Сироты

Тебе оставлен есть нищий,

сиру Ты буди помощник!

Пс.9:35.

Бесприютное, безродное дитя! беспомощный малютка – круглый сирота! Сколько жалости ты возбуждаешь одним видом своим! Казалось бы, чье сердце не тронется несчастьем твоим? Какая душа христианская не поболит о тебе? Подумать бы только: сколько слез ты прольешь, одному Богу видимых! сколько и голода, и холода, и всякой нужды натерпишься ты!..

Да, друзья мои, тяжел крест нищеты: но нищий еще может добыть себе хлеба кусок; если он в силах он поработает, не в силах – он знает у кого и где и что выпросить. А безродный малютка-сиротка трудиться не может, просить не умеет, и томимый голодом лишь плачет где-нибудь за чужим углом! У нищего есть хоть темный и грязный, но свой уголок, там в пору ночную он голову склонит и отдых найдет: a бесприютный малютка-сиротка иногда не знает даже, где отогреть окоченевшие члены свои!.. Но если бы и был y него дом родительский, что он стал бы делать с ним без добрых людей? Неприветливо смотрели бы на него опустевшие стены, некому приласкать его бедного, некому обогреть, накормить, позаботиться... Всем он чужой, никому не нужный, для всех – лишний человек! Видал я, говорит один писатель, дряхлых стариков, покрытых сединами; они измучены были бедностью, y них не было иного друга и сподвижника на грустном пути жизненном, кроме нищенского посоха, но и эти бедные люди утешали себя хоть тем, что говорили: «что делать? нам не долго уж остается на свете жить! Там отдохнем, когда Бог грешные кости приберет»... A несчастный малютка-сиротка еще только жить начинает, он не может иметь и такого жалкого утешения! Одно – одно y него утешение: плакать, обнимая дорогую могилу, скрывающую прах милых его сердцу родителей, но кто пожелает себе такого утешения?!

Правду говорит пословица: в сиротстве жить – слезы лить; нет такого дружка, как родная матушка; все на свете можно купить, кроме отца с матерью! Как на солнце тепло, так при отце с матерью хорошо, и что пчелки без матки, то малые безродные сиротки без родителей! Нет y них заступника между людьми: кому вздумалось, тот и может обидеть их, если только Господа Бога не побоится... Не правда ли, друзья мои: ведь часто так и бывает в жизни́?.. Кто же не знает, что иной раз даже те, кому ближе всего бы позаботиться о сиротах бесприютных, покидают их?.. Но что говорю – покидают? Прежде оберут у них все их сиротское достояние, а потом и выбросят их самих на улицу!.. О, Господи – Господи! Как больно думать, что это делается среди нас, христиан православных, слову Твоему верующих! Ты заповедуешь нам во святом слов Твоем: всякие вдовы и сироты не озлобите (Исх.22:22), а мы и рады тому, что заступаться за сироту некому. Ты говоришь: буди сирым яко отец (Сир.4:10), в стяжание сирот не вниди (Притч.23:10), а мы готовы обобрать сироту до нитки, благо он не сумеет пожаловаться!.. Но нет, друзья мои, ошибается тот, кто думает, что за безродного сироту заступиться некому; есть у каждого сироты Заступник. Посильнее нас грешных: и если мы не хотим принять к сердцу его несчастье, приласкать его скорбного, помочь ему беспомощному, защитить его беззащитного, то этот Помощник и Покровитель возьмет его под Свою защиту всесильную! Бог – Сам Господь Бог есть отец сирых и судья вдовиц (Пс.67:6). Ему оставлен есть нищий, Он сиру помощник (Пс.9:35), Он никогда не презрит молитвы сирого! (Сир.35:14). Сироты дети Божьи: сирый да вдовый плачут, говорит пословица, а за них Сам Бог на страже стоит! Слышите ли Его слово грозное; приду к вам с судом и буду свидетель скор на того, кто обижает вдов и сирот! (Мал.3:5). Аще злобою злобите Я, и возстенавше возопиют ко мне слухом услышу глас их, и разгневаюся ярости, и побию вы мечем, и будут жены ваши вдовы, и чада ваши сироты! (Исх.22:23–24)... О, как страшен суд Твой, Господи! И не мимо идет слово Его, возлюбленные! Вот, например, что рассказывает Святитель Симон, Епископ Владимирский, в Киево-Печерском «Патерике».

«Были два человека из знатных граждан Киева – Иоанн и Сергий. Были они друзья между собою и заключили союз духовного братства. Спустя много лет разболелся Иоанн; a y него оставался пятилетний сын, Захария. Вот больной призвал игумена и отдал ему все свое имущество для раздачи маломощным: a сыновнюю часть, тысячу гривен серебра и сто гривен золота, дал Сергию, и самого малолетнего сына своего, Захарию, отдал на попечение другу своему, как брату верному, и завещал ему: «когда возмужает сын мой, отдай ему золото и серебро». Когда стало Захарию 15 лет, захотел он взять y Сергия золото и серебро отца своего. Сергий же, уязвленный диаволом, задумал приобрести богатство, и жизнь с душою погубил. Он сказал юноше: «отец твой все имение отдал Богу. У Него проси своего золота и серебра: Он тебе должен; может быть и помилует. A я ни твоему отцу, ни тебе не должен ни одной златницы. Вот что сделал с тобою отец твой своим безумием! Все свое имущество роздал в милостыню, a тебя оставил нищим и убогим». Выслушав это, юноша-сирота стал тужить о своем лишении и стал молить Сергия, чтобы он хотя половину отдал ему, a другую пусть бы себе оставил. Сергий же жестокими словами укорял отца его и его самого. Захария просил третьей части, даже десятой. Наконец, видя, что он лишен всего, сказал: «приди, поклонись мне в Печерской церкви, пред чудотворной иконой Богородицы, где ты вступил, в братство с отцом моим». Тот обещался. И поклялся он, что не брал тысячи гривен серебра и ста гривен золота, хотел поцеловать икону и не мог приблизиться к ней: пошел к двери и вдруг стал кричать: «святые Антоний и Феодосий, не велите убивать меня этому немилостивому, и молитесь госпоже Пресвятой Богородице, чтобы Она отогнала от меня это множество бесов, которым я предан. Пусть берут золото и серебро: оно запечатано в моей клети».. И страх напал на всех. Послали в дом к Сергию, взяли сосуд запечатанный, и нашли в нем две тысячи гривен серебра и двести золота: так, удвоил Господь подателям милостивым. Захария же отдал все деньги игумену Иоанну, чтобы употребить их, как хочет: сам же постригся в Печерском монастыре, где и жизнь кончил».

Что было потом с несчастным Сергием, остался ли он жив или умер тут же, святитель Симон не говорит; да и нет нужды нам знать о том. Напечатлеем лучше в своем сердце урок, какой преподает эта история. Сама Царица Небесная, ведь Она – матерь милосердия, усердная заступница всех грешников, не потерпела, чтобы обидчик сироты не остался без наказания! Она отвратила лице Свое от жестокосердого клятвопреступника, и вот его окружили полки демонов... Не обижайте же сирот! Сироты дети Божьи! Сам Господь Отец сирых поручает сирот нашему попечению, нашей любви: сирым буди яко отец (Сир.4:10), говорит Он, значит за них, мы будем отвечать так же, как за наших собственных детей. Приютим сироту безропотного, приласкаем, обогреем, накормим безродного, будем ему вместо отца и матери, и Господь благословит нас благословением небесным за это великое дело любви христианской. Апостол говорит: аще кто о своих, паче же о присных, – о присных в вере (Гал.6:10), не промышляет веры отверглся есть: и неверного горший есть (1Тим.5:8), то есть: кто о близких по вере не заботится, тот хуже неверного! А кто из ближних наших нуждается в нашей помощи и попечении больше малютки-круглого сироты? Не даром и наша пословица говорит: не строй церкви, пристрой сироту, не подавай за ворота, коли в доме есть сирота! И церковь построить, и нищему подать – дело хорошее, но если уж не под силу тебе в одно и то же время и на церковь жертвовать и милостыню подавать, и сироте помогать, то лучше оставь и церковь, и милостыню твою и помоги сироте бесприютному!

В убогой хижине жила крайне бедная семья, питавшаяся скудными ежедневными заработками. Появившаяся холера навестила и этих несчастных и отняла у детей отца и мать. Сироты не перенесли такого тяжкого удара и только немногими днями пережили своих родителей. Одна лишь несчастная осталась, но и она просила Бога о смерти. Ломая руки, заливаясь горькими слезами, бесцельно бродила она по своему убогому дворику, не будучи в состоянии ничего есть и ничего не желая, кроме одной смерти. А смерть все не приходила. Тогда сирота решила сама покончить с собою в волнах реки, которая протекала всего лишь в нескольких верстах от села. К ней-то на заре и устремилась несчастная, пока все спали, чтобы никто не видел ее и не удержал бы от смерти. Добежавши до скалы, которая стеной возвышалась над берегом реки, она, в изнеможении от голода и жажды, присела отдохнуть здесь и безмолвно глядела на реку – свой гроб. На скале, поросшей мхом, она заметила небольшое углубление с горстью земли в нем, на которой красовалось какое-то растение, расцветшее роскошным розово-голубым цветом; на всем же остальном пространстве скалы, кроме этого цветка, не было ни одной былинки. Остановила на нем сирота свой взгляд и сказала: «вот и я такая же несчастная сирота, как этот цветок! Как возле тебя ничего нет, кроме камня, так и я осталась между чужими людьми, и сердце их, такое же черствое, как этот камень, не ожалится над бедной сиротой». Задумалась она и горько заплакала. Вдруг из того прекрасного цветка ей как будто послышался голос: «Не плачь! Видишь и я сирота, как и ты. Нет возле меня ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер, a одни лишь скалы. Но Господь дал мне эту горсть земли святой; Он поит меня Своим дождиком, греет Своим солнышком, прохлаждает Своею небесной росой, – и я росту и красуюсь Ему на славу. А ведь Тот же самый Господь и y нас с тобой! Он и тебе не попустит погибнуть». Сирота возвела глаза и руки к небу и, помолившись, возвратилась поспешно в село. Она горько раскаивалась в своем грехе и теперь твердо решилась – ни в каком случае не сопротивляться более Небесному Отцу, добывать себе кусок насущного хлеба, хотя бы то и самым тяжелым трудом и при этом прославлять Того, Кто помнит даже об одиноком, ничтожном цветке на скале, греет его Своим солнышком, поливает Своим дождиком, прохлаждает росой небесной.

Сиротка

В то время, когда в странах великого римского царства владычествовали язычники, а христиане часто терпели гонения от них, в одной из этих стран – Галатии, в г. Анкире, проживала бедная вдова, христианка Евфросиния, с единственным сыном своим, малолетним Климентом. Евфросиния была добрая христианка и любящая мать. Овдовев в молодости, когда первородный и единственный сынок ее был еще в пеленках, она всей душой отдалась попечениям о нем. Несмотря на свою бедность, она успела не только вырастить его, но и воспитать по-христиански, разумно судя, что в добром христианском воспитании лучшее благо и лучшее счастье для любимого дитяти ее. Сама она научила его грамоте и упражняла в чтении святых книг, стараясь вместе с тем насадить в душе Климента добрые христианские мысли, чувства и нравы. Зато и Климент с сердечною любовью и благодарностью отвечал на любовь и попечения матери, усердно учился, прилежно читал с матерью священные книги, успевал и в разуме, и в добрых нравах. Так, мать и сын чувствовали себя счастливыми, и душевного счастья их не разрушала скудость средств жизни, тем более, что согласно христианскому учению, они умели довольствоваться необходимым, а необходимое достаточно обеспечивали себе трудолюбием.

Но и добрым людям Господь допускает испытывать горе, чтобы они усовершались в добре, и чтобы выше была награда им на небе. Клименту было всего 12 лет, когда мать его тяжело заболела и, наконец, почувствовала приближение кончины. Не страшилась она смерти, ибо крепко верила в жизнь бессмертную за гробом и питала светлую надежду на блаженство вечное, уготованное любящим Бога. Ho задумывалась она об имевшем осиротеть недорослом сыне. Оставляя свое убогое состояние в наследие сыну, она думала более всего о том, чтобы он был наследником ее христианских добродетелей. Время было тяжкое для христиан. В каждую пору могло вспыхнуть гонение от язычников. Что будет с ее сыном, если его язычники станут принуждать к отречению от Христа, от своей веры? И вот, накануне дня своей кончины, Евфросинья ведет тихую, прощальную беседу с сыном. – «Милое дитя ты мое! осиротел ты еще в пеленах, узнал о своем сиротстве прежде, чем об отце. Но ты не был сиротою, не будешь и после меня. Отец тебе – Христос Бог. Я родила тебя по плоти, Он возродил тебя духовно; Его исповедуй своим Отцом. Его сыном называй себя, но старайся быть достойным усыновления Ему. Служи единому Христу Господу, в Нем полагай свою надежду и свое спасение. Он сошел с небес, чтобы нас возвесть на небо, чтобы даровать нам жизнь и спасение и сделать сынами Божиими. Лютое время настоит нам, христианам. Могут и тебя постигнуть соблазны, угрозы и муки от нечестивых. Будь же мужествен, сын мой! Крепко и непоколебимо сохрани свою веру; будь готов пострадать за Христа до смерти. Завтра я уже не увижу дневного света, но ты будешь моим светом о Христе. Телом отходя от тебя, я буду с тобой духом, буду хвалиться о тебе пред престолом Христовым, в надежде и тебя видеть пред Его престолом». Слезами и лобзаниями окончила Евфросиния свою как бы вдохновенную, прощальную беседу с сыном и скончалась на руках его.

С мужеством зрелого христианина принял, слова умирающей матери любящий и верующий сын, тогда еще 12-ти летний отрок. Оплакав ее кончину и, с помощью добрых христиан, совершив погребшие ее, осиротелый Климент остался одинок в доме, находя укрепление в мысли, что теперь один у него Отец – Христос Бог, как говорила мать. И Всевышний Промыслитель не оставил его. В г. Анкире проживала тогда знатная и богатая христианка София, добрая и благочестивая. Оставшись бездетною вдовою, она узнала теперь об осиротевшем Клименте, взяла его к себе, усыновила, полюбила за его христианское благонравие и стала заботиться о нем, как о родном дитяти.

Найдя счастье в доме новой матери, отрок Климент не хотел пользоваться им сам один. Видя богатство своей новой матери, зная доброе сердце и христианскую любовь ее, он понял, что доставит ей большую радость, если поможет ей распространять свою материнскую любовь и христианскую сострадательность на других таких же или еще более несчастных бесприютных сирот. Случай помог ему исполнить свою мысль. В Галатии настал большой голод. Христиане облегчали бедствия его взаимною помощью, по закону христианской любви и сострадания. Но чужды были такой любви и сострадания язычники, которых было тогда еще много и в городе, и в окрестной стране. Во время голода они имели обычай выносить или выпроваживать своих детей на дороги и перекрестки и там бросать, чтобы избавиться от лишних ртов и надежнее пропитаться самим без детей. О судьбе брошенных детей жестокие себялюбцы не заботились. И вот Климент стал подбирать таких детей и приносить в дом Софии. С радостью приняла она первых принесенных детей, поручив ему подбирать и других. Клемент охотно и усердно делал это. Множество детей собрано было таким образом в доме Софии. Как истинная мать, стала она заботиться об этих детях, не щадя своего имущества для них. Вместе с Климентом старалась о том, чтобы дети были накормлены, одеты, обуты, присмотрены. Но как это были дети язычников, то София и Климент позаботились о том, чтобы окрестить их и дать им христианское воспитание. Дом Софии обратился в сиротский приют и жилище для призреваемых в них сирот. София была их матерью, a Климент воспитателем. Сам счастливый в сиротстве, он находил величайшее счастье в своем признании воспитателя сирот. Влогодарный Богу за такое счастье, он обрек себя на строгое воздержание, отказался от всяких земных утех и решился посвятить себя служению Богу и ближним в звании священном. Войдя в возраст, он удостоился быть диаконом, потом священником, и продолжая трудиться и для училища в доме Софии. Это училище разрослось и стало в славе у христиан. Росла слава и Климента. По общему желанию христиан, он в молодых летах поставлен во епископы г. Анкира. Помня свое детство и сиротство, он и теперь продолжал любить детей и сирот, посещал и обучал детей в училищном доме Софии, которая с своей стороны оказывала своему бывшему воспитаннику и помощнику всякую помощь к поддержанию училища. Но теперь Климент-епископ был уже учителем и всех христиан своей паствы: он ревновал о просвещении святою верою и всех язычников и многих из них обратил к св. вере и крестил.

Между тем, после долгого перерыва в гонениях на христиан от язычников, настало лютое гонение кесаря Диоклетиана. В числе первых взят был на суд и истязания и архипастырь Климент. Приспел для Климента тот подвиг мученичества, какой некогда предвидела умирающая мать его. Неисчислимые страдания вынес он в Риме и в разных других городах, куда влачили его на суд и истязания. Возвращенный в родной город Анкир, Кдимент в промежутки между допросами и истязаниями имел утешение не один раз видеть Софию, тогда уже старушку: она посещала его в тюрьмах, бывала на его служении в пещерных церквах, куда во время гонений собирались христиане на молитву, имела случай под покровом христиан, принимать его и в своем доме. Видывался он и с теми, теперь уже взрослыми, христианами из языческих детей, которых некогда воспитывал вместе с Софиею. Сколько любви и благоговения оказывали они своему воспитателю, a теперь пастырю! Как глубоко радовали они его своею любовью и своею преданностью св. вере! Приближаясь к мученической кончине, он возрадовал как бывших воспитанников своих, так и всех христиан своей церкви, предсказанием, что скоро настанет конец гонениям, что явится царь, который и сам примет христианскую веру и даст ей свободу и господство во всем царстве. Таким царем был св. Константин Великий.

С светлою надеждою на близкое торжество Христовой веры и христиан, и еще с более радостным упованием на блаженную вечность, св. Климент приял венец мученический и прославлен в церкви христианской, как священномученик.

Память его 23 января.

Это было много лет тому назад, именно в апреле 1877 года пред объявлением турецкой войны. Я жил в то время в Петербурге и уже заканчивал понемногу свои дела, чтобы «отбыть», по обыкновенно, на все лето в деревню.

До моего отъезда оставалось не боле двух-трех дней и я поехал проститься с одним приятелем.

Навестив своего знакомого и попрощавшись с ним, я потихоньку пошел домой и решил сесть в конку, и именно наверх в виду великолепной погоды, которая была в тот день. Еще хорошо помню, что это было как раз на Пасхе, в четверг или в пятницу и улицы Петербурга были запружены гуляющим народом.

Вагон наш ехал, по обыкновению, не особенно скоро: наконец, мы миновали какую-то больницу, поднялись на мост, выехали к Царскосельскому вокзалу – и вдруг остановились...

– Посмотрите-ка, братцы, жалость какая! – кто-то проговорил за моей спиной.

Я невольно оглянулся: человек, проговоривши эти слова, был, судя по платью, простой рабочий с какой-нибудь фабрики или завода: он на что-то указывал рукой... Я посмотрел по направлению его руки и увидал действительно, «жалость».

Шагах в двадцати от вагона, по одному с нами направлению ехал обыкновенный ломовой извозчик, то есть, ехал собственно один воз, а извозчик шел рядом с своею лошадью, держа в руках вожжи и управляя ею. На ломовой телеге стоял простой сосновый гроб, прикрытый на половину самым дешевеньким и потертым церковным покровом, а на гробу сидел ребенок, мальчик лет пяти-шести, не более, и горько, горько плакал, всхлипывая по временам навзрыд... За гробом никого, буквально ни одной души... Все сняли шапки и набожно перекрестились.

– Эх сердечный... видно, он, парнишка-то, отца хоронит! – заметил кто-то из моих соседей.

– Знамо, отца, а то кого же? По чужому не стал бы так убиваться, – был ответ.

Вагон наш, между тем, стоял и не двигался далее; наконец, из него стали выпрягать лошадей: оказалось, что в вагоне испортилось или совсем сломалось, уже не помню теперь хорошенько, колесо, и вагон наш далее двигаться не мог вовсе. Мы все, пассажиры верхнего яруса, живо стали слезать вниз. Я сошел с конки и поравнялся с ломовым извозчиком, везшим гроб.

Я хорошо помню коротенький и бессвязный рассказ, который мне довелось выслушать от ломового возницы и от несчастного ребенка, сидевшего на гробу.

В гробу лежал, действительно, его отец – простой рабочий с чугунолитейного завода, находящегося вблизи Царскосельского вокзала. Он умер лишь накануне, в каком-то темном и холодном чулане под лестницей; умер он ночью, когда ребенок спал. Утром, проснувшись, мальчик спросил, по обыкновению, отца: «Не дать ли, тятя, тебе испить»?

Ответа не было. Ребенок окликнул отца еще раза два-три и, не получив ответа, подумал, что отец уснул, и побежал на улицу резвиться и гулять... Потом, когда, часа через два он вновь стал окликать отца и не получил ответа, то испугался, заплакал и побежал к хозяйке сказать.

Таким образом и узнали о смерти его отца. И вот, на другой день состоялись эти незатейливые похороны. Почему его отец умер в чулане каком-то, a не в больнице, этого ребенок не мог объяснить как следует, a извозчик рассказал только, что его договорила хозяйка той квартиры, где жили рабочие, свезти покойника на кладбище; что его хотели проводить «товарищи-земляки», да, видно, позамешкались прийти ко времени, a дело-то праздничное – «известно, народ гуляет, отдыхает».

Мать этого бедного ребенка умерла с год назад в больнице, a отец хворал недолго всего только «одну Страстную недельку похворал, да вот половину Святой», как объяснил возница. Хотели было его свезти тоже в больницу, так сам не захотел: в ноги поклонился хозяйке, просил не отвозить: «дайте-де мне умереть на квартире: пущай парнишка мой при мне будет в мой смертный час»...

– Больно уж любил он, сказывают, вот этого самого сынишку-то своего! – прибавил извозчик, указывая на худое и бледное, но очень умненькое и добренькое личико ребенка.

Это был прехорошенький мальчик с кудрявою русою головой и голубыми глазами, которые, на этот раз, были красны и опухли от горьких и продолжительных слез. Он и теперь вое еще продолжал плакать, не унимаясь. Одет он был очень бедно и плохо: грязная ситцевая рубашка, коротенькие нанковые панталончики, такая же, вся изодранная курточка без рукавов, и дырявые сапожки, сквозь которые просвечивали голые пальцы. Когда я спросил его, не холодно ли ему, то ребенок простодушно ответил:

– Нет, не холодно...

A потом, немного как будто подумав, прибавил:

– A y меня дома рубашка есть...

«Дома» – это означало тот темный чулан, где умер его отец.

В утро этого дня, как оказалось, мальчик не резвился и не играл: он все утро просидел y трупа отца и проплакал... Наконец, хозяйка взяла его за руку, вывела на улицу, поставила на углу соседнего дома и велела, протягивая ручонку, просить милостыню – «на похороны отца»...

Ребенок стоял таким образом, часа два-три, пока проголодался и устал стоять на одном месте.

Тогда он вернулся к хозяйке и отдал ей собранные им семь копеек и один грошик... Этих денег было, понятно, недостаточно на похороны. И вот хозяйка и товарищи-земляки покойного сделали складчину и собрали около пяти рублей, за которые купили гроб и подрядили ломового отвезти покойника на кладбище и вырыть ему там же и могилу. Из этих же денег заплатили рубль священнику за отпевание тела, за венчик и церковный покров, который лежал теперь на гробе.

– A не знаешь ли ты, куда они денут теперь мальчика? – спросил я y ломового возницы.

– Как куда?.. известно, сбирать пошлют... a потом, как подрастет, отдадут, Бог даст, в какую науку аль ученье...

– Я не пойду сбирать... Меня тятя никогда не посылал сбирать, – проговорил сквозь слезы ребенок, вслушиваясь в наш разговор.

– Вон, ведь он какой! ишь ты! «Не пойду сбирать!..» – отвечал ломовой и потом добавил, обращаясь к мальчику: – И рад бы, милый, не идти, да пойдешь, хозяйка заставит... ведь пить-есть тебе, тоже надо...

На этом месте я расстался тогда с печальными похоронами: они повернули направо, a я пошел налево своею дорогою...

До сих пор меня мучает раскаяние, что я не принял участия в судьбе этого сиротки...

Где-то теперь этот бедный мальчик?.. Стал ли он попрошайкой-нищим, теребящим прохожих за полы, или мелким воришкой, которого таскают по камерам мировых судей, или же, наконец, действителено, судьба дала ему возможность попасть в какую-нибудь «науку» или «в ученье».

Бог весть!..

Похороны

(Рассказ инокини)

Был канун Крещенья. Вечерня только что отошла в церкви женского монастыря.

Храм опустел. Тихо, неслышно скользили монахини взад и вперед по каменному полу. Некоторые лампады и свечи были уже затушены, другие слабо мерцали пред образами. Пахло ладаном и воском. За конторкой, где продавались свечи слышались голоса. Где-то загремели ключами.

Совсем незаметно, прижавшись в уголке, пред большим образом Богоматери, стояла на коленях бедно-одетая девочка. Она пристально глядела на кроткий лик Богоматери, и шептала молитву. По щекам ее текли слезы.

– Приюти меня, бедную, Царица Небесная, – шептала девочка, – заступись за меня.

Высокая, старая монахиня, собравшись уходить из храма, еще раз обходила всю церковь, оглядывая, все ли в порядке. Вдруг она едва не вскрикнула. Она заметила в углу маленькую, незаметную фигурку.

Монахиня подошла ближе, и, при свете лампады, увидела бледное, худенькое заплаканное лицо молящейся девочки. Девочка, казалось, не слышала ее шагов! Она, по-прежнему, молилась, и глядела на образ.

– Что ты тут делаешь, девочка? – обратилась к ней монахиня. – Что же не идешь домой! Ведь пора храм запирать.

Девочка подняла на монахиню глаза, в которых блестели слезы, и прошептала: – не гоните меня, ради Бога, отсюда... мне некуда идти!

– Как некуда? Где же твой дом? Откуда ты пришла?

– Некуда мне идти... – повторила девочка. – Дому у меня нет!

– Откуда же ты пришла? Чья ты?

– Я ничья, Божья! – твердо ответила девочка, продолжая стоять пред иконой. Монахиня удивилась и молчала, разглядывая странного ребенка.

Подошли другая монахиня.

На все вопросы их, девочка отвечала коротко и твердо.

– Мне некуда идти... – говорила она, – у меня нет дома! нет никого. Я пришла просить приюта и защиты у Царицы Небесной, и Она не оставит меня!

Монахини совершенно не знали, что делать, и молча глядели на девочку. А она по-прежнему стояла перед ликом Пресвятой Девы, и шептала молитву.

Наконец, решили сходить за игумений.

Тихо вошла в храм высокая, статная игуменья с строгим, умным лицом и глубоким взором.

Она перекрестилась на икону, и пристально взглянула на девочку. Ее сердце сжалось глубоким состраданием. Девочке, казалось было не более 12 лет. Она была одета в поношенное, дырявое платьишко и старый платок.

Ее худенькое, болезненное лицо поражало странным, почти старческим выражением. В светлых глазах ее светилась глубокая тайна, скорбь и мука.

Запекшиеся губы шептали молитву.

Долго глядела игуменья на девочку. Женское сердце подсказало ей, как много перестрадал этот бедный ребенок, как он глубоко несчастлив!

Она тихо отошла к двери, и позвала девочку, – Пойди сюда, девочка, пойди, не бойся меня! Подойди моя бедняга!

При звуках ласкового, мягкого голоса игуменьи, девочка подняла на нее глаза, и сделала движение пойти к ней, но вдруг остановилась.

На лице ее отразился страх. – A что если выгонят? – мелькнуло в ее детском уме...

Игуменья поняла ее опасение.

– Не бойся, Царица Небесная защитит тебя. Здесь ты под Ее Святой охраной! Тебе никто не сделает вреда.

Тогда девочка робко подошла к игуменье.

Ta обняла ее и крепко прижала к себе.

Ласка глубоко повлияла на бедную девочку. Она вдруг горько заплакала, и со слезами, заговорила: «не гоните меня отсюда, ради Царицы Небесной. У меня теперь нет дома... никого нет... я не пойду домой; отец пьет и забыл обо мне, мачеха ругается... дети ее смеются надо мной, что, я худая, да слабая... Мама моя родная давно спит в сырой земле... Не дала бы она меня в обиду... Мученье, a не жизнь мне дома... Вчера так исколотили меня, что я думала – умру... Я и ушла к Царице Небесной, сюда! Она меня не обидит! Буду лучше здесь молиться за отца, может, он бросит пить, и одумается... буду за всех молиться... и за мачеху... Бог велит прощать врагам! Я, прощая врагам, буду молиться здесь за них... и знаю, что Царица Небесная защитит меня. Она мне вместо матери будет. Не гоните меня ради Нее!»

Божье дитя

Игуменья задумчиво слушала девочку.

– Но, скажи, как же тебя звать? Чья же ты? Кто твой отец?

– Мама всегда называла меня Лизой... Я теперь ничья – Божья!

Игуменья ничего не сказала, только снова обняла девочку.

– Ну, пойдем ко мне, Лиза, отдохни y меня... Там подумаем!

Игуменья взяла девочку за руку и вышла из храма.

У порога девочка остановилась. – Погодите немного, – вдруг сказала она, – я только прощусь с Ней!

Она быстро подбежала к св. иконе, сделала несколько земных поклонов, поцеловала св. лик, снова пошла к двери.

– Вот чистая, детская, непоколебимая вера! – думала игуменья, глядя на девочку. – «И вера твоя спасет тя», – сказал Господь! Надо поберечь это чистое, верующее сердечко!

Вслед за игуменьей, вышли из храма монахини. Церковь опустела. Только кое-где неугасимые лампады слабо мерцали пред образами.

Большой образ Божий Матери был слабо озарен светом большой лампады. Кроткий лик Св. Девы, с божественной любовью в очах, казалось, светился тихим светом. Казалось, что святая заступница грешного мира тихо молится за страдающих и угнетенных...

С того дня девочка осталась в монастыре.

Думали и ждали, что кто-нибудь явится за ней, справятся, где она, сделали заявление, кому следовало, но, никто не приходил за девочкой, никто не искал ее.

Точно она, действительно, была одна во всем мире... Игуменья приголубила, и от души пожалела бедняжку.

Лиза, «Божья дитя», как ее звали в монастыре, чувствовала себя совершенно счастливой. Она удивляла всех. Незаметная, тихая, она ранее всех, с зарей, вставала к службе, горячо и усердно молилась в своем любимом уголке, перед образом Царицы Небесной. Никогда не пропускала она ни одной обедни, вечерни или всенощной, усердно работала, усердно училась в монастырской школе.

Даже старые монахини дивились молчаливой серьезной девочке, и предрекали в ней будущую «подвижницу».

Игуменья часто, с жалостью, вглядывалась в худое, почти прозрачное лицо ребенка.

– Лиза, побереги себя, ты мало ешь, утомляешь себя службами, никогда не отдыхаешь... пожалей свое здоровье!

Лиза тихо и печально качала головой.

– Я должна молиться... – говорила она, я дала обещание Царице Небесной молиться за родных, за отца... Она приютила здесь меня... Как же мне не молиться?

Но слабый, надорванный организм девочки не выдержал. Она худела и бледнела с каждым днем. А когда в воздухе запахло весной, с гор потекли ручьи, и показалась первая травка, Лиза тихо умерла. На монастырском кладбище, под тенью густой, душистой липы, спит «Божье дитя».

Рассказ

Холодный осенний вечер. С мрачного свинцового неба моросит мелкий дождь. Угрюмо и печально выглядывает маленькая деревушка, построенная в котловине. Словно убитые непосильным горем и нуждою, скривились и почернели маленькие избушки. На самом краю деревушки, ближе к лесу, стоит полуразвалившаяся лачуга. Стекла в окнах повыбиты и заткнуты тряпками, ворота развалились, убогое деревцо около избушки ползает своими мокрыми ветками по сгнившим бревнам, – тоска, горе, нужда!

Снаружи горько глядеть на эту избенку, a внутри еще хуже, еще больнее. На лавке, в переднем углу лежит умирающая. Тоскливыми, мутными глазами обводит она сырые, черные стены, развалившуюся печку, изломанный стол. Все это она привыкла видеть во всю свою недавнюю, горькую жизнь, все это ей хорошо знакомо.

Шестнадцати лет выдали ее замуж в ближнюю деревню за молодого крестьянина Абрама. И сколько она с ним горя видела, сколько муки пережила, как только все вынесла! Исхудала в щепку, извелась в один год когда-то круглолицая полная Анисья. Словно не живая, a машина, продолжала она ходить и работать.

В доме была бедность да горе постоянное! Родились двое детей, еще горче стало житье Анисьи. Измучил он, до нищеты довел свою семью, и помер от пьянства.

Осталась бедная Анисья с двумя ребятками в своей лачуге. Тихо догорала ее жизнь. С разбитой грудью, больная, она билась и работала изо всех сил для своих детей, и с каждым днем таяла, как свеча. Злая чахотка в конец свалила ее, она не могла встать и работать. Холод и голод в бедной лачуге! Горькие стоны больной да плач ребятишек.

Эти слезы детские надрывают сердце больной, в клочки рвут и терзают измученную душу. Каждую каплю крови отдала бы несчастная за своих детишек; как вол работала бы она, не покладая рук, чтобы только согреть и накормить бедных малюток, – нет, она теперь уже не может встать, не может двинуть рукой, не может от слабости вымолвить слова. Она только глядит на своих ребяток и как глядит! Есть ли на свете что-нибудь ужаснее, отчаяннее, горче этого взора умирающей! Сколько в нем любви сердечной, сколько муки и страдания, сколько горя, сердце надрывающего, в этих потухающих глазах! Не радостна была ее жизнь, – она бы рада умереть и отдохнуть, если бы не ребятишки. На кого она кинет их? Кто приласкает, приголубит горьких сирот? Что с ними будет?

Ее брат Андрей обещал ей призреть и устроить ребяток, он мужик богатый, и ему ничего не будут стоить бедные сироты.

Болит и надрывается за детей сердце матери. Плохо верит она в хорошую жизнь бедных сироток. Плохо, тяжко им будет без матери! Вся ее надежда да Бога! Он Милосердный, побережет бедных, беззащитных детей! Он оградит и защитит их.

Умирающая с тоской глядит на белокурые головки детей; сухие, посиневшие губы ее тихо и невнятно шепчут святую молитву за своих детей...

Слезы сиротские вопиют к небу

Глухой стон вырывается из измученной груди.

– Тяжко тебе, маменька? – тихо говорит дочка, белокурая девятилетняя Таня. – Водицы, что ли, испить?

И девочка, худая, с бледным, не детским лицом успокаивает братишку, что горько плачет от голода и холода.

– Не плачь, Ванюша, – шепчет детский голосок, – не бойся, маменька вот встанет... хлебушка даст... гулять пойдет... рубаху тебе сошьет, не плачь, маменьке трудно... вон дядя Андрей придет, тебе коня принесет.

Шестилетний Ваня тихо засыпает на плече у сестры, со слезами на голубых глазах.

A Таня смотрит на мать, и слезы градом льются по бледным щекам...

– Маменька... родная... – шепчет девочка, горько плача. И болит и надрывается ее детское сердечко. Снова стон вырывается из груди больной... эти слезы детские в конец убивают ее. Больная судорожно поднимается... машет рукой... что-то хочет сказать, крикнуть... кровь волной льется из горла... она опрокидывается на изголовье.

Еще раз она с усилием открывает веки... кладет руку на голову Тани... губы шепчут последнюю молитву, молитву матери за бедных, горьких сирот...

Потом глаза тихо закрываются, рука тяжело падает вдоль тела... тяжкое хрипенье... она умерла. Перестало биться горячее материнское сердце; кончена, горькая, безрадостная жизнь!

Долго не верила бедная Таня смерти матери, долго звала ее нежными именами, долго плакала над умершей и целовала холодные бессильные руки и мертвое, строгое лицо. Без чувств лежала бедная сиротка около трупа матери. Что было после она не видала и не помнила.

За деревней вырыли холодную, глубокую яму, в простом, деревянном ящике снесли туда ее исстрадавшуюся мать, засыпали холодной землей... и оставили бедных детей одинокими сиротами.

Плачет осенний дождик над мокрой землей, плачут бедные ребятки в семье богатого дяди. Не видят они привета и ласки, ждут бедных сироток одни только обиды.

С утра до поздней ночи на работе ребятки, тяжело достается им чужой кусок! Доит корову, стирает белье, шьет и вяжет маленькая Таня, обливаясь слезами; постоянно на побегушках, да на посылках у всей семьи маленький Ваня. Слушается ребенок, молчит, да терпеливо выносит всякую брань. Только худы и серьезны не по летам детские лица сирот, грязна и оборвана их одежда, да там, в глубине детского сердца живет не детская скорбь да кручина. Уйдут они на дорогую могилку, упадут на землю, и долго, долго лежат. Плачет над могилкой осеннее небо мелким дождем, тихо качаются мокрые ветви ивы, горько рыдают бедные сироты над могилкой матери... Печально идет горькая жизнь детей.

Прошла осень, наступила зима, холодная, снежная.

Родился у Андрея еще ребенок. Прибавилось в семье хлопот да забот. Много возни с троими детьми. Косится семья на сирот, жалко ей куска хлеба для них. Жадный и богатый дядя, со дня на день, становится злее да сварливее. Чаще сыплются колотушки на детей.

Сойдутся бедные в уголке, обнимутся и долго, долго плачут.

Не возлюбила жена Андрея маленького Ваню. Что ни сделает Ваня, все не ладно. Щипки, толчки, пинки так и сыплются на ребенка. Пошевелиться боится мальчик, ходит, как тень, да от всех прячется.

– Голыш, негодяй, объедать нас умеешь! – кричит Андрей на ребенка.

Ударил он раз Ваню. Зашатался мальчик, на пол упал. Не выдержала Таня. Измучилась бедная девочка за брата, смело подошла к богатому дяде.

– Ты, дядя, не моги бить братишку... ты богат, a мы сироты... грешно тебе! или не помнишь, как маменька умирала, да тебе завещала нас не обижать?.. Мы тебе работаем, не даром хлеб едим... Бог накажет тебя!.. – Твердо и смело звенит детский голосок; серьезно и строго глядят глаза ребенка...

Взбеленился Андрей, не перенес он детской правды, забыл он совесть. В глухую зимнюю ночь он выгнал бедных ребят из дома.

Дико завывала на улице снежная вьюга, дрожали от холода и плакали несчастные дети. Тихо побрели они, одинокие и брошенные, побрели, куда глаза глядят. Снег засыпал им глаза, ветер рвал лохмотья. Посиневшие от холода, они шли по полю.

Далеко расстилалось широкое поле... мрачно и уныло было кругом, две маленькие, детские фигурки тихо брели, утопая в сугробах и дрожа от страха и холода.

Вот они за деревней, на кладбище, y могилы матери.

«Маменька, родимая, спаси нас, помолись за нас!» рыдают несчастные, брошенные сироты. Глухо раздаются эти детские рыдания на пустом кладбище.

Уселись бедные ребятки на могилку, плачут. Ванюша крепко прижался к сестре и тихо дремлет. Обняла его девочка, a сама улыбается. Тепло ей вдруг стало... легко на сердце... Видит она свою мать... веселое y ней лидо... крепко нежит она и ласкает своих деток... Тепло y них в избе, самовар кипит... печка топится... Ванюша смеется... славно... тепло... Тихо дремлет и Таня. Мирно и тихо засыпают дети под песни вьюги и ветра... Дивные сны они видят... A снег ласково покрывает деток своим белым одеялом, и греет их, и погребает в снежной могилке... Спите навеки, бедные сиротки!

Не скоро хватились в деревне пропавших детей; всем они чужие, никому не были нужны.

Спокоен на вид Андрей: никто не знает, что сделал он темною ночью. Но, под час, не хорошо становится y него на душе: мучит его совесть, чувствует, что не пройдет ему это даром; наказан будет он рано или поздно за тяжкий грех свой. Бывали минуты, когда готов был он все отдать, лишь бы вернуть детей; но уж поздно!.. Где их искать? Пропали они без вести, с той самой ночи, когда выгнал он их безжалостно из дому.

Настала весна; стаял снег с полей; стаял он и с могилок на погосте; две маленькие, обнявшиеся фигурки лежали на одной. Набрели на них случайно свои деревенские и признали пропавших сирот. Знали на деревне, как жилось горемычным y дяди, и поняли, что тут не без греха!..

Дошел слух и до начальства. Снарядили следствие. Никто не стал стоять за неправое дело, отвернулись все от Андрея. С горя и стыда захворала, a затем сошла в могилу жена его. Долго судили его, но, за недостаточностью улик, он был оправдан. Но не легче ему от этого. Суд Божий – не суд людской; и совершилось над ним наказание Божие. Перемерли один за другим, его дети, затем сгорел дом. Рушилась семья, рушилось хозяйство – остался Андрей бобылем, бесприютным нищим. Больной и бездомный скитается несчастный по свету, питаясь подаянием. Нет ему покоя на душе за обиду горькую, что нанес он бедным сиротам. Всю свою жизнь будет он мучиться, бродить по свету и нести наказание Божие за тяжкую вину свою. «Вопиют к небу слезы сиротские!»

(Святочный рассказ)

I.

Плохо, горько им жилось, но y них была мать. Молодая вдова – мать из сил выбивалась, питая своих сироток, a y ней было трое. Горемычная то была семья! Но и в этой семье бывали счастливые минуты. Измается, бывало, вдоволь наработавшись, мать, но она приголубит, приласкает своих деток, и хорошо им. Вот один примостился у ее ног и улыбается ее голубиным речам; другой на коленях у ней, – запрокинул он свою курчавую головку и смотрит умильно в ее глубокие, задумчивые глаза, а третей обвил своими худыми ручонками шею матери и все твердит: «мама, милая мама»!... Славно бывало в эти минутки деткам! Отдыхала с ними и мать от своих непосильных трудов...

Но совсем вдова выбилась из сил, слегла в постель и... сошла в могилу. Не стало у детей любящей матери и любимой. Помнит сиротка-Ваня отчаянные крики старших братишки и сестренки: «умерла родная, голубка наша»... Помнит Ваня, как потом положили их матушку в гроб, как выносили ее из дома, как отпевали в храме, как, наконец, страшно застучали мерзлые комья земли о крышку гроба... Мама, их дорогая мама, была в могиле, сокрылась от них навсегда...

Пришли круглые сиротки домой, обнялись все трое, да так и замерли в объятиях... Наконец, опомнились. Вот кто-то из них сказал: «а ведь послезавтра у нас Рождество». – «Да, Рождество», сказали все грустно. Грустно было сироткам, а прежде, при матушке, они с восторгом по-детски кричали: «Рождество! Рождество»!...

Сдали сироток на руки одному их родственнику, а у того самого была куча ребятишек. И началась сиротская жизнь, жизнь, какую знают только круглые сироты... Родные их, дядя и тетка, не были злыми людьми, но у них самих была нужда: они едва-едва прокармливали свою семью. И сироткам приходилось нередко голодать, потому что голодали и сами приютившие их...

– Эх! ты доля наша горькая! – скажет иной раз дядя: – хоть из кожи вылезь вон, a все ничего не поделаешь! A тут еще навязали этих – ... Слышит это Ваня и чует он своим детским сердцем, что дядя вовсе не сердится на них, a так, с горя, говорит такие слова. В ответ на такую думу Вани, как бы отвечает тетка: – «Полно, Филипыч! – скажет она мужу: – грех роптать на свою судьбу, a сирот еще грешней обижать: сиротки – Божьи детки», – и тетка ласково погладит по головке Ваню... Дядя от слов жены повеселеет, возьмет своего меньшого сынишку на руки, подымет его высоко и скажет: «Эх вы малыши, вырастайте скорей, заживем тогда, Бог даст»...

II.

В избе дяди Филиппыча голосили и было по чем голосить! Пала кормилица – лошадушка, a остаться крестьянину без лошади – «остаться, без рук». Убивалась с горя вся семья. – «Бог не оставит нас, Филипыч»! – сказала жена – «Да как же я теперь без лошадушки-то»? – «Станешь в город ходить в поденщики».

– Плохая эта работа! – Дядя, a я теперь умею корзинки плести: будем продавать, – сказал старший брат Вани. – «Ай да молодец»! – сказал дядя и, махнув рукой, вышел из избы.

Стал Филиппыч работать в городе поденно.

День работает, a вечером идет домой в свою деревню, которая была всего в трех верстах от города. Весь свой дневной заработок Филиппыч употребляет на хлебушко своим деткам да сироткам. Племянник сдержал слово и продает сплетенные им корзинки в городе. Но заработка дяди и племянника хватало лишь на пропитание, a подходила зима. Тому надо шубенку перешить, этому шапчонку купить, одному то, другому это, a всего много надо было. Знает все это Филиппыч, идет он из города и думает: «зима пришла: надо дровишек запасти, вот лошадушка-то и нужна... Жене вот не в чем и к колодцу за водой сходить: шубенка совсем развалилась... Эх, ты нужда»!.. И крепко задумался Филиппыч... A дома его ждала новая беда. От плохого ли корму, от плохой ли защиты, или так уж тому быть, – пала последняя коровенка... Опустил Филиппыч руки...

«Теперь по миру придется пустить малышей». – думает Филиппыч. И действительно, как ни бился Филиппыч, как ни усердствовал племянник в плетении корзин, a пришлось-таки малышей пустить по миру... И снова плакала семья, и горевали отец с матерью! Одели они, как потеплее, своего десятилетнего сынишку – Петю да племянника сироту-Ваню, перекрестили их да и пустили малышей в город просить y православных «Христа ради» милостыньку.

Подходило Рождество. Филиппыч целую неделю работал в городе, не приходя даже домой. Он хотел побольше заработать к празднику и накупить кое-чего. За день до Рождества Филиппыч с своими весьма дешевыми покупками возвращался домой.

Дома ребятишки ждали батьку с покупками... Но что это за покупки? Если бы увидело их дитя богатых родителей, отвернулось бы оно от них. A эти, беднота – дети, рады были и тем. Вон старший сынишка напяливает на себя весьма поношенный, весь залатанный тулупчик, который ему повыше колен, вон поменьше сынишка надевает плохую шапчонку, a шапчонка чуть носа ему не закрывает; там девочка примеряет полусапожки, которые годятся на ногу ее матери... Бедны обновки к празднику, также бедны и съестные припасы, но бедняки и тому рады, они благодарили Бога и спокойно уснули.

III.

Канун Рождества Христова... Петя и Ваня в городе за милостынькой. Под великие праздники хорошо подают милостыньку. Да, все добрые православные жалеют нищую Христову братию и дают, кто что может ей. Вон в богатой булочной щедро оделяют нищих белым хлебом: там, y подъезда богатого дома раздают деньги, везде, на всех улицах и углах вы увидите прохожих, торопливо сующих монетки в протянутые руки бедняков... Подавали добрые люди и Пете с Ваней. Петя еще с полдня ушел домой, в свою деревню с полным мешком подаяний. Ваня припоздал. К вечеру поднялась погода, Ваня поспешил домой; спешит он, a погода все сильней и сильней... Устал Ваня: мешок оттянул плечи, руки затекли к начали остывать: присел Ваня отдохнуть... Стемнело почти... Ваня не боится темноты: не впервой ему! a вот погода совсем разыгралась. Поднялся Ваня и снова спешит. Спешит бедный, иззябший мальчик, a ветер, резкий, холодный ветер, режет ему щечки, валит его с ног. Выбился из сил Ваня, вот-вот упадет. И правда: сильный порыв ветра свалил его с ног. «Замерзну, думает Ваня, a ведь осталось близко, и огоньки было показались». Попробовал Ваня подняться, чтобы снова спешить, a сил нет. – «Вишь, как спать-то хочется, думает Ваня; a ну-ка усну: погода занесет, замерзну, a завтра Рождество Христово». И снова хочет Ваня подняться, и снова падает. – «Усну... замерзну... Рождество... Петя дома»... – проносятся в голове мальчика несвязные мысли... Вот-вот заснет, заснет, и не проснется тогда...

Но вот, к счастью Вани, во всю прыть мчится лихая тройка. Звенят под дугой колокольчики. Ваня чуть-чуть их слышит. Прозвенели колокольчики. – «Должно, уехали», проносится в голове замерзающего мальчика... Но зоркий взгляд кучера-ямщика заметил Ваню. – «Барин! – обращается ямщик к седоку: – там что-то чернелось, как ехали».

«Пошел живей! опоздаем к празднику». – «Поспеем, барин: троечка, Бог даст, донесет, a уж дозвольте посмотреть туда: не человек ли это?» – «Ну, смотри, да живо?»... «Так и есть, послышался из-за бури голос ямщика; мальчонок – нищенка... Бедный... к Рождеству, должно шел». – Барин встрепенулся, «там, дома, дети в тепле, подумалось ему». – «Давай сюда, скорей: – закричал он кучеру, – не спасем ли? Это будет лучший подарок детям на елку»... Барин завернул в свою теплую шубу мальчугана и крикнул: «живо! огни видать: должно деревня». Помчались лошади. A барин трет Ване виски, руки, дышит ему в лицо... Лошади влетели в улицу. – «Стой! в первую избу»... Отворили барину хату, и он занялся замерзшим, y него нашлось вино, и он стал усердно растирать мальчика. Прибег он и к другим средствам, и чрез час Ваня открыл глаза и начал дышать. Пока барин приводил Ваню в чувство, бабы, хлопотавшие тут же, все повторяли «да ведь это Ванюша-сиротка! бедный! под Рождество-то! Бог спас»... Барин узнал, где живет Филиппыч, дядя Вани, и сам повез его туда. Пока Ваню везли на другой конец деревни, он все смотрел вправо от барина, там ему виделась чудная женщина и на руках y нее прекрасный ребенок. – «Как это он, такой маленький, не замерз, думал Ваня: я вот большой, a чуть было не замерз».

Сиротка

Барин сдал Ваню на теплую печь и ужаснулся бедности Филиппыча. Он расспросил Филиппыча про все и сказал! «завтра Рождество Христово: прими же Христа ради, милый, вот это», и барин протянул ему сторублевую ассигнацию. Филиппыч повалился было барину в ноги, a барин уже вылетел из избы и мчался он на лихих конях к празднику к своим милым детям, которым он завтра, в день Рождества Христова, расскажет, как спас он от смерти бедного сиротку. – «Сегодня, – думал барин, – для меня самый радостный день в моей жизни: Бог дал мне спасти человеческую жизнь»...

В день Рождества Христова Вадя рассказывал, как хороша была барыня и ее прекрасный ребенок. – «Да, ведь, барин был один», – говорили ему. – «Нет, – уверял Ваня: – я видел барыню, и ребенка». Потом он задумался и сказал: «а как барыня с ребенком похожи на Божию Матерь с Христом, что y нас в церкви»! Тогда все поняли какую Женщину и какого Ребенка видел Ваня...

Филиппыч, благодаря помощи барина, живет теперь хорошо. Детки его и сиротки подросли и помогают ему. Филиппыч, сберегая понемногу, отложил сто рублей. – «Это сиротские деньги, – говорил он жене: – это им Бог послал, а через них и мне грешному. Как стануть на ноги, так и отдам им эти сто рублей».

– А ты еще вздумал было на судьбу свою роптать, – говорила, ему жена.

– Да грешен я в том. И кто знает, что было бы с нами, если бы не сиротка Ваня»!...

Каждый год, в день Рождества Христова, семья Филиппыча служит молебен о здравии своего благодетеля.

Вася, любименький ангельчик мой,

Слышишь ли ты в небесах, как рыдает

Мама твоя у могилки родной?..

Видишь ли, ты, как горючей слезой

Мама могилку твою обливает?..

Красное солнышко был ты мое!

Легче с тобой мне жилось и страдалось,

Личико мне улыбалось твое,

Легче с тобой мне сиротство мое,

Вдовье сиротство мое доставалось.

Бросил и меня твой беспутный отец!

Сколько я горя за ними принимала

С самого дня, как пошла под венец!

Сколько я, бедная, слез проливала.

Бога молила, придет ли конец.

К бедной груди моей больше не льнет

Милое дитятко... Ночь ли настанет

Все мне не спится, все кажется – вот

Мальчика мой в люльке проснется и встанет.

Тихо заплачет, меня позовет!..

В комнате нашей стоит тишина.

Бродит сестренка твоя одиноко,

С кем поиграть ей? Тоскует она...

«Где же наш Вася»? – «Далеко, далеко»...

Ей отвечаю, и плачу сама.

Добрый дружок мой, ты долго страдал,

Может быть, лучше, что бедного сына

Бог к Се6е в детки от матери взял...

Только меня все терзает кручина...

Был ведь... любил... и навеки пропал.

Мальчик мой миленький, видишь ли ты –

Мама цветочков тебе натащила:

Пахнут так сладко степные цветы...

Ягод кругом насадили кусты,

Крест на могиле веночком обвила.

Ты не один: тут с тобою подряд

Детские крестики грустно белеют.

Часто здесь матери, плача, сидят,

В дальнее небо с молитвой глядят,

Деток своих вспоминают, жалеют.

Видят ли детки сквозь райские сны

Нашу печаль, наше горькое горе?

Нет уж, пусть лучше не видят они!

Божьи счастливчики, Божьи сыны.

Слезь материнских бездонное море!