Вдовцы и вдовы

В какое расположение привела меня весть о сем горе, к ясному изображение этого никакое слово не может быть для меня достаточным!.. То представляю себе потерю, какую понесло общество благочестивых жен, лишившись предстоятельницы своего чина; то воображаю себе это сетование, в какое повергнута твоя степенность, доселе наслаждавшаяся ясными днями, и мысленно вижу дом, всеми ублажаемый, а теперь преклонивший колени, вижу супружество, скрепленное самым высоким согласием, а теперь расторгшееся скорее сновидения. Как не изнемочь душою, хотя бы мы были и адамантовые? А у меня с первой беседы с тобой родилась привязанность к твоему благолепию, и я столько пленился твоею добродетелью, что дела твои всякий час y меня па языке. Когда же познакомился я с нею, блаженною душою, тогда подлинно уверился, что на вас подтвердилось слово притчи: «от Господа сочетавается жена мужеви» (Притч.19:14).

Вы столько были сходны между собою нравами, что каждый из вас изображал в себе нрав другого, как в зеркале. И сколько бы ни говорил кто, он не выразил бы и малейшей части вашего достоинства.

Но с какими чувствованиями надобно покоряться закону Божию, издревле, возобладавшему, по которому вступивший в бытие в определенное для него время опять отходит отсюда, и каждая душа, по совершении ею необходимого служения жизни разрешается потом от телесных уз? Не мы первые, и не мы одни, чудный муж, потерпели это: но что испытали родители и деды, и все предки наши, то же самое и мы изведываем на опыте. И настоящая жизнь полна подобных примеров.

Тебе же, столько превосходящему других добродетелью, и среди горести прилично сохранить высокость души не униженною, не огорчаться настоящею потерею, но знать благодарность к Даровавшему дар в начале. Ибо умереть – это общий удел всех приобщившихся того же естества, но жить с доброю супругою удавалось немногим, ублажаемым за сие в жизни; почему и самая скорбь, с какою переносится разрыв такого союза, для рассуждающих благосознательно, не малый дар Божий. Ибо знаем многих, которые расторжение несогласного супружества почли сложением с себя бремени.

Посмотри на это небо и солнце, обведи взорами всю эту тварь; еще немного времени, и всех этих многочисленных и великих созданий не станет, и из всего этого выведи то заключение, что и мы, составляя часть умирающей твари, прияли должное нам по общности естества: потому что и самое супружество есть утешение в необходимости умереть. поскольку невозможно пребыть в жизни навсегда: то Создатель преемством рода обезопасил продолжительность его в мире. А если скорбим о том, что скорее нас переселилась она отсюда, то не позавидуем ей в том, что не более вкусила тревог жизни, но оставила нас, когда еще не успели мы налюбоваться ею, как приятным цветком.

Всего же более да оставит на себе твое внимание догмат воскресенья: потому что ты христианин, и проводишь жизнь в надежде будущих благ. Итак, надобно представлять себе, что она прошла уже путь, по которому и нам должно будет идти. А если прошла прежде нас, то не сетованья это требует, ибо, может быть, в скором последствии судьба наша сделается бедственнее, если, долее промедлив здесь, будем подлежать большим наказаниям. Напротив того, рассудок наш, свергнув с себя бремя печали, пусть примет попечениe о том, чтобы в последующее время, сколько дожлны мы, благоугождать Господу.

Что ты потерпела жестокий удар, и что стрела, ниспосланная свыше, поразила в самое сердце твое, в том все с тобою согласятся; но так как и сраженные несчастиями не все же время должны проводить в скорби и слезах, то ты хорошо поступишь, если, удерживая понемногу потоки слез, ты сама станешь нарочно уделять несколько времени тем, которые стараются утешать тебя. В надежде на то и я не в самом, впрочем, жару печали твоей, но промедливши несколько времени и давши тебе волю насытиться своею скорбью, – предлагаю свои наставления. Несомненно, что женский пол, по чувствительности своей, легче поражается какою бы то ни было скорбью; но когда стекаются вместе младость, безвременное вдовство, расстройство дел, непомерная тяжесть забот, тогда со всех сторон увеличивается бедствие, так что, если бы терпящая на все это не получила помощи свыше, то она потеряла бы последний рассудок. И здесь-то, но моему мнению, преимущественно усматривается величайшее доказательство особенного попечения Божия о тебе. Ибо, что тебя не сразила совершенно эта печаль, и что ты не лишилась при этом ума, – это произошло не от человеческой помощи, но от десницы, для которой все возможно, от разума, которому нет меры, произошло от Отца щедрот и Бога всякой утехи! Так Он поразил нас, но Он же исцелил и уврачевал нас (Ос.6:2). Доколе жил с тобою добрый твой супруг, ты пожинала плоды его забот и попечений. Когда же отозвал его к Себе Бог, то Сам заступил его место, и это не мое слово, а слово блаженного пророка Давида, который говорит: сиру и вдову приимет, а в другом месте называют его Отцом сирых и убогих (Пс.145:9, 67:6). Впрочем, чтобы имя вдовы не возмущало твоей души, то прежде всего я покажу тебе, что имя вдовицы есть имя не счастья, а почести, и почести величайшей. Не приводи ты мне в подтверждение ложной молвы народной, a приводи изречения божественного Павла или лучше Самого Иисуса Христа (ибо что говорит Павел, то изрекает чрез него Христос). Что ж он говорит о вдовицах? Вдовица да причитается... в делах добрых свидетельствуема, аще чада воспитала есть, аще святых нозе умы, аще странныя прият, аще всякому делу благу последовала есть (1Тим.5:10). Вот какой добродетели требует он от вдовицы! A сего он не сделал бы, если бы не намерен был приписать ей достоинства почтенного и священного. В другом месте он опять выразил свое великое попечение о вдовицах, говоря, a сущая истинная вдовица и уединенная уповает на Бога, и пребывает в молитвах и молениях день и нощь (1Тим.5:5). Видишь-ли, какая похвала приписывается вдовству: и это уже в новом завете, когда совершенно просияла красота девства! Итак, не смущайся, не почитай вдовства состоянием постыдным, ибо, если постыдно вдовство, то еще постыднее было бы девство, но нет, нет; этому не бывать! Все мы удивляемся и превозносим тех жен, которые и по смерти своих мужей, оказывают им равное уважение? Но доколе жила ты с своим добрым мужем, дотоле он заботился о тебе, как только мог заботиться человек; a теперь чреду его заступил Сам Владыка всяческих – Господь, Который и прежде пребывал с тобою, a теперь особенно печется о тебе. Если же тебя смущает не имя вдовицы, a потеря столь доброго мужа; то и я соглашусь с тобою, что на всей земле, среди мирских людей, немного найдется мужей, столь честных и почтенных, каков был твой. Но все же тогда только надлежало было скорбеть о нем и печалиться, если бы он погиб совершенно, если бы обратился в ничтожество: а когда он достиг тихого пристанища, когда переселился к своему истинному Царю, – то об этом уже должно радоваться, а не скорбеть. Ибо, в самом деле, эта смерть не смерть, а только переход от худшего к лучшему, от земли на небо, от людей к ангелам и к Самому Господу Ангелов и Архангелов. Здесь на земле, служа царю, он мог встретить великие опасности и тяжкие казни со стороны завистников; а отшедши туда (на небо), он может уже не опасаться ничего такого. Посему сколько скорбишь ты о том, что Бог разлучил тебя с мужем честным и добродетельным, – столько же должна радоваться, что он отошел отсюда, и что он находится теперь в обители невозмущаемого мира и успокоения. Итак, не странно ли, в самом деле, признавать, что небо гораздо лучше земли, и между тем скорбеть о тех, которые отходят туда от земной жизни? Если бы этот человек был бы из числа порочных людей, тогда надлежало бы скорбеть и сетовать не только о смерти его, но и о самой жизни. А когда он был в числе друзей Божьих, то не только о жизни, но и о смерти его должно радоваться!

Но ты, может быть, желаешь слышать слово своего мужа, услаждаться своею к нему любовно, иметь постоянное с ним общение, между тем все это быстро умчалось; это ли беспокоит и смущает тебя? В таком случай тебе необходимо питать к нему и теперь такую же любовь, какую питала ты прежде. Ибо сила любви такова, что она объемлет и соединяет не только тех, которые находятся близ нас, но и тех, которые удалены от нас на далекое расстояние; ни течение времени, ни расстояние пространства, ни что-либо другое не может пресечь и угасить любви нашей к ним. Если же ты его хочешь видеть лицом к лицу (а я знаю, что ты чрезмерно желаешь этого), то потщись подобно ему вести жизнь не укоризненную, и ты бесспорно соединиться с ним, но не на пять лет уже, как здесь, не на двадцать, не на сто, a на всю бесконечную вечность. Но сие успокоение достается обыкновенно в наследие не по телесному родству, a по сходству в добродетельной жизни. Если же сходство в образе жизни привлекло на лоно Авраама совершенно неведомого ему Лазаря, если оно уготовляет место успокоения в нем для многих от востока до запада; то оно же вселит в обитель покоя и тебя вместе с блаженным мужем твоим, если только будешь жить подобно ему. И тогда-то ты опять возвратишь его к себе, но не с тою уже телесною красотою, с какою он умер, a в особенном свете и благолепии, далеко превосходящем лучи самого солнца. Скажи же мне теперь, если бы кто-нибудь дал тебе обещание сделать мужа твоего царем вселенной, но для этого потребовалось бы y тебя, чтобы ты разлучилась с ним на двадцать лет, объявив, что по прошествии сего времени он в порфире и диадеме обручится с тобою и сделает тебя участницею своего величия; уже ли ты не перенесла бы с надлежащим благоразумием этой незначительной потери? Итак, потерпи же теперь, ради небесного; приготовься к соединению с мужем, но не золотые одежды носящим, a облеченным в нетление и славу, какими прилично украшаться небожителям. Возверзи на Господа печаль твою и Той тя препитает. Воззрите, говорит писание, на древние роды и видите: кто верова Господеви и постыдеся? или кто пребысть в страсе Его, и оставися? или кто призва Его, и презре? (Сир.2:10). Тот, Кто сохранил тебя в столь нестерпимом бедствии и утешил тебя, Он же отвратит и те удары, которые могут случиться и в будущем. Впрочем, более жестокой раны (чем настоящая) для тебя и быть не может.

В грязной каморке, в подвальном этаже,

Холодно, сыро, темно.

Божьего света не видно здесь даже.

Ставней забито окно.

Веник, корзина, худое ведришко;

Здесь же в углу и дрова.

Здесь же с малюткой, трехлетним сынишкой,

Мыкает горе вдова.

Жив был кормилец – знакомые были;

Умер – отхлынули прочь. .

Даже родные вдову позабыли,

Некому горю помочь.

Спит безмятежно ребенок прекрасный...

Плачет несчастная мать:

«Как-то с тобою, соколик мой ясный,

Будем мы век коротать?»

Крепко ребенка к груди прижимает,

К небу поднимет глаза;

Капля за каплей лицо орошает

Горькая вдовья слеза.

Тихие стоны и шопот неясный,

Что-то лепечет язык...

Боже, услышь же молитву несчастной:

Ты справедлив и велик!..

Вдова

Из жития св. Павлы. Составлено по руководству житий подвижниц восточной церкви Филарета архиепископа Черниговского.

Когда нам приходилось встречать молодых женщин, имевших несчастие лишиться своих мужей, то нам становилось страшно за них и мы думали по правилам Апостольским «всякая вдова должна быть кротка, молчалива, не злоблива, не гневлива, не болтлива, не двуязычно, не охотница мешаться в чужие дела. Она должна непрестанно возносить к Богу моление за церковь. У нее должны быть и око непорочно, и слух чист, и руки не запачканы, и ноги покойные, и уста говорить должное... Она должна быть воздержана, благоговейна, стыдлива, петь псалмы, молиться, читать священное, поститься» (Постановл. Апост. кн. 3, гл. 5 и 7, стр. 105, 109, 110. Казань 1864 г.). A кто поручится, что молодая вдова соблюдает себя такою? При ее молодости, конечно, плоть, мир и диавол на нее будут восставать более, чем на других. И ей поистине со всех сторон грозят опасности. Так думали мы и, наконец, пришли к следующему заключению. Что же? Если молодым вдовам особенно трудно сохранить себя в чистоте и вообще в благочестии, то и должно помочь им чем-нибудь, хотя, например, на первый раз раскрытием пред ними жизни святых жен, сохранивших себя и в молодости, по смерти мужей, чистыми и непорочными. И эту мысль мы положили и сейчас привести в исполнение, представив вдовам ныне один достоподражательный пример жизни и во вдовстве, в лице святой угодницы Божией Павлы.

Св. Павла происходила из знаменитого и богатого рода и из такового же рода имела и мужа. Замужество ее было счастливо, но не надолго. Муж ее умер, когда ей было 32 года. По смерти его Павла стала евангельскою вдовицею. Огромное состояние доставляло ей средства отирать слезы сотням семейств бедных. Не было между ними умершего, которого не хоронили бы на счет Павлы, не было больного, которому не оказывала бы пособия любовь Павлы. Павла отыскивала бедность и горе в огромном городе, чтобы утешить их. Она считала себя несчастливою, если ей не удавалось оказать пособие страждущей семье. Сама для себя она была теперь строга. Связи с веселым миром были ослаблены; малую ошибку свою наказывала она сурово... Отправившись на поклонение святым местам, она обошла все святыни христианские в Палестине и Египте; в Вифлееме построила на дороге к Иерусалиму странноприимный дом и мужской монастырь, a сама, оставшись в том же Вифлееме в монастыре женском, всем сестрам показывала пример смирения. Когда она была окружена сонмом дев, то казалась последнею между ними и по одежде, и по голосу, и по приемам, и по поступи. Она спала на голой земле, даже в лихорадке, мало вкушала пищи и при том самой простой, a питалась более слезами. Исключая праздничные дни, она почти вовсе не подбавляла в пищу масла. Когда просили ее поберечь свое слабое здоровье, она отвечала: «Мне надобно обезобразить лицо свое, которое сколько раз выставляла я напоказ, натирая красками, в оскорбление воли Божией, справедливость требует истязать тело, которое слишком много вкушало сладостей; надобно мне плакать много после безумных и преступных веселостей, я должна заменять власяницею роскошные одежды, которые льстили суетности и неге, довольно я старалась нравиться свету, хочу употребить все, чтобы сколько-нибудь быть угодною Богу». Чтение Священного Писания было самым любимым занятием Павлы и она старалась обращать правила его в жизнь души своей. Когда на востоке злые люди стали наносить ей оскорбления, и когда ей стали советовать для избежания их, удалиться с востока, тогда она отвечала: «Зачем скрываться от людской злости? Надобно превозмогать ее терпением! Почему не одержать победы над гордостью – смирением? Почему, получая удар в одну щеку не подставить другой?» Когда наступила предсмертная болезнь Павлы, тогда она тихо читала псалмы. «Не слишком ли страдаешь ты и не оттого ли не просишь советов?» – спросил ее духовник. Она отвечала: – «мне хорошо». И это были последние слова ее (Фил. Черн. Жития св. подвижниц, стр. 83–89).

Вот вам первая помощь от нас, вдовы христианские! Пример Св. Павлы да послужит для вас указанием того, какую и как начать вам жизнь в вашем вдовстве, a вместе да возбудит в вас ревность отыскивать для подражания и другие примеры в жизни св. жен, которые, подобно вам лишившись мужей, сохранили себя непорочными в мире и стяжали себе венец, который Господь уготовал претерпевшим до конца. От всей души желаем, чтобы и вы украсились этим венцом в чертогах Царя Небесного. Аминь.

За Богом молитва, а

за царем служба не пропадает.

На самом краю села Рождествина стояла одиноко небольшая ветхая хижина, ничем не защищенная от ветра и непогоды. Судя по наружному виду этой хижины, можно было угадать о бедности ее обитателей. И действительно, в ней жила старуха очень бедная и, вдобавок, еще убитая горем и несчастиями. Старушка Прасковья много перенесла тяжелого в своей жизни, много пострадала от горя, и только одна непоколебимая вера в промысл Божий и ее преданность святой Его воле придавали ей терпения и душевную твердость.

В молодых летах осталась Прасковья вдовою после мужа. Семь человек малолетних детей составляли ее семейство. Средств к жизни никаких не было. Деверья, родные братья мужа, стали теснить ее и выживать из дому. Ей следовало получить надел на часть покойного мужа, родные не давали.

Что оставалось ей делать? Затая скорбь, распродала она все наряды свои и на вырученные деньги с помощью добрых людей, выстроила себе кой-как уютную хижину и переселилась в нее решительно без всякого имущества с одною только святою иконою Божьей Матери – благословением ее родителей.

Обыкновенно, все другие крестьяне, устроив новые дома и входя жить в них, справляют новоселье. т. е. делают пирушку: сзывают соседей, родных своих и знакомых и угощают их на радости. Ничего этого не было и не могло быть y бедной Прасковьи. Ее новоселье выразилось в одной только молитве. Она, вступив в свое новое обиталище, пала на колени пред святым изображением Пресвятой Богородицы и со слезами молила Утешительницу всех скорбящих:

– Матерь Божия! Ты видишь мою крайнюю бедность и мои тяжкие несчастия. Подкрепи меня, Заступница, и даруй мне терпение перенести мои скорби. Не оставь также несчастных сирот моих, прими их под Свой покров и будь им Матерью-питательницею! Все родные оставили меня, не оставь только Ты. Утешение всех скорбящих, Заступница и Покровительница!

Теплая молитва вдовы, ее искренность, ее упование на заступничество Пресвятой Богородицы были услышаны; скорби свои она переносила, как истинная христианка, за то и Бог, как мы увидим впоследствии, не оставил ее Своими милостями и щедро вознаградил за ее страдания.

Посмотрим же, какого рода испытания выпали на долю несчастной.

Начать с того, что она ни к кому и никогда не обращалась за милостыней, a доставала пропитание себе и семейству своему одними только неутомимыми трудами; никогда и никому не жаловалась на несправедливость родственников мужа и никак не решилась просить начальство о выделе ей следующей части из стоимости общего дома и имущества, хотя и часто подстрекали ее к этому советы посторонних.

– Бог с ними! – так, обыкновенно, говорила она; – деверьям моим нужно больше моего, так пусть и владеют добром мужа. Молю только, чтобы Бог не потребовал бы y них за это отчета на последнем страшном суде Своем.

Соседи-крестьяне, видя такое терпение Прасковьи, жалели ее и, по возможности, оказывали бедному семейству пособие. Вдова с благодарностью принимала их благодеяния и каждый раз молила Бога за благодетелей. Она была слугою y всех крестьян и всегда с усердием исполняла все те работы, к которым призывали ее. Сделается ли кто болен – Прасковья ходит за ним, и день и ночь не отходит от постели больного; случится ли где покойник – без Прасковьи опять не обходится дело. Она и тут помогает домашним править похороны. Не проходила также без нее и ни одна свадьба: Прасковья явится и сюда – готовит кушанье и прислуживает гостям. Одним словом, она поспевала всюду и прислуживала везде, куда только была приглашена.

Между тем y Прасковьи умерли четверо младших детей и остались только два сына и дочь. В них-то, с малолетства, старалась она внушить страх Божий и, подавая собою пример, непременно вразумляла их, что необходимо услуживать добрым людям и проводить время не праздно, a за честной работой.

Добрые советы матери не остались бесплодными. Дети, возрастая, помогали ей по своим силам. В летнее время мальчики занимались тем, что пасли стадо, плели соломенные шляпы, или корзинки, которые передавали своей матери для продажи. Когда же наступала зима, они пошли прислуживать к богатым крестьянам, убирали им скот и исправляли разные другие домашние работы. Девочка тоже не оставалась без дела. Она приносила домой воду, топила печь и помогала матери готовить обед; кроме того, занималась еще починкой и шитьем разного белья и платья, как для себя, так и для своих братьев. Так росли сироты. Мать была очень довольна ими и забывала свое горе.

В том же селе жил также священник, отец Николай. Много лет он прожил с женою своею, а Бог благословил их только одним сыном, да и тот, в описываемое нами время, был в духовной семинарии, далеко от своих родителей. Окончив курс наук в семинарии, молодой Карпов был переведен в академию; вследствие этого отец Николай со старушкой-женой жили одни-одинешеньки и только изредка утешались письмами, получаемыми от сына.

Дочь Прасковьи, Анна, часто ходила к отцу Николаю. Старики полюбили бедную сиротку и, заметив в ней добрые направления, согласились взять ее к себе в дом и воспитывать вместо своей дочери.

– Сначала обучим ее грамоте, – говорили они между собою, – воспитаем в нравственности, а потом уж отдалим ее замуж и наградим всем нашим состоянием. Бог, может быть, примет это за доброе дело и помилует нас, грешных!

Жалко было Прасковье раставаться с своею дочерью, но сознавая доброе намерение отца Николая, она решила воспользоваться его блогодеянием; благословила дочь свою Анну святою иконою и, отпуская от себя, вменяла ей в непременную обязанность почитать благодетелей, как родных отца и мать не выходить из пониновения, а главное, не оскорблять их никакими дурными поступками. Дочь отправилась к отцу Николаю, a мать тоскуя по ней, находила себе утешение в молитве к Пресвятой Богородице.

В доме священника Анну начали учить грамоте и рукоделию. Добрые старики восхищались успехами своей воспитанницы; не менее их радовалась на дочь свою Прасковья, которая теперь еще чаще стала появляться y отца Николая.

Прошло несколько лет. Сироты выросли: старший сын Прасковьи, Андрей, был уже женат и имел y себя малютку-сына; другой сын ее Петр, был двумя годами моложе брата. Оба они конечно, не проводили праздно время, a трудились, и от этого хозяйство бедной Прасковьи, мало-помалу, начинало улучшаться. Она перестала уже терпеть нужду и благодарила Бога за своих почтительных трудолюбивых детей.

Счастье, однако же, продолжалось не долго в бедной хижине; горе опять посетило ее обитателей.

Андрей и Петр числились в одном семействе с родными дядями и их детьми. Обвялен был рекрутский набор; собралась по обыкновению, мирская сходка, на которой, по голосам немногих зажиточных крестьян, и приговорили сирот к очереди. Бедных братьев никто не защищал; взяли их и отправили в рекрутский прием. Дяди хлопотали об отдаче племянников.

Петр, по молодости лет, не мог быть принят в рекруты; закричали роковое «лоб» Андрею, и тем решилась его участь.

Несчастный Андрей почти без памяти вышел из присутствия.

– Брат, – говорил он со слезами, – не оставь мою горемычную жену с сироткою!

– Постой, брат, – отвечал Петр; – к чему же тебе разлучаться с твоей семьей! Лучше оставайся ты дома, a я пойду служить Богу и Великому Государю. Обо мне некому жалеть кроме матери; но для нее мы оба равны и одинаково близки к сердцу; к тому же, нет y меня ни жены, ни детей, нет и забот таких, как y тебя. Теперь же пойду к судьям и на коленях буду просить их, чтобы приняли меня на службу.

Проговорив эти слова, Петр вошел в присутствие, помолился на святую икону и, поклонившись присутствующим произнес:

– Судьи праведные! Я желаю поступить на службу вместо брата: y него остаются жена и сын, a y меня нет никого, примите меня, – я век буду молить за вас Богу.

Присутствовавшие, посоветовавшись между собою, решили принять меньшого брата.

– Этому «лоб», a старшему брату его «затылок», – сказал губернатор.

Приказание тотчас же было исполнено; Петра обрили и сдали в команду. Андрей начал обнимать и благодарить доброго брата.

– Успокой только матушку, – говорил Петр, – a обо мне не заботься, как-нибудь проживу.

Погоревала, поплакала Прасковья, глядя на Петра и возложила свою надежду на Бога.

– Петр, – говорила она, благословляя своего сына в далекий путь, – будь над тобою мое родительское благословение: Что делать? Видно, так угодно Господу; молись Ему, Царю небесному, проси Его милости и благодати, служи Великому Государю верно, почитай начальников, не обижай товарищей и никогда не бери чужого; если же придется тебе быть наибольшим, будь милостив к служивым, они твои братья. Помни всегда, что за Богом – молитва, a за Царем – служба не пропадет.

Простился Петр с матерью и братом и отправился с партиею в поход. A бабушка Прасковья воротилась с Андреем в село; но тут ждало их новое горе; в переднем углу хижины стоял гроб с маленьким сыном Андрея. Поплакали по малютке – и отнесли его на кладбище.

Но этим не окончились несчастия Прасковьи: вскоре захворал старший сын ее. Андрей, и слег в постель: жена сколько ни лечила его, но все было напрасно: Андрей умер, и бабушка осталась в хижине одна-одинехонька,

Похоронив своего сына. Прасковья без ропота покорилась судьбам Господним и с терпением перенесла горести, ее удручавшие.

С этого времени Прасковья совершенно посвятила себя на служение Богу, не пропускала ни одной церковкой службы и дома проводила целые ночи в усердных молитвах пред иконой: «Утешения Скорбящих»; она молила о заступлении и покровительстве оставшимся – сыну и дочери,

Теплые молитвы несчастной Прасковьи дошли до Престола Всевышнего, – Бог помянул ее печаль и облегчил скорбь счастьем Петра и Анны.

Анна выросла; она была, как и прежде, скромна, умна, почитала благодетелей и любила горемычную мать.

Отец Николай обучил ее многим наукам, познакомил с некоторыми благородными семействами и доставлял лучшие книги. Анна оправдала надежды воспитателей и была утешением своих блогодетелей. Дни проводила она за рукоделием, а вечера посвящала чтению и музыке.

Старики начали уже думать о замужестве приемной дочери. Отец Николай, имея преклонные лета хотел передать другому свои обязанности духовного пастыря и желал видеть на своем месте мужа милой питомицы. Но судьба Всевышнего судила иначе...

Так проходила время. Мать получала письма от своего сына, Анна читала их, – и обе радовались. Петр писал к ней, что очень доволен службою; что находится в гвардии, любим начальниками, произведен в унтер-офицеры и назначен фельдфебелем. При письмах своих он присылал, иногда, матери деньги...

Близ села пролегла большая дорога. В одно лето, на дороге этой заметно было особое движение: делались приготовления к проезду именитой особы. В это время, одним утром, через село проехало несколько экипажей; любопытные толпились на улице. Одна только Прасковья не знала ничего и молилась в своей хижине, стоя на коленях пред святою иконою Пресвятой Богородицы.

Вдруг отворилась дверь хижины и в нее вошел молодой офицер; на прекрасном лице его выражалась душевная доброта. Денщик нес за ним чемодан.

– Бог в помощь, бабушка! – сказал офицер.

– Спаси тебя Христос! – отвечала бабушка.

– Позволь мне, бабушка, y тебя переодеться! – говорил офицер.

– Да благословит тебя Господь, добрый боярин, что не гнушаешься моею убогою кельею.

Офицер начал переодеваться.

– С кем ты живешь, бабушка? – спросил офицер.

– Одна-одинехонька, боярин, – отвечала Прасковья.

– А детей у тебя разве не было?

– Были у меня, батюшка, и детки, остались после смерти отца сиротами, мал мала меньше. Много я приняла с ними горя, трудилась без отдыха, выкормила моих голубчиков и дождалась было себе кормильцев и помощников. Да Господь наш Царь небесный, не благословил меня владеть ими; одного сына похоронила, а другой служит батюшке Царю, дочь же взяли на воспитание к себе добрые люди.

– Да, бабушка, велики твои несчастья; помоги тебе Бог перенести их.

– Разве в селе у вас нет семей, что из двоих только сыновей твоих отдали в рекруты?

– Как не быть, батюшка боярин? Семей в селе много у нас, да у тех есть защита, а моих сирот защитить было некому.

– А что старушка, – продолжала, офицер, – рада ты была бы, если бы твоей сын навсегда возвратился к тебе из службы?

– Как бы добру не радоваться. Да где тому быть? – возражала старуха. – Туда-то, говорят, дорога широка, а оттуда – узка. Да и то еще сказать, боярин, надобно же кому-нибудь и служить. Если бы все православные сидели дома, так пришли бы сюда неверные басурманы, передушили бы всех нас, осквернили бы храмы Господни и, чего доброго, пожалуй, извели и самого бы батюшку, нашего Белого Царя!

– A ты разве любишь Царя, бабушка?

– Какая же бы я была христианка, если бы не любила православного Царя? Сам Спаситель приказал нам любить царей и повиноваться им: Он Сам повиновался царям, a мы-то как же смеем противиться заповедям Господним?

– Где служит твой сын? – спросил снова офицер. – Присылает ли к тебе письма?

– Мой Петя служит в Питере, – отвечала Прасковья, – при самом Государе, часто видит его светлые очи и пишет, что службою очень доволен. Чего же мне еще больше ожидать от благого Создателя? С небольшим четыре года прошло, как мой Петя пошел на службу, a его уж сделали наибольшим над всеми унтерами. Мой двоюродный брат, отставной солдат, уверяет, что если Петр но испортится, то его пожалуют в офицеры. Дай-то Господи! Он, мой кормилец, и сам-то получает небольшое жалованье, да и то переслал ко мне рубликов десять.

– Где письма твоего сына, бабушка? Покажи мне.

Прасковья достала с полки письмо и показала офицеру, тот прочитал письмо и, вынув из своего кармана записную книжку, что-то записал в нее карандашом, потом, возвращая письмо, дал старушке несколько ассигнаций и сказал ей:

– Возьми, бабушка, эти деньги себе на хлеб: может быть, скоро увидишь и своего сына. Молись Богу, и не забывай меня в своих молитвах. Прощай же, добрая бабушка, помни, что за Богом – молитва, a за Царем – служба не пропадут!

С этими словами офицер с денщиком вышли из хижины, и Прасковья только видела след укатившей коляски. Долго потом молила Прасковья Бога – благословить и наградить офицера и не знала, кто такой ее благодетель.

К отцу Николаю, наконец, приехал нежданный гость – сын, которого они не видали более пятнадцати лет. Молодой Карпов, по назначение начальства, отправлялся в один из университетов, для занятия должности профессора. По пути он задумал заехать на родину, чтобы навестить стариков-родителей. Отец и мать едва узнали его: расстался с ними еще мальчиком, а теперь был профессором университета!

Старики были необыкновенно обрадованы, увидев своего милого сына и в таком хорошем состоянии. Благочестивый священник, после первых восторгов свидания, зажег лампаду пред святыми иконами и отслужил благодарственный молебен Господу – источнику всех благ; умиление при этом всех было поистине трогательно: все плакали, все благоговейно молились... По окончании молебна, Карпов поцеловал Животворящей кресте и, обнимая родителей, сказал:

– Дорогие мои родители! Теперь я убедился в том, что не одни только мои труды, а и теплые молитвы ваши помогли мне сделаться тем, что я теперь.

Отец Николай взял потом за руку воспитанницу свою Анну и, подводя ее к своему сыну, сказал:

– Вот, любезный сын, наша принятая дочь, а твоя названная сестра. Полюби ее, как брат: она успокаивает нашу старость и составляете для нас единственное утешение в нашем одиночестве, – только при ней нам не так тяжела казалась разлука с тобой: не будь этого ангела, мы может, давно бы лежали в могиле. Несмотря на ее простое происхождение, по своим чувствам она превосходит многих девиц благородных.

Карпов давно уже знал Анну из писем отца и представлял себе ее не иначе как сельскою девушкою.

Теперь же, увидев ее лично, он нашел в ней все отличные качества достойнейшей девицы.

Скоро названный брат и сестра между собою сблизились и полюбили друг друга. Старики только радовались на согласие детей.

По вечерам Анна играла на музыкальных инструментах, певала своим чистым, приятым голоском, Карпов восторгался!

Наконец, он стал, задумываться: мысль об Анне не покидала его ни на минуту... Он полюбил ее со всем жаром первой любви.

Прошел срок отпуска, a Карпов все еще медлил отправляться в университет: ему было жаль расстаться с своей милой сестрою. Анна с своей стороны также говорила брату, что без него ей будет грустно. В конце концов, Карпов объявил родителям о своем желании взять ее за себя замуж. Старики были вне себя от радости. Хоть и жалко им было отпустить обоих детой, но они утешали себя мыслью о счастье милых сердцу.

Свадьба Карпова назначена была на родине без всяких церемоний. Этим они хотели порадовать своих добрых родителей.

Столетний старец, священник села Благовещенского, дед Карпова по матери, совершил таинство брака и, благословив потом новобрачных, сказал:

– Сам Бог невидимо благословил вас и сочетал чрез меня, недостойного своего служители. Никогда не забывайте Бога, просите Его милости и за все воздайте хвалу Ему. Только при этих условиях можете быть счастливы. Помните, что за Богом – молитва, а за Царем – служба не пропадает.

Растроганная от умиления, молодая чета возвратилась из церкви в дом родительский. Начались поздравления. Вдруг, слышать звонок дорожного колокольчика: к дому священника подкатила коляска: из неё выскочил молодой офицер и вошел к пирующим. Никто не знал, кто был он.

Но старушка Прасковья бросилась к офицеру на шею и в слезах вскричала.

– Петя! Ты ли это, мой ненаглядный сын? Тебя ли, дорогого моего, видят дряхлые мои глаза? Не ждали мы тебя, ясного сокола, а прилетел ты к нам недуманно, нагаданно, материнское сердце мое угадало тебя в золоте.

Анна также бросилась обнимать своего брата, после подошел к офицеру и Карпов раскланявшись с ним вежливо, он сказал ему:

– Вы, конечно, не знаете меня, но если любите свою сестру, то прошу полюбить и ее мужа!

Первые порывы радости, наконец, прошли. Все интересовались узнать историю скорого возвращения Петра, и он удовлетворил общее любопытство следующим рассказом:

«Простясь с матерью и братом, я отправился с партие в поход; – тяжело мне было расстаться с своею родиною, но возложил надежду на Бога и решился, не щадя сил, служить Великому Государю верою и правдою. Скоро я узнал хорошо все солдатские науки, захотелось научиться и грамоте, добрые люди показали мне начало, я стал продолжать, и не больше, как через полгода, научился так, что мог легко читать и переписывать рапорты фельдфебелю. Через два года произвели меня в унтер офицеры. Вскоре потом из нашего полка начали выбирать людей в гвардию. Я поступил в число выбранных и вместе с прочими отправился в Петербург. Тут начальники увидали мое старание и поведение и вверили капральство, a потом я произведен был в фельдфебели. Продолжая, в свободные минуты заниматься наукою, я успел выучить: закон Божий, грамматику, арифметику и историю. Начальники полюбили меня. В одно время наш полк назначен был на развод. Приехал Государь, которого мы всегда встречали с такою же радостью, как встречают дети своего отца.

По окончании развода, Государь подошел к моей роте, вынул из кармана свою памятную книжку и, посмотрев в нее, сказал:

– Фельдфебель Петр Петров, вперед!

Я вышел из фронта.

– Как служит и ведет себя фельдфебель Петров? – спросил тогда Государь, обращаясь к полковому командиру.

– Служит он, Ваше Величество, – отвечал командир, – с отличным усердием и ведет себя примерно; свободное время не проводит праздно, a занимается наукой и многому уже научился без наставников.

– Все это хорошо, – продолжал Император; – но по тебе, фельдфебель Петров, – скучает старуха-мать. Я был y нее в гостях и узнал, что тебя несправедливо отдали на службу. Хочешь ли, для пропитания матери, опять возвратиться в первобытное звание?

– Хотел бы я успокоить мою престарелую родительницу, но не желаю оставить службы Вашего Величества. Для меня лучше быть солдатом, нежели крестьянином. Служба дала мне возможность выйти из невежества, – отвечал я.

– Молодец! – сказал Отец-Государь, потрепав меня по плечу. – Поздравляю тебя с чином подпоручика гвардии, с двойным окладом жалованья. Г-н полковой командир! – продолжал потом добрый Монарх, – вы слышали мою волю? Распорядитесь-же, чтоб подпоручик Петров был сегодня экипирован на счет Моего кабинета, a завтра представьте его ко Мне во дворец.

Я пал на колени пред священной Особой Царя и со слезами благодарил Отца-Государя за милость.

Все офицеры полка приняли в моей радости живое участие, и, как только Государь уехал, поздравили меня с Монаршею милостью. Утром, на другой день, принесли мне офицерское платье и уборы; явился и денщик к моим услугам. Я оделся в новый мундир, отправился к полковому командиру и вместе с ним поехали во дворец.

Государь милостиво изволил разговаривать с нами, пожаловал мне три тысячи рублей и сказал: поезжай, утешь свою мать. Я тебе даю отпуск на три месяца. Из этих денег возьми себе половину, на свои собственные расходы, a другую половину отвези от меня в подарок своей старушке-матери, за то, что приготовила мне хорошего офицера. Надеюсь, подпоручик, что в новом звании ты еще более будешь стараться о службе и поведении: помни, что «за Богом – молитва, a за Царем – служба не пропадет.

Я облобызал руку Отца-Благодетеля и от умиления не в состоянии был произнести ни слова.

По выходе из дворца, командир еще раз поздравил меня с монаршей милостью и подарил мне свою коляску для дороги.

Живо я собрался в путь; на станциях меня не задерживали ни на минуту, потому что в подорожной моей значились священные для каждого слова; по именному Высочайшему повелению.

В городе Р* остановился на станции, чтобы переодеться, и спросил смотрителя, не знает ли он мою мать?

– Как не знать эту добрую женщину, – отвечал смотритель: – сегодня y нее радость: дочь ее выходит замуж за сына сельского священника. Больше я уж не стал дослушивать словоохотливого смотрителя и поспешил к вам на радость.

Вот вам, милые, и вся моя история».

Когда Петров окончил рассказ свой, о. Николай обратился к Прасковье и сказал: «Сватья! услышал Господь твои печали и терпение. Ожидала ли ты когда-нибудь, что сироты твои, оставленные родственниками, будут наслаждаться таким счастьем? Вот и сбылась пословица, что «за Богом – молитва, a за Царем – служба не пропадает».

Прошло еще несколько лет. На сельском кладбище четыре могилы, в которых покоятся старики. Над одной могилой возвышается богатый мраморный памятник, на котором сделана надпись: «нежной матери, крестьянке Парасковье, от детей: полковника и кавалера Петра Петрова и статской советницы Анны Карповой».

Ветер уныло завывает вокруг дома, мрачный дождливый день, – такова же и моя жизнь. Зачем это нужно было мне родиться? Неужели, в самом деле, своей судьбы не миновать? Неужели я Богом обречена была на такое страдание? Или я сама виновата, сама уготовила тот тернистый путь, который истерзал мне всю душу? Теперь уж мой конец близок, – и то, что со мной было, непоправимо; но, может быть, этот очерк моей жизни попадется на глаза тому, кого вовремя предостережет от опасности.

Первая пора моей жизни была очень счастлива, и представляется она теперь точно ясный летний день, залитый солнечными лучами, a затем глубокая мрачная ночь. Моя мать держала маленькую торговлю и, кроме того, отдавала в наем комнаты, так что мы жили безбедно; сестра и я получили порядочное воспитание и помогали ей в хозяйстве. Один раз к нашему дому подъехал господин и спросил, нет ли свободной. Комната оказалась: он ее нанял и на другой день поселился y нас. В скором времени он стал y нас как свой: обедал с нами, и по вечерам, когда лавка была закрыта, читал он нам вслух или помогал в наших делах, так что мы привыкли к нему, как к родному. Больше других привыкла к нему я, несмотря на то, что он временами бывал очень странный: говорил много и скоро, с каким-то особенным возбуждением: и при этом у него щеки горели огнем. В комнате своей он постоянно держал вино, уверяя что оно ему полезно; иной раз это меня тревожило, а все-таки, когда он предложил мне быть его женой, я тотчас же согласилась и уверяла сама себя, что я своим влиянием скоро отучу его от вина и что он ради меня охотно бросит все, что мне неприятно. Но в ту минуту я ему этого не высказала; зачем думала, обижать его теперь, начнем жизнь вместе, так все и устроится. Неопытная, неразумная, самонадеянная, я с ним обвенчалась, и мы переехали в хорошенькую просторную квартирку; у него были средства и должность довольно выгодная. Первое время все шло хорошо: я была видимо счастлива, живя беспечно, без труда, без забот, без молитвы и не искала той помощи, которая одна может защитить от греха. Прошло нисколько времени, и муж стал требовать все больше вина к столу, а раз, когда я на это огорчилась, он рассердился и сказал мне, что если будет дома встречать стеснения, то уйдет туда, где найдет свободу. Эти слова меня испугали, и я стала покупать вина сколько он хотел, думая: пусть лучше пьет дома, нежели в других местах. Не имела я духу постоять за правду, не имела я духу сказать ему, что не стану своими руками подносить ему яда для души и тела, и горько поплатилась за свое малодушие. Он стал пить и дома и в других местах все больше и больше; пришлось нам выехать из просторной квартиры и переехать в тесную, а затем и в одну душную комнату. Сколько стыда, и горя, и лишений пришлось потерпеть! Как описать всю тоску сердечную, когда дошло до того, что малютки наши зачахли от холода и голода и их пришлось схоронить. Боже мой. Боже мой, какая страшная язва это – пьянство! Оно так завладело моим несчастным мужем, он пал так низко, что страшно и вспомнить! Силы ушли, рассудок пошатнулся, память пропала, всякое доброе чувство и желание исчезло, лицо стало бессмысленное, глаза помутились, изорванная одежда висела лохмотьями на исхудалом и изнуренном теле; весь вид его сделался такой ужасный, нечеловеческий, что я, жена его, не могла без содрогания смотреть на него! Ах, и это погибшее создана это мой муж тот самый, которыми я так любовалась, гордилась, который в былое время прельщал меня своими умными речами, которому я вверила всю свою жизнь и свое счастье. И все что началось с одной-двух рюмок, на который я так легко смотрела!

Всему этому пришел теперь конец. Сегодня я проводила мужа на кладбище: он умер без сознания, без покаяния, и мне уже не долго томиться на этом свете. Сильная боль в груди, удушливый кашель, нищета уносит последние остатки жизни, так что мне не сойти с этого чердака до тех пор, пока и меня не снесут туда же, в могилу...

Такова моя судьба, и не моя только, а многих других. В течение моей горькой жизни и скитаний по разным углам, каких только ужасов я не нагляделась. И всему этому причиной – пьянство... Сколько унесло оно молодости, сил и счастья! И тут, где я теперь доживаю свои скорбные дни, тот же враг царствует беспрепятственно, долетают до меня и здесь знакомые звуки, от которых кровь застывает в жилах и который ясно доказывают, с какой дикой, необузданной силой свирепствует и здесь та же язва...

Я – только женщина слабая, одинокая, умирающая, нищая, но я готова собрать последние силы, чтобы возвысить голос против этого ужасного порока, и пусть мой горестный крик долетит хоть до чьей-нибудь души и пробудит ее. Но что может сделать мой слабый голос, мое слабое перо? Кто послушает меня, несчастную, никому неизвестную вдову пьяницы! О, как гнетет меня сознание моего бессилия и как хотелось бы мне молить всех и каждого, кому дорого истинное и вечное благо душ человеческих, поднять руку на общего врага! Мои руки уже коченеют, ветер врывается сквозь разбитое стекло и пронизывает меня насквозь, а кашель прерывает дыхание...

Мне вспоминается теперь мое счастливое детство, любовь матери и сестры, безмятежная жизнь, и все это ушло; осталось одна только тяжкая скорбь, которая сломила душу и тело. И всему этому виной пьянство!

Отцы и братья! Примите мой последний вздох, внемлите моей последней мольбе: умоляю я вас, как пред Богом, противостаньте истребителю, отразите врага, употребите на то все старания, не оставайтесь равнодушными, не говорите: «мне все равно, не мое дело». Каждый из вас спасите хоть одну жертву и всеми силами берегите от этого яда тех, которые еще не повреждены. Оглянитесь вокруг себя: сколько жертв, сколько слез и разорения, сколько безутешных родителей, погибших юношей, бездомных, осиротелых детей; сколько злобы, жестокости, преступлений, и все это – последствия пьянства... Вы знаете, что это правда; подымите же голос против этого великого беззакония; прострите руки, чтобы оттолкнуть от себя и от близких ваших эту язву; и Бог поможет вам! (В. Т.)

Завет честной, несчастной вдовы