Снохи и свекрови

В житии преподобного Макария Великого есть такой рассказ: однажды во время молитвы Преподобный услышал голос, говоривший ему: «Макарий! Ты не достиг еще в меру двух женщин, которые живут в таком-то городе». Смиренный старец взял свой посох, пошел в указанный город, отыскал дом этих женщин и постучался y дверей. На стук вышла женщина и с радостью встретила старца, как дорогого гостя. Ее подруга была дома. Тогда Преподобный обратился к ним с такими словами: «Ради вас я не поленился прийти сюда из далекой пустыни, я желаю знать ваши добрые дела; не скройте их от меня ради Господа». – «Ах, отец наш, – отвечали праведницы старцу Божию: – какие уж захотел ты найти добрые дела y мирских женщин? Живем мы в суете мирской, постоянно заняты житейскими попечениями: грехов у нас много, а добрых дел за собой не знаем никаких». Но старец настаивал на своем, желая знать их образ жизни. Тогда они сказали ему: – «Мы две снохи, жены двух братьев родных; пятнадцать лет живем мы вместе под одной кровлей, и за это время ни одна из нас не слыхала от другой слова досадного. Детей у нас нет, а если бы Господь дал их, то мы стали бы умолять Его об одном, – чтобы помог Он нам воспитать их в вере и благочестии. Не раз мы сговаривались между собой в монастырь уйти, чтобы для Господа Бога потрудиться: но как ни упрашивали своих мужей отпустить нас, никак не могли упросить. Понятное дело – они любят нас, и мы порешили не покидать их до смерти и служить для них утешением. А чтобы жизнь наша хоть сколько-нибудь походила на жизнь святых пустынниц, мы дали пред Богом сердечное обещание – до самой смерти избегать пустых мирских разговоров, сидеть больше дома да заниматься делом». Выслушал Преподобный этот рассказ и сказал: – «Поистине Богу угодно паче всего сердечное произволение на добрые дела: стяжи каждый человек такое произволениe, и спасение близ тебя, кто бы ты ни был и где бы ты ни жил».

Как поучительно это сказать, особенно для вас, матери и жены-христианки! В самом деле: что больше всего отравляет семейную жизнь, как не сплетни, да ссоры женские? Что нарушает тишину и мир в семье, что заставляет родных братьев расходиться врознь, как не перебранки жен, счеты да укоры, бесконечные жалобы мужьям, а иной раз и прямо – домашняя война? Сегодня не поделили одно, завтра побранились из-за другого. Терпят, терпят бедные мужья, смотрят, смотрят на эти бабьи раздоры, да и решают меж собой; «нет, брат, видно нашим бабам мирно не ужиться, надо положить конец этой войне, – разойдемся-ка лучше мирно да любовно, чтобы им было нечего делить»... И расходятся, a в конце концов и в правду бывает нечего делить, не к чему рук приложить; ведь легко сказать – новое гнездо себе свить, домком обзавестись, хозяйство устроить! Пока вместе живут, все спорится, спеется, видимо Бог семью благословляет; a разойдутся – и тот и другой стали нищими... A из-за чего разорили отцовское гнездо? Отчего не пожилось мирно – одним домком, одною семьей? Правда, нередко и мужья бывают не правы: один запьёт, a другой работать за него не хочет: но право же гораздо больше вины ложится на их безрассудных жен! И ничем столько не грешат женщины, как своим злым языком! Обо всем они судят и рядят, до всего им дело, редкий день всех соседей не переберут по косточкам, всем и всему от них достается!.. Так и в семейных делах: где бы помолчать, a безрассудная женщина на одно слово скажет десять; где бы уступить, она ни за что; свекровь, как старшая в доме, дает ей дело по хозяйству, a она начинает ей грубости говорить. А сколько греха бывает y них между собою, между снохами – и не перечтешь! Не даром сложилась пословица: «чем больше баб в семье, тем больше греха в избе». И почему бы, кажется не жить мирно да ладно? Уж если бы делить что в доме, то никак не женам, a мужьям их: ведь они хозяева в доме, они настоящие скопидомы, a жены знай каждая свой угол, знай своих детей да слушайся старшей в дом хозяйки! Так нет же, – каждой хочется наибольшей быть, каждая хочет распоряжаться другими: ты умна, а я умнее тебя; а вот же не пойду, не сделаю, поставлю на своем.... А не удалось, в слезы да к мужу с жалобой! – Бедные мужья! Усталые они пришли домой с тяжелой страдной работы полевой: пот льет ручьями с их загоревшего лица, рубахи на них – хоть выжимай, ноги едва плетутся, только бы отдохнуть да подкрепиться трудовым куском, а их встречают жены с жалобами; горшки не поделили, свекровь обижает, из-за ребят перессорились. Неразумные! пожалейте хоть мужей своих – тружеников, пощадите их, дайте им вздохнуть хоть немного: посмотрите, как они устали – измучились! А вы пристаете к ним еще с своими ссорами да раздорами, с жалобами да укорами... Да если бы и не поладили вы в чем между собою, не доводите дела до мужей своих, право же им не до ваших ссор; помиритесь сами, как знаете, не тревожьте их – своих тружеников! Если жена крепко любит своего мужа, то и виду не подаст ему, что огорчена чем-нибудь, она встретит его ласково, приветливо, постарается успокоить его, чтобы вышел он завтра на работу с новыми силами, с душою спокойною! ведь тогда он и сделает-то за двоих, да и тебя-то вдвое крепче будет любить: ведь сердце сердцу весть подает.

Подумайте еще, какой вы пример подаете своим детям? Будут ли они уважать и любить своих бабушек и тетушек, с которыми вы то и дело ссоритесь? Будут ли они дружно и мирно между собою жить, когда их матери то и дело перебраниваются? Ведь вы и за себя и за них, и еще больше за них Богу ответ дадите! «Горе тому, кто малое дитя соблазнит, говорит Спаситель наш: a разве вы не соблазняете их дурным примером своим, разве они не учатся, смотря на вас, ссорам да брани́? Пожалейте же их, пожалейте себя, пожалейте мужей своих! Живите между собою так, как жили те две праведницы, которых преподобный Макарий нашел; живите дружно да любовно, и вы будете истинным утешением, настоящими помощницами в жизни своих мужей. Кротость, молчаливость, послушание мужу – вот лучшее украшение доброй жены-христианки, вот ее нетленная красота, которую восхваляет и святой апостол Петр, называя ее драгоценною в очах Божиих (1Пет.3:4). Кротость, молчаливость и любовь к мужу – вот ваши сильные средства, при помощи которых вы можете много, много делать доброго! Чего не может сделать доброе слово любящей жены? Чего не сделает муж для любимой подруги? Если уж он, не жалея души своей, часто решается на грешное дело, только бы угодить жене, то ужели он не послушает ее доброго совета на доброе дело? Да только бы она сама стоила любви его, только бы сумела заслужить эту любовь, и уговорить мужа, чтобы он бросил пьянство, принялся за хозяйство, помирился с братом – добрая и умная жена сумеет... Матери и жены-христианки! К вам нынешнее слово мое. Помните: вы сестры между собою, семья – ваш улей, будьте же мирными пчелками Божиими трудолюбивыми! Свекровь – это мать ваша, не могите ее оскорблять чем-нибудь! – Кто родителей почитает, тот вовек не погибнет, слушайтесь ее, любите, как любила свою свекровь оная древняя Руфь, которая и по смерти своего мужа не захотела расстаться с его матерью, ушла с ней на чужую сторону: – «куда ты пойдешь, туда и я пойду,» говорила она свекрови своей, «где ты будешь жить, там и я буду жить, твой Бог будет моим Богом, твой народ моим народом, одна смерть разлучит меня с тобой»! (Руфь.1:16–17) И за то наградил же ее Господь: она была праматерью Царя Давида, а от Давида вы знаете – произошел Сам Господь наш Иисус Христос. Вот чем наградил Господь верную сноху за то, что не покинула своей свекрови в несчастии, разделила нею ее долю сиротскую!...

Брат от брата вспомоществуем,

яко град тверд (Притч.18:19)

В селе Юрьевском жили два брата: Федор и Евстафий Афиногеновы. Федор был старший и давно уже женат; Евстафий – младший и недавно женился, Федор был крестьянин с прямою и честною душою, но только упрям и грубоват. Евстафий занимался извозом, бывал в Москве и за Москвой, когда не было еще железной дороги: видел много такого, чего крестьянин не увидит и не узнает в своей деревне. Он на чужой стороне, как говорится, пообтерся, стал половчее и поизворотливее Федора; но в душе был прямой и честный человек.

Жена Федорова, Авдотья, была женщина бойкая и не безгрешная перед мужем. Господь вразумлял ее за такую жизнь. Авдотья очень любила детей; бывало, когда увидит на улице чужого ребенка, она не налюбуется им; но Господь ей не давал детей. Да и Федор не очень горячо ее любил. Авдотья не могла снискать себе искреннего расположения y Федора: она была вертлява, прытка, a Федор, был человек степенный, неторопливый и прямой. Впрочем, Авдотья имела то достоинство, что была сговорчива и уступчива, не самолюбива и не властолюбива. Когда пошли дети y Евстафия, она любила их все равно как бы своих родных детей. Так точно и Федор: дети Евстафьевы были ему родные дети.

Жена Евстафьева, Прасковья, взята была из богатого дома: она была женщина самолюбивая и не уступчивая. С мужем жила она хорошо и родила ему пять или шесть сыновей. Когда дети были малы, Прасковья молчала; была в доме меньшою и работала с покорностью и послушанием. Федор с женою управляли домом; Федор справлял всю крестьянскую работу: и пахал, и косил, и молотил. Работник он был сильный и трудолюбивый; все y него шло в свое время, все было в порядке. A придет, бывало, домой, он не нарадуется на детей Евстафьевых, и кормит их, и ласкает, и играет с ними.

Когда дети стали подрастать, Прасковья начала выказывать грубость и упрямство пред Авдотьей. Досадно ей было, что Авдотья – большая в доме, a она меньшая, тогда как вся земля, вся полоса идет на ее мужа и детей; y Федора была только одна душа, т. е. один пай; a y Евстафия с детьми – шесть. Не подумала легкомысленная, что нужно сначала выкормить ее малых детушек, чтобы от них ждать помощи. A поил и кормил их, растил и уму-разуму учил Федор.

Между тем Федору весело было работать в поле. Силы y него много; лошадок три или четыре; коровушек десяток, не говоря о мелкой скотине. Дети Евстафьевы не отставали от него; куда он, туда и они, кто кошель его несет, кто грабли, кто кувшин с молоком в мясоед, будто пчелки вьются около матки своей. Федор благословлял Господа Бога. Возвратится брат Евстафий из дальнего пути, – в доме все в порядке, всего вдоволь, и хлеба, и скота: дети веселы и здоровы; жена всем обсечена и никем не обижена. Он поживет дома неделю-другую, порадуется на свою семью, – и опять в дорогу.

Еще веселее стало Федору, когда дети Евстафьевы поднялись и подвыросли. Уж на полосе не одни его руки работали; с ним рядом выходили на полосу два молодца, правда еще не очень крепкие и сильные, но уж не ребята малые; уж они косят с ним и пашут. A там еще трое в запасе. Работа кипела; Федор благодарил Бога.

Ho зато жена Евстафьева становилась час от часу неуступчивее против Федоровой жены. Уж она и при Федоре стала выговаривать Авдотье: «Да ты что? Не твои дети, a мои. Я большая в доме». Уж и мужу своему стала она твердить, что надо разделиться, что она одна теперь с детьми справит все работы, вспашет и уберет всю полосу, если его самого и дома не будет; что не век же ей кланяться невестке.

– Полно, глупая, где тебе? – скажет муж.

– Справлюсь, видит Бог справлюсь; дети помогут, – уж они не маленькие. Ведь и все их же руки работают.

Прасковья прилгала. Главный работник был Федор; он всем правил; без него дети ступить почти не умели.

– Перестань! a с братом что будет.

– Полно, пожил на наш счет; пусть идут на свою долю.

Евстафий молчал и уезжал в извоз; a Прасковья между тем стала прибирать себе то холстинку, то овчинку, тайком от снохи. Авдотья сначала этого и не подозревала; a потом и увидала, да, по легкомыслию своему, мало обращала на это внимания. Дом был полон как чаша. A Прасковья становилась все неуступчивее, все грубее. С Федором она еще могла бы ужиться. Федор, по ней, хоть навсегда оставайся большим в доме; она его станет почитать, как свекра или отца родного, a Авдотью – ни за что. «Делиться хочу; сама хочу быть большой!»

Уж начались порядочные перебранки y ней с Авдотьей. Уж Авдотья стала мужу своему говорить: «Что ж, Федор, отойдем от греха; Бог с ними!»

– Глупая, что один-то я в поле стану делать?

– Ну наймем кого-нибудь.

– Наймем! ведь работник – не я; так не станет работать, как я сам.

– Ну, как же быть-то? Видишь сладу нет? ...

– Потерпи.

– Я и так давно терплю; да уж терпенья не достает.

– Отходи от нее...

– И так отхожу; да сама так и придирается ко всему; не драться же нам y печки-то!

– Ну, уступи ей большину.

– Что ты, Христос с тобой, Федор! Ведь я большая сноха: я уже сколько лет веду большину в доме... ведь надо мной и над тобой все село засмеется.

– Легкое ль дело!..

Оно и правда: самое лучшее дело уступить большину Прасковье, если бы Прасковья была поблагоразумнее и посмирнее. Но эта уступка не успокоила бы ее, она пошла бы все в гору, начала бы издеваться над Авдотьей, и, все равно выжила бы ее из дому. Лучше было разойтись.

Дошли эти неприятности до священника. Он увидал Прасковью и говорит ей: «Что у вас такое в доме-то не ладится?»

– Ничего, батюшка.

– Да вы делиться хотите?..

– Думаем, батюшка.

– Как тебе не грех, Прасковья! Ведь Федор-то с Авдотьей твоих детей вспоили и вскормили, а ты их теперь гонишь вон из дома... ведь уж они старики: где работать.

– Я их не гоню: сами идут.

– Брось, Прасковья! Господь тебя накажет.

– Ну, что будет!

Делать было нечего. Приезжает Евстафий из извоза; Федор и говорит ему: – «Брат, нам надо разобраться по добру, поздорову. Между бабами сладу нет. Нам их не переучить. Разделимся, – и будем жить, как добрые люди. Не до миpy же доходить, чтобы развели нас».

– Я не прочь, – сказал Евстафий.

Помолились Богу, разобрали отцовский дом по частям: оставили только хлеб в закромах не деленным до весны. Федор остался один в доме с женою; Евстафий пошел в другую избу с своею женою и детьми.

Федор ночи не спал с тоски; он остался в доме, – где недавно еще кипела жизнь, и шумела молодость, – каким-то бобылем безродным и бездетным. Его пугала самая тишина в доме, точно могила. Полоска его в поле вышла узенькая, маленькая; скота y него тоже вдвое стало меньше; да уж и силы не те; выйдет на работу, работа не спорится; поработает, поработает, да так и опустит руки. Нанял, было, работника; но и с ним работа как-то шла плохо,

– Нет, опять уйду к ребятам, – говорил он в тоске жене своей.

– Этакая невидаль!.. Проживем и без них... – Погоди!

– Слово-слово, уйду. Уж очень стосковался я... – A Прасковья радовалось, что отделилась.

– Да что я теперь? – говорила она: да я теперь словно барыня. Самая большая: что хочу, то и делаю. Ребята привыкают к работе... Вот как заживем!..

A добрые люди качали головой и говорили между собою: «Грех Прасковье! она обидела Федора, Бог накажет ее».

Зимой настал рекрутский набор. На семье Федора с Евстафьем была очередь! которому-нибудь из сыновей Евстафьевых нужно было идти в рекруты. Федор мог бы отклониться теперь от этого дела; уж он давно ушел летами от рекрутства; уж он отделен, семьи своей не имеет. Но он любил брата и детей его. Когда Евстафий вернулся к этому времени домой и сильно задумался, которого из сыновей отдать в рекруты, Федор пришлел к нему и говорит:

– Поди-ка, поройся там, в амбаре, в закроме, что с рожью. Там y меня спрятано кое-что.

Евстафий пошел в амбар: к нему пришел и Федор. В закроме перерыли хлеб и нашли 500 р. ассигнациями.

– Это спрятал на случай. Наймем работника. Ведь и хлеб-то еще не делен. Коли мало денег, продадим и хлеб. Евстафий упал в ноги Федору. Наняли работника, Евстафий уехал опять в извоз, a Федор пошел в свою избу, к жене своей.

Между тем Евстафий уехал куда-то далеко в извоз и там сильно захворал. Одни говорили, что его возом придавило, – другие, что его пьяного побили. Он захирел, насилу вернулся домой и скоро умер. Жена его без видимой причины стала чахнуть, жаловалась на боль под ложечкою; не прошло и двух месяцев после смерти Евстафия, как и она померла.

Дети их с радостью сами обратились к Федору.

– Будь нам отец родной. Пойдем к нам в дом; мы без тебя и жить не можем.

Федор только этого и желал. Он с радостью перешел к ним; жена его опять сделалась хозяйкою, и не нарадуется на своих пламенников. Все они уже выросли; двое женились и имеют своих детей. Федор y них, как патриарх; они его чтут, как отца родного, a Авдотью – как родную мать.

Злая сноха

He много теперь встречается в крестьянстве таких примерных семейств, какою была семья Власа Дороха. Сам он имел уже под 60 лет, но в хозяйстве и в доме его голос и воля были господствующими. По отношению к детям своим Влас никогда не выказывал излишней строгости и в то же время не допускал их до баловства. Поэтому все члены семьи, не питая к нему никакой боязни, повиновались ему беспрекословно, с любовью и уважением. Хозяйство Дороха было в блестящем порядке. И понятно: благодаря умному руководительству хозяина, все здесь делалось старательно и в свое время; все работали дружно, на общую пользу; хозяйство Дороха росло и ширилось, как муравейник.

Старший сын Власа, Дмитрий, уже был женат; невестка Анна была единственною хозяйкою и работницею в доме. Трудновато было ей одной справляться с бабьими обязанностями, которые в крестьянском быту слишком разнообразны: и пищу приготовляй, и за детьми смотри, и рубаху сшей, просто всего не перечтешь, a летом, при всем этом, еще ступай в поле работать, наравне с мужчинами. Невестка Дороха была молодица работящая, в руках ее все спорилось. Всякую работу Анна исполняла весело, словно шутя; никогда она ни одним словом не обмолвилась, что ей тяжело; с мужем жила в полном согласии; деверя, как брата, любила; a свекра уважала, как отца родного. Никогда не раскаивался старый Дорох в том, что позволил сыну жениться па бедной девушке, а Анна действительно была круглой сиротой и никакого приданого не внесла в хозяйство. Младший сын Дороха Петр имел уже за 20 лет, но был еще холостяком. Женитьба его составляла общее желание и общую заботу всей семьи. Влас смотрел на это дело, как на свой родительский долг, который надо было исполнить при жизни. Старший же сын с женою ожидали от женитьбы Петра помощи в хозяйстве. Анна видела в будущей золовке свою подругу и сотрудницу по хозяйству, и потому чаще всего заводила обиняком речь о том, что пора сравнять Петра с людьми, то есть – женить его. Для него давно уже была намечена и невеста – девушка трудолюбивая, не бедная, только немножко рябоватая. Брат и жена при всяком удобном случае старались хвалить эту девушку в присутствии Петра; но разговор об ней, по-видимому, не нравился ему: парень молчал, словно воды в рот набравши, либо погружался в какое-нибудь дело, а то и вовсе уходил из хаты. Пробовал однажды старший сын заговорить об этом с отцом, рассчитывал, что он склонит Петра жениться на той девушке, которая, как ему с женою казалось, наиболее подходила к их дому. Но отец заявил, что он не может проявлять своей родительской власти в таком деле. И Петр продолжал гулять холостяком.

Но не свободно было сердце Петра; это подозревал и его старший брат с женою. Только любил он не ту девушку, которую наметили ему родные, а красавицу и резвуху Наталку Ярошанку. Никто из сельчан не мог назвать ее дурною девушкою; но, выросши в семье единственной дочкой и любимицей матери, Наталка была избалована. Ей было уже около двадцати лет, и, несмотря на это, она нередко позволяла себя такие шалости, какие не в пору даже 10-летней девочке. Пойдет, например, в поле жать; если захочет, то с работой всякого за пояс заткнет – впереди всех жнет. Но вот приходит ей в голову побаловаться: бросает серп, сплетет венок из колосьев, наденет себе на голову и поет, возбуждая только смех y соседей. Родители, которые прежде смотрели на подобное баловство снисходительно, пробовали Наталку остепенить. Но Наталка не привыкла слушаться, и потому делала, что ей нравилось. К счастью девушки, недостатки ее с избытком искупались редкой красотой: ее веселый звонкий смех чаровал, взгляд ее чудных карих глаз проникал с самую душу. Если пожилые крестьяне не хвалили Наталки, если многие из них не желали бы, пожалуй, иметь ее своею невесткою, зато никто из молодых парней не отказался бы жениться на ней. Но она была неприступна для них. Один только Петр Дорох пользовался ее расположением: с ним она охотно танцевала и играла в хороводах, с ним она любила беседовать наедине, сидя на завалинке в весенние вечера. И Петр был счастлив. Он был убежден, что Наталка не откажет ему в своей руке; не ожидал он также отказа и со стороны ее родителей. Петр боялся препятствия от своих родных. Он чувствовал, что не одобрит такого выбора его отец, который, несомненно, желал женить его на девушке спокойной, благонравной. Не мог он рассчитывать на одобрение своего выбора и со стороны старшего брата и его жены. Хотя голос их в этом деле и не мог иметь решающего значения, но они могли склонить на свою сторону отца, против воли которого он не решился бы пойти. А между тем, чем больше Петр видел затруднений к женитьбе на Ярошанке, тем миле она ему становилась. После долгих уединенных размышлений, он решился наконец признаться отцу, что любит Наталку, и испросить его позволения послать к ней своих сватов. Петр поджидал подходящего для такого шага случая.

Под осень, в один праздничный день вся семья Дорохова была в сбор: только что окончился обед, и все сидели у стола. Невестка не без цели завела разговор о свадьбах, которые затевались в селе в это время.

– Женятся хлопцы, – сказал Дмитрий, – и хорошо делают. Только вот наш Петрук квасит свои годы.

– Это правда, – подтвердил, старый Влас, глядя на Петра. – Пора, сынок, и тебе об этом подумать, довольно погулял.

Петр чувствовал, что настало время для его объяснения. Сдерживая свое волнение, он поднялся и поцеловал отца в руку.

– Прошу вашего благословения, – произнес Петр дрожащим голосом.

– Ну, слава Богу, что сам надумался, – сказал отец, целуя Петра в голову. – Благословляю тебя. Открой же нам теперь, кто твоя избранная?

– Наталка. – прошептал Петр и весь покраснел.

По веселому лицу отца вдруг как бы тучка пробежала, невестка даже побледнела.

– Ох, братец, – произнес старший сын, – не ко двору она нам, не ко двору!

Влас продолжал молчать. Петр с замиранием сердца глядел на него, ожидая решения своей участи. Это была самая томительная для него минута.

– Наталка Ярошанка, – вдруг проговорил старик как бы про себя. – Благослови вас Бог, и я благословляю. Я хотя и отец, но в этом деле не указ.

Петр снова поцеловал отца руку и был на верху счастья. Выбор его совсем не нравился старшему брату. Он все тревожился тем, как сживется его смирная жена с своенравною золовкой, какою слыла Наталка Ярошанка. И ему досадно было, почему отец не выказал своей родительской власти и не отказал Петру в своем благословении. Но вспомнил Дмитрий, что и ему отец не препятствовал, когда он, будучи хозяйским сыном, задумал жениться на бедной сироте, и как много пришлось ему выслушать от родственников упреков за такой выбор! Однако он теперь не жалел, что женился на той, которую выбрало его сердце, потому что они жили так хорошо, как дай Бог каждому супружеству. «То же самое может быть и с Петром, – подумал наконец брат, – может быть, из Наталки выйдет примерная женщина.» После таких рассуждений, он совершенно примирился с выбором брата, и Дорохи стали приготовляться к свадьбе.

Петр нисколько не ошибался, рассчитывая на согласие Наталки и ее родителей. Посланных им сватов они приняли радушно и в один вечер условились о выдаче Наталки за Петра Дороха. Через несколько недель была сыграна свадьба, и Наталка перешла в дом Дорохов.

Говорят, что многие, женившись, переменяются. Но Наталка ничуть не переменилась, вышедши замуж: она по-прежнему оставалось такой же нерадивою к работе и своевольною, какою была в девушках. Старшей невестке вместо помощи прибавилось лишь хлопот и беспокойства. Наталка не любила ни порядка, ни работы: она хотела, чтобы ей повиновались и угождали. Во избежание ссор, старшая невестка старалась сама со всем хозяйством справляться и терпеливо переносила капризы избалованной Наталки. Видел это свекор, но не вмешивался в бабье дело, надеясь, вероятно, что Наталка сама когда-нибудь остепенится. Старшему сыну жаль было смотреть, как его жена работает, не складывая рук, и еще терпит обиды от золовки. Он остерегался делать какие-либо замечанья Наталке. Нечасто напоминал брату, что он должен повлиять на жену, уговорить ее одуматься, бросить баловство и приняться за дело. И нельзя сказать, чтобы Петр не говорил об этом с женою: но никакой пользы от его слов не выходило: замечанья мужа Наталка встречала либо смехом, либо плачем, и делала по-своему, или точнее сказать, ничего не делала. Надежда на то, что со временем Наталка сама исправится, совсем не оправдывалась.

На другой год дал Бог дитя Наталке: это уже был уважительный предлог, чтобы не ходить в поле на работу. Да ее к тому никто и не принуждал. Вся ее обязанность состояла в том, чтобы сидеть с ребенком в холодочке и за домом смотреть: к вечеру же, когда придет скотина, загнать ее в хлевы и приготовить ужин. Кажись, дело вовсе не трудное. Но Наталке и это не нравилось. Надоело ей однажды сидеть на завалинке, она взяла на руки ребенка и уж под вечер пошла к своей куме, а про дом так и забыла. Пригнали овец с поля, прибежали голодные свиньи, коровы пришли; некому было даже ворота отпереть. Уже солнышко закатилось, когда воротилась Анна с поля. Смотрит – коровы и овцы y ворот лежат, a голодные свиньи визжат, на забор лезут. Чуть не заплакала бедная с досады на свою пустую золовку. Работы столько, что хоть разорвись: и коров подоить, и приготовить корму свиньям, и ужин состряпать. Забыла она, что страшно ныло y нее в пояснице и в плечах от дневной работы, засучила рукава и принялась за дело.

В сумерки уже пришли с работы и мужчины. К этому времени молодица успела покончить всякую вечернюю работу и даже ужин приготовить. Но когда села она за стол, руки ее опустились от крайней усталости, и она заплакала. Всем известна была причина этого плача; Наталка все еще не возвращалась.

– Дольше так маяться не в моготу, – сказал Дмитрий, – это уже и от Бога грех, и от людей смех. – Говоря эти слова он смотрел на брата. Ho y того самого слезы навертывались на глаза.

– Ничего уж я с нею не могу поделать, – жалобно произнес Петр, – a пробовал; Сам Бог видит, что стараюсь уговорить ее одуматься. Но мои слова, видно, как горох от стены отлетают от нее.

– Попробовали бы вы еще, батюшка, подействовать на нее, – сказала свекру Анна, обтирая глаза фартуком.

– Я все думаю, что не злое сердце y нее и она вас может послушаться, – добавил Дмитрий.

– Хорошо, Аннушка, – ответил Влас, – я попробую образумить Наталку. Ты действительно больше всех нас горя имеешь от нее. Не ожидал я, что она так долго будет дурить y нас. A уж и не девочка. Слава Богу, ребеночка имеет на руках. Но попробую, авось одумается. Только ты, невестка, должна в точности исполнять мое распоряжение.

В это время явилась Наталка, и разговор остановился. Ей было очень совестно за свой поступок, и она даже не смела глаз поднять на домашних, сидевших y стола. Наталка сознавала, что слишком уж долго замешкалась y кумушки, и не понимала, как это могло случиться. Долго она копошилась возле ребенка, укладывая его в люльку, и не отваживалась подойти к столу ужинать. Понимала ведь, что не стоит она этого.

– Я замечаю, что y нас неладно деется в доме, – громко и серьезно произнес Влас. – Наталка так же близка моему сердцу, как и все вы. A между тем вы, детки, как видно, иначе на нее смотрите. Отчего пропадает всякая охота к работе? Почему она, бедная, отбивается от дома? Ее, знать, крепко обижаете, и ей здесь ничего не мило.

– Ах, батюшка, кто же может обижать y нас Наталку? – возразила Анна.

– Ты хочешь знать, кто ее обижает? прямо скажу, что ты, потому что ни я, ни хлопцы в хате не сидим.

– Батюшка родной! – взмолилась Анна: всхлипывая. Но Влас строго остановил ее.

– Когда старшие говорят, молодым молчать. Лучше вот поищи ложку для Наталки. Ведь она тоже есть хочет. Садись, дитя мое, к столу, – обратился старик к Наталке. Ta повиновалась, и Анна положила перед ней ложку. Наталка чувствовала себя крайне неловко. Она сознавала, что ничем и никогда, a тем более теперь не заслуживала такой благосклонности к себе свекра. Жаль ей было и Анну, которую невинно журил старик за нее. Во время ужина Наталка не проронила ни одного слова. Ей было совестно, стыдно.

Поднимаясь от стола, Влас снова возвратился к прежнему разговору.

– Еще раз тебе, Анна, приказываю не обижать мне Наталки. Я знаю, ты хочешь командовать над нею, a я тебе приказываю служить ей. Когда она ляжет спать, ты должна на цыпочках ходить, чтобы не разбудить ее. Такова моя воля.

Эти странные речи старика приводили в недоумение сыновей и невесток. Но он говорил так важно и твердо, что никто не решился возражать ему. Затем мужчины ушли спать в сарай. Вскоре улеглись и невестки. Наталка долго не могла заснуть, размышляя о том, что было говорено за ужином. Потом мысли перешли на ее жизнь в доме свекра. Разбирая и припоминая все свои поступки, она краснела от стыда и удивлялась, как это она до сих пор не замечала своего поведения. Думы ее прервал плач ребенка. Она поспешно поднялась и наклонилась к люльке, которая стояла рядом с кроватью. Но тут увидела она Анну, тихонько качавшую ребенка.

– Господь с тобою! – произнесла удивленная Наталка. – Почему же ты не спишь, голубушка? Ты такая уставшая. День-деньской работала и еще вздумала ночь изводить над моим ребенком. Иди же, иди, не стыди меня больше.

– Не пойду я спать, моя дорогая, – отвечала Анна, – Слышала ведь какое приказание дал мне отец; не могу ослушаться его.

Наталка хотела было сказать, что старый пошутил, но остановилась, сообразивши, что шуточные речи не заставили бы ее так глубоко задуматься над собою. – Ты слишком добра, моя голубка, – заговорила Наталка, обнимая золовку. – И стыдно мне теперь, что я не ценила этой доброты. Прости же, сестра моя, прости мои прежние вины перед тобою. Отныне начинаю жить по-новому. Примиримся же и будем жить, как сестры родные. A теперь пора спать; иди, сестрица, отдыхай.

– Ну, так спокойной ночи, дорогая, – сказала Анна, целуя ее. И затем она удалилась на свою постель. Анна просто не верила, чтобы так вдруг могла перемениться ее балованная золовка. Но Наталка так искренно раскаивалась, что нельзя было сомневаться в твердости ее решения – начать жить по-новому. Что касается Наталки, то она действительно чувствовала себя совсем обновленною после сердечного раскаяния и искреннего примирения с Анною. Сердце ее наполнялось любовью к доброй золовке, и y ней на душе было так легко и так отрадно!

По старой привычке, Наталка, конечно, не могла встать утром одновременно о Анной. Но, услышавши; что золовка уже встала и занялась утренней работой по дому, она поспешно поднялась и тоже взялась за работу. Дружно хлопотали обе молодицы, и любо было глядеть на них. Так их застал и старый Влас, пришедший с сыновьями на завтрак. Хотя он не сомневался в успехе придуманного им способа – образумить своенравную невестку, но он не ожидал, что этот способ так скоро подействует.

– Что я вижу! – сказал Влас, глядя на младшую невестку. – Наша Наталка совсем стала молодцом.

– Ах дорогой батюшка! – весело заговорила зардевшаяся Наталка, – позвольте прежде всего поблагодарить вас за то, что вы сумели меня образумить. – И тут она с чувством прильнула губами к руке свекра.

– Поздравляю, поздравляю, – говорил торжествуюший Влас. – Вот так надо было давно. Но я никогда не сомневался, что y Наталки сердце доброе; только привычки y нее были нехорошие. A освободится от этих привычек – станет прекрасною женщиною. Мне очень приятно, что она так скоро и так легко образумилась. Велика сила добра! Не произошла бы с нею такая светлая перемена, если бы мы вчера поступили строго и обошлись с ней грубо, Наталка, наверное, обиделась бы, расплакалась, да пошла бы к матери с горькою жалобою; стали бы говорить, чего не было, пошли бы сплетни, словом беды не обобрались бы! A вот любовь и ласка сделали доброе дело.

С того времени Наталка сделалась просто неузнаваемою: такая степенная, трудолюбивая, послушная, совсем не та своенравная Наталка, которая прежде причиняла столько горя семье и в особенности своей доброй золовке Анне. Старый Влас часто любил вспоминать о том, как он заставил Наталку перемениться. При этом он никогда не забывал давать своим домочадцам такое наставление:

– Помните, детки, что добро сильнее зла, и что только добром побеждается зло.

Своенравная невеста