знать, что есть философия? Он отвечал ему, хитрым разумом: философия есть разумение вещей Божеских и человеческих и учит тому, как приближаться к Богу. Все дальнейшие прения его с агарянами, хозарами и жидами, наполняющие главную часть его жития – представляют лишь разнообразный формы проявления его мудрости и характеризуют его как философа, который «сиял яко солнце лучами приточными». И так, в главном и преобладающее содержании, житие Кирилла, в дошедшей до нас подробной обработке – на наш взгляд, есть произведете киевской Руси, чтившей христианство в образе священной книги и покланявшейся ему, как Софии, произведение написанное в похвалу мудрости в лице того, кто дал нам святую – дорогую книгу.

В киевской Руси, как и в среде непосредственных учеников солунских братьев, ясно чувствовалось и сознавалось, что значило иметь богослужение на родном славянском языке. «И ради быша Словени, писал Нестор, яко слышаша величие Божие своим языком». А словенский язык и русский одно есть.

В этом его голосе для нас слышится радование всей киевской Руси. Имя первоучителя было занесено в святцы Остромирова евангелия: это значит, что было и церковное празднование в честь его в киевской Руси. Самое крещение Руси предание спешило связать с дорогими именами славянских апостолов. По некоторым спискам летописей философ Константин учит св. Владимира православной вере и вразумляет его, показывая ему картину «страшнаго суда».

Иначе сказалось значение родной и святой книги для Руси монгольской. Если в Киевскую эпоху она пробудила русскую мысль и направила ее в истинной мудрости, то в период монгольский она содействовала развитию в русском сердце христианского чувства. Явилась сила вражья, сила несметная, сила татарская; под нею погибла горделивая, удалая киевская Русь богатырская. Тяжелая настала година; среди вековой истомы и лютых мучений – хлеб не шел в уста и самая земля восстонала; отцы и матери плакали, зря своих чад разбиваемых и умерщвляемых; рыдали и чада о разлучении родитель своих; и не бысть помилующего, ни избавляющего, ни помогающего.

Это безысходное, отчаянное положение превосходно выразил сам народ в одной из своих песен:

«Зачем мать сыра земля не погнется,

Зачем она не расступится?

От пару было от конинаго,

А и месяц – солнце померкнули,

Не видать луча света белого.

А от духа Татарского

Не можно нам крещеным живым быть».

Со страхом и трепетом заносил на свои хартии летописец описание этих страшных событий и в отчаянии воскликнул: о, Господи помилуй!

Горе усиливалось сознанием, что все сие бысть за грехи наши, и гроза и страх и трепет за беззакония наша.

Жестокость и грубость врагов, тяготевшая над Русью целые века, готова была исказить самую нравственную природу русского человека.

И если Русь святая спаслась и не погибла, под гнетом этих ужасов и отчаяния, если русский народ не совершенно загрубел, и, среди повсюдного варварства, не одичал, не потерял человеческого образа, то всем этим обязан церковным песнопениям, которые раздаваясь в понятном для него слове, прямо падали на душу и смягчали его тяжелые чувства упованием на силу Божью, наполняли его сердце милосердием Христа, и направляли его к любви, состраждущей и соучаствующей в своем ближнем. И что в самом деле могло пролить на Руси, среди огне-кровавого ее испытания, более светлый луч надежды, как не церковные песнопения, вроде: С нами Бог! «Разумейте языци и покоряйтеся яко с нами Бог; аще бо паки возможете, и паки побеждени будете, яко с нами Бог?» И кто найдет вернее пути к успокоению своей совести, чем те, которые предлагаются в церковных песнопениях? У всякого ли достанет крепости дойти до нравственных истин путем внутреннего образования? И что сильнее может воздействовать на сердце и возбудить в нем сожаление к страждующему человечеству, как не дух церкви, выражаемый в церковных песнопениях? Вот почему в монгольский период у нас появилось так много храмов. Благодаря богослужению на родном славянском языке, народ скоро понял, что для той скорби, которой не в силах он рассеять ни в лесах темных, ни в полях чистых, он встретит утешение лишь в святом храме, в молениях церкви и ее песнопениях, которые то возводят его на небо, то низводят его в глубину его собственной совести. В развитии церковного обряда, церковь в этот период ступала вперед. Так, в богослужение в честь Бориса и Глеба введены были паремии, составленные в честь их из летописных сказаний; молитвы Кирилла Туровского также были внесены в богослужебный сборник скитских молений. Не удивительно, если в это время появилась у нас и молитва, с именем Кирилла философа, учителя словеном и болгаром, иже греческую грамоту на русскую преложи, скитского покаяния.

В этой молитве есть воззвание ко Господу, «да обратит Он поганых в христианство, да и те будут наша братия и приимут св. крещение, да пощадит Он сущих в горцей работе у зла Государя и да не осудит крестьян своих в муку вечную». При мысли о злых ворогах, износятся из сердца немилосердые им проклятия: «буди им путь темен и ползок, и Ангел Господень, погоняя их сопнет нозе их и руце и уста их да заградятся; да возвратятся вся злая на выя их, яже на ны помышляху; буди же на них студ и ненависть – в чести место, и туга – в радости и веселия место; за теплоту же им лютая студень и за хлад огня пламень и углие горящее в сердце их; да будет же им страх и трепет – в храбрости и ярости место; да обрушится на них стеною злоба их и пади на них тьма не просветимая». Но среди этих ветхозаветных зложеланий заклятым ворогам, в этой же самой молитве сказывается и глубоко-христианское любящее и всепрощающее сердце. «Дай же, Господи, милость всем, иже ненавидят меня, или поругают ми ся, или укоряют мя и иже всегда творят мне зло; призри на вся враги моя, сотвори я светлы и кротки, да поживут всегда в смирении; и посли им благодать свою и вечной славы сподоби я. «Но всего поразительнее в этой молитве выражена христианская любовь, сожалеющая, состраждущая, та любовь, которая составляет существенную черту евангелия и сам дух Христовой церкви. «Помяни Господи вся крестьянские грады и совокупи их, милостивый Боже! Помяни всех плавающих по воде и в путех ходящих и всех страждующих подобным делом. Помяни, Господи, всякую нищету, сирот и вдовиц, печальных и плачущих и жаждущих. Помяни Господи одержимых тяжкими болезнями и люто скорбящих и сердцем болящих и уязвленных стрелами греховными. Помяни Господи сущих в изгнании и в заточении и в горце работе у зла Государя пребывающих. Помяни Господи нагих и голодных, неимущих промысленника никакого же, но ты сам, Господи буди им промысленник и утешитель; излей каплю в сердца их из Твоего животворящего Духа, да будут ею услаждаеми, славяще Твою благостыню да не в худе истлеют!»

Молитва эта составлена на основании одной из молитв Кирилла Туровского и вполне выражает те христианские чувства, который народились в русском сердце благодаря воздействию церковных песнопений – в эпоху злого господства заклятых ворогов. Только родное славянское слово, их воплощавшее, могло прямо и непосредственно переливать в душу подобные чувства и создавать в грубых язычниках христианское сердце.

Молитва эта в других списках надписывается именем Златоуста, но для нас всего важнее то, что наравне с авторитетом этого великого отца и вселенского учителя – ставился у нас и авторитет славянского апостола, и русская молитва усвоялась не только Златоусту, но и св. Кириллу.

В эпоху монгольской Руси имена славянских первоучителей также, как и в киевский период, заносились в святцы и значит им совершалась служба.

Но если в эпоху монгольского ига, славянская священная книга перелила в народное сердце христианские чувства и воспитала его в уповании и любви, сожалеющей и состраждущей, то в эпоху московской Руси она научила народ аскетическому подвигу. И если тогда имели главное значение славянские песнопения, то теперь выступили с преобладающею силою «Жития святых». Уроки практическая христианства в этих последних для грамотного люда предлагались в самих опытах и действовали на воображение. Правила, кои в отвлеченном виде могут понимать лишь только немногие, привыкшие к рассуждению, здесь представлялись со всею увлекающею силою в живых примерах. В темных лесах и дебрях, среди финских населений, появились носители веры, и даже в таких местах, где не ступала нога человека. С молитвой на устах и крестом в руках – эти отшельники – выступили против лешей силы, обитавшей в тех местах и пугавшей народ своими страхованиями. Выстроив часовню и келью они своими подвигами стягивали разрозненное население, своими порядками обучали их правильным формам гражданственности и своими книгами вносили в них свет христианской истины. Эти отшельники не были восточные анехореты в роде древних ферапефтов, это были большаки-настоятели и устроители безженного общинного хозяйства. Пустыни, бывшие прежде жилищами бесовскими, наполнялись градами, как выражается церковь, богоподобными и душеполезными. Я не буду распространяться об их значении для русской колонизации и культуры. Замечу лишь только то, что это были нравственно-властные общины сослужившие громадную службу Московскому государству. Не даром Дмитрий Донской, как государь мудрый, ценил значение этих людей и со многими из них стоял в связи и дружбе, беседовал с ними наедине, и так долго, что даже придворные дивились. Глухие населения, на окраинах Руси, с благоговением глядя на этих светильников, с уважением относились и к Московскому самодержцу, – и вместе с ними душою тянули к Москве. Северная земля наполнилась русскими вифаидами и создалась за тем русская агиобиография, дорогая не только для истории нашего нравственного напряжения, но и для разумения помыслов и чувств древнерусского общества. Детская вера простодушных людей установила особенные благоговейные отношения между обителью святого и окружающим ее населением. К чудотворному гробу приносили свои телесные и душевные недуги, люди всех сословий тогдашнего общества и все подобные лица являются людьми, нуждающимися в духовном руководительстве и авторитете. Хорошо было в тогдашнем монастыре изучать общество, из которого постоянно приливали сюда самые интересные в психологическом и общественном отношении представители его; какие интересные черты духовной жизни того времени можно уловить, прислушавшись у чудотворного гроба простодушной откровенной исповеди, какую творили, кланяясь пред гробом или какая-нибудь крестьянская жена или земледелец! И житейские несчастья и думы верующей души, и самые некрасивые нравственные недуги и материальные грубые желания – все это вскрывалось пред гробом чтимого подвижника, все это повергалось пред ним, возлагалось на его дерзновение к Богу и молитвы. Кто умеет не презирать психологической жизни на первых ступенях ее развития, тот в этих кратким, повестях о чудесах уловит не одну сокровенную черту нравственная облика древнерусского человека и подметит не одну главную основу духовной жизни древнерусского общества. Таково значение в русской исторической жизни отшельничества, как нравственного подвига и повестей о русских чудодейственных мужах.

Благодаря политическим событиям на востоке – Флорентийской унии и падению Царяграда – сонм многочисленных св. пустынников и вера в них народа развили убеждение, что Русь есть наследница греческого православия: «два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быть».

При всех этих церковно-исторических событиях – имена славянских апостолов не могли быть забыты. Но они должны были представляться уже в иных ликах, чем в киевской и монгольской Руси. Нам известен один образ с надписанием на нем «Собор Русских святых». В ряду русских ликов на первом месте здесь начертаны лики Кирилла и Мефодия. Они таким образом являются в сознании московской Руси, как началовожди нравственного пустынного подвига. В четь-минеях макарьевских, имевших задачей совместить все греческое наследство, усвоенное славянским миром, собрать все книги, чтомыя на св. Руси, помещены были и жития славянских апостолов.

Кроме известных уже списков их житий, в настоящее время, вновь открыто в разных монастырях и пустынях,– не мало других – подобных списков. В Сборники заносились «Притчи св. Кирилла», из коих некоторые были уже знакомы «Даниилу Заточнику». В «подлинниках» указывались образы написания их святых ликов. Во множестве святцев означалось празднование им с краткими их житиями. Все это свидетельствует о том, что в разных северно-русских монастырях и пустынях совершалось в честь их богослужение.

Но вот наступила эпоха обновления русской жизни при посредстве усвоения западной образованности. Церковные исправления произвели в народных массах смущение умов – и образовался церковный раскол. Раскол стал за старый обряд, за старую книгу и букву. Покойный наш историограф С. М. Соловьев – с благоговением произношу самое имя – в этом зарождении старообрядства усмотрел крепкий народный устой, говоривший историку, что русский народ способен был воспринять в себя самостоятельно эту западную образованность, и что она не в силах была подавить его и обезличить. Весь ХVIII век был лишь блистательным подтверждением взгляда незабвенного историографа.

Верхний класс общества, оторвавшийся от исторических преданий, во внешнем и внутреннем укладе жизни, оказался не столько русским, сколько иностранным. Русское слово было изгнано из знатных покоев и предоставлено было лишь служащим людям. Древнерусская письменность была забыта и вся любознательность была направлена к иностранной литературе.

Но среди этих людей, которые от нас вышли, но с нами не были, в кругу ученого мира шла серьезная и неутомимая работа русской мысли, самостоятельно усвоявшей западную образованность. Создалась на Руси строгая наука; развилась литература и наконец русское слово в наш век творческим гением возведено было в перл художественных созданий.

Рядом с этим процессом научного и литературная развития – шло иное течение русской мысли в письменности раскола. Отстаивая историческую законность своего существовать, он не переставал носить уважение к памятникам древней Руси и основывал на них свои условные мнения и обряды.

И вот мы встречаемся с любопытнейшими фактами в новейшей истории русской литературы. Открывается «Изборник Святославов» и граф Румянцев и Карамзин и Оленин и другие ученые этому открытию радуются, а между тем этот самый Изборник – упомянут был в «Поморских ответах» еще в 1722 году поданных Св. Синоду, где прямо указано было и то, в каком месте он хранится. Отыскиваются в наше время в Патриаршей библиотеке так произвольно названные «Поучения на воскресные дни Константина пресвитера болгарского», а между тем они упоминаются в старообрядческом «сочинении о разнствах древней и новой церкви», первой половины ХVIII в., где приведено и древнее заглавие этого памятника «Сказания Евангельская в неделях всего лета».

Православная русская церковь, робко ступала вперед, и легко поддавалась в своих узаконениях государственному направлению. В виду указанных течений жизни не удивительно, если в течении всей новой истории – имена славянских первоучителей были выключены из святцев и богослужения в честь их не совершалось. Лишь в старообрядстве, продолжавшем писать и переписывать свои книги Кириловским уставом и полууставом – хранилась их память и заносима была в святцы и подлинники.

С развитием историко-археологических интересов в текущем столетии и с пробуждением славянского самосознания русская мысль вновь обратилась к изобретателям славянской азбуки – и вот святые апостолы Кирилл и Мефодий – в наши дни стали у нас предметом строгой науки и мы теперь уже можем сказать, что не только нигде не сохранилось такого множества списков их житий, как у нас на св. Руси, но и не в одной стране нет такого богатства капитальных трудов о них, каким располагает Русская наука.

Святая и православная отца и учителя! свыше силу подадите нам, да любовь вашу лобызающее, достойнии наследницы труду ваю обрящемся.