Братья и сестры

Октября 30 св. церковь вспоминает страдания св. священномученика Зиновия и сестры его Зиновии. Св. Зиновий и сестра его Зиновья родились в Каппадокийском городе Еге от благочестивых родителей, которые воспитали их в законе Господнем. Рано они остались сиротами, – но уже благие уроки укоренились в них, они решились раздать свое богатое имение бедным и жить лишь для служения Богу. Господь принял жертву их и милостиво охранял уповающих на Него. Зиновий получил от Господа дар чудотворений: молитвою и возложением рук он исцелял больных. Скоро чудеса и добродетели прославили его по всей области, и христиане Егейские избрали его в епископа. Св. Зиновий ревностно исполнял обязанности свои и наставлял паству и словом, и примером святой жизни.

Вспыхнуло страшное Диоклетианово гонение, – в город Егею был прислан царский сановник для того, чтобы склонить христиан к отречению от веры и предавать непокорных казне. Многие из христиан прославились мученическою смертью за Христа. Призвали к допросу и епископа Зиновия. «Мне не зачем с тобою долго беседовать, – сказал ему языческий сановник: – вот тебе жизнь или смерть: – жизнь, если поклонишься богам нашим, смерть, если не поклонишься, – выбирай». «Жизнь без Христа и есть смерть, – отвечал епископ, – смерть же телесная Христа ради есть жизнь вечная. Хочу умереть здесь и жить вечно со Христом». «Увидим, поможет ли тебе Христос твой»? – сказал сановник, и велел жестоко бить епископа. Зиновия, узнав, что брат ее страдает за Христа, поспешила на судилище, и, став пред мучителем, воскликнула: – «я христианка, я так же как, и брат мой, исповедаю Бога и Господа Иисуса Христа. Вели же мучить и меня; хочу умереть одною смертью с братом». Сановник царский стал увещевать девицу, убеждал ее отречься от веры, представлял ей ужас и позор всенародной казни. Христианка осталась непреклонна. Тогда разгневанный язычник велел и ее, и брата ее положить на железный одр, под которым горели уголья. – «Что же, помогает ли вам Христос ваш? – спрашивал он y мучеников, – ругаясь над верою их».

«Он невидимо с нами, – отвечали они. – Он освежает нас росою благодати Своей, и мы не чувствуем мучений». Сняли их с одра и повергли в котел с кипящею смолою, – но хранимые Господом, они оставались невредимы и воспевали хвалебный псалом Богу. Отдали их на смертную казнь.

Мученики шли на смерть с радостью. «Благодарим Тебя, Господи, – воскликнули они, – что Ты сподобил нас подвизаться подвигом добрым, течение скончать, веру сохранить. Сделай нас участниками славы Твоей и причисли нас к тем, которые благоприятны Тебе, ибо Ты благ вовеки». Голос с неба призвал их к жизни вечной и к венцам нетленным, и они радостно предали души Богу.

Что всего поразительнее здесь – это братская любовь, соединявшая воедино сердца брата Зиновия и сестры его Зиновии, – это единомыслие умов и сердец их. Что делает брат, то делает и сестра. Брат идет страдать за Христа, и сестра туда же. Вот образец, как братья и сестры должны себя вести в отношении друг к другу. Особенно должны поучиться этому там, где много братьев и сестер. Но нужно сказать правду, редко они растут в полной любви и согласии – ссоры, друг на друга жалобы, нежелание послужить друг другу, – вот что большею частью замечается в больших семействах. A по приходе в возраст, часто бывает разъединение, взаимная холодность, нередко полная отчужденность.

Не так должно быть по духу учения нашего Господа. Если все верующие, по учению апостола, должны быть между собою единодушны и единомысленны, то тем более братья и сестры. Пусть они различны по возрасту, по характеру, по способностям, a по приходе в возраст, и по роду занятий, и по средствам к жизни, – что до того? несмотря на внешнее различие, y них много общего, связывающего их союзом – единым, тесным. Общее – это одна y всех цель жизни, – одна y всех забота о приобретении неба и его радостей – это труды для царства небесного. Вот на этом-то они и должны сосредоточить свое внимание, тут-то и должны показать свою братскую любовь. Каждый брат, каждая сестра, друг о друге должны заботиться: как они стремятся к этой цели, богоугодно ли проводят жизнь с пользою для семьи? к утешению ли родителей и родных? прославляется ли чрез их жизнь имя Божие? близки ли ко спасению! Все должны замечать друг в друге добрые стороны и подражать им, a недостатки братски, кротко исправлять. Кто ближе к брату, как не ты сестра или брат? Скажи же ему, если он не так живет, как должно христианину, – напомни ему о долге христианском, о звании, которое он носит, – твое братское слово, сказанное от любящего сердца, не может остаться для него бесплодным.

Часто старшие братья стараются доставить младшим, любя их, то или другое удовольствие, – это, конечно, строго нельзя осуждать. Но вы еще лучше бы сделали, если бы побольше находили времени побеседовать с ними о Христе, почитать им Евангелие, жития святых, если бы постепенно развивали в них любовь к собеседованию с Господом, к храму Божию. Особенно брат и сестра старайтесь подавать друг другу добрый пример. Смотрите, как на Зиновию воздействовал пример брата ее Зиновий. Брат идет на мучение и смерть за Христа, и сестра, подражая ему, тоже. И вы друг друга возбуждайте и научайтесь на добро примером, – примером учите младших благонравию, страху Божию, послушанию, любви к молитве, к церковной службе и благоговейному стоянию в храме. Пример – великое дело, он сильнее всяких слов. Ах, как часто дитя всего этого жаждет, но ему этой пищи не дают и невольно поселяют в нем склонности другого свойства!

Если такой брат или сестра имеет у себя на воспитании младших братьев, знайте, что вы ответите пред Господом. Если уча многому, намеренно будете умалчивать пред ними о едином на потребу, намеренно отвлекать от мысли о спасении и вместо того знакомить их с одною суетою мира, с одними светскими развлечениями.

Неприятно видеть между взрослыми братьями, живущими в одном семействе несогласия, ссоры, доходящие до разделов. Кому можно, отчего бы не жить, и не трудиться вместе друг для друга? Се, что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе (Пс.132:1). Но ныне эти согласия видятся все менее и менее. Нет любви, – и брат сильный не хочет потрудиться для слабого, бессемейный не желает, чтобы его трудовая копейка шла на многосемейного, и вот отсюда желание жить только для себя, отсюда и разделы. А в духе ли это Христа? не Он ли, напротив, учил любить не только брата, а всякого ближнего, и даже врага и как любить? до положения жизни за него. Иногда гордость много причиняет здесь зла. Младшему брату тяжело подчинятся старшему, ему нужна власть, нужна свобода, и вот хотя со вредом для себя опять разделение. Но любовь к свободе не всегда приводит к благим последствиям. Вспомните Евангельскую причту о блудном сыне. Гордость и желание власти также до добра довести не могут. Христос их всегда осуждал! Однажды мать сыновей Зеведеевых Иакова и Иоанна подошла с своими сыновьями к Христу с просьбою поставить их первыми в Его царстве. Но Христос сказал им: не знаете чего просите, и при этом преподал урок другого рода – урок смирения и взаимного служения. Кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою. Кто хочет быть первым между вами да будет вам рабом (Мф.20:22, 26–27; Мк.10:38, 43–44), и указал при этом на собственный пример. Смотрите на меня, сказал им, Я, Сын Человеческий, пришел не для того, чтобы Мне служили, но чтобы Самому мне другим послужить и отдать душу для искупления многих (Мф.20:28; Мк.10:45). Вот что должны взять себе в урок братья и сестры, живущие вместе и врозь. О, если бы Христов дух царил в наших семьях – тогда не было бы ни раздоров, ни ссор, ни брани, но была бы самая горячая любовь; потому что все искали бы не своих личных выгод, a того, что ведет ко благу общему, семейному.

Любовь священномученика Зиновия и сестры его Зиновии основана была на любви ко Христу за Которого они пострадали. Да соединяет и нынешних братьев и сестер любовь ко Христу. Постараемся все ее приобрести. Будет любовь ко Христу, будет и братская любовь. Тогда жить друг для друга братьям и сестрам будет и легко, и приятно, и утешительно, потому что тут в лице брата и сестры будет все делаться для Христа.

Преподобная Макрина принадлежит к благочестивому семейству, из которого произошли великие учители церкви – Василий Великий и Григорий Нисский. Воспитанная в правилах христианского благочестия, она до конца жизни сохранила непорочность сердца, и, прилагая добродетель к добродетели, восходя от совершенства к совершенству, соделалась наконец руководительницею других в христианской жизни. Брат ее св. Григорий Нисский, проникнутый удивлением к величию ее Богомудрой души, описал ее жизнь, изобразив ее добродетели в назидание верующим.

В крещении она названа была Макриною в честь своей бабки Макрины (матери отца), которая была весьма уважаема в семействе, потому что во время гонений показала великую силу веры и явилась исповедницею имени Христова. Но кроме этого фамильного имени y ней было другое, тайное, данное, ей по следующему обстоятельству. В самый час рождения мать ее Емилия заснула; ей привиделось, что она держит на руках плод, бывший еще в утробе ее и какой-то необыкновенно величественный человек дает сему дитяти имя Феклы, славнейшей между мученицами, и повторив оное три раза, стал невидим. Проснувшись сию самую минуту, она очень легко разрешилась от бремени.

Едва исполнилось Макрине одиннадцать лет, как она сговорена была за одного молодого человека из хорошей фамилии, которому отец ее сделал предпочтение перед другими женихами по уважению к его отличному образованию и прекрасным надеждам, какие обещали его добродетели. Но Промыслу угодно было воззвать его в другой мир. Оставшись осиротевшею невестою св. Макрина отказалась навсегда от супружеской жизни и решилась не разлучаться с своею матерью, которая, по смерти супруга одна должна была нести заботы о воспитании детей и устроении домашнего хозяйства.

Из братьев св. Макрины старший Василий занимался науками; второй Панкратий посвятил себя уединенной жизни, утешая всех своих благочестием, но скоро перешел в небесные селения; Григорий еще колебался в выборе рода жизни: меньшой – Петр, родившийся сиротою (потому что отец его перед самым его рождением переселился в другой мир), сделался предметом особенных попечений св. Макрины, между тем как мать занималась воспитанием дочерей.

Когда, наконец, заботы о воспитании детей кончились, когда дочери были устроены, a занятия хозяйственными делами разделили между собою сыновья: то Макрина уговорила благочестивую Емилию избрать образ жизни более совершенный и соответственный их расположениям.

В Понтийской области на берегу реки Ириса они основали обитель дев, в которой Емилия приняла управление. Ничего не может быть удивительнее жизни этих рабынь Господних. Им неизвестны были ни гнев, ни ненависть, ни подозрения, ни, тщеславие. Молитва и пение псалмов составляли их занятия и отдохновение.

Когда страну эту посетил голод, благочестивые подвижницы удвоили свой труд, чтобы помогать бедным, которые, слыша об их благотворительности, во множестве стекались к их обители, так что пустыня их в это время более походила на город, нежели на мирную обитель отшельниц. Вместе с ними жил Петр, который будучи еще юношей, по добродетели уподоблялся старцам. Он был искусен в рукоделиях и употреблял свои труды на помощь бедным.

Спустя несколько времени, благочестивая Емилия скончалась. В последние минуты своей жизни она вспомянула всех детей и благословила всех отсутствующих; потом положивши одну руку на св. Макрину, a другую на Петра она так молилась о них Богу: «Тебе, Господи, приношу начаток и десятину от плода чрева моего. Начаток – эта моя первородная, a десятина – этот последний сын мой. Да будут убо сии в благоприятную Тебе жертву и святыня Твоя на них да приидет»! Сим кончилось и ее благословение, и ее жизнь. Тяжела была эта кончина для детей благочестивой Емилии. О силе скорби их можно судить по чувствам Василия, выраженным в письме к другу Евсевию, Епископу Самосатскому. «Единственное утешение, какое имел я в жизни, была матерь моя, и оно отнято y меня по грехам моим!.. Не смейся надо мной, что в таких летах я жалуюсь на сиротство; напротив того, пожалей меня, что не могу терпеливо переносить разлуку с такою душою, которой равных по достоинству не вижу в оставшихся»¹⁸.

Утешением для Макрины были доблести ее братьев: Василия, который возведен был в сан Архиепископа Кесарии Каппадокийской, Григория, который возведен был в сан Епископа города Ниссы, и Петра, которого Василий рукоположил в пресвитера и сделал своим помощником. Восемь лет Василий управлял вверенною ему от Бога Каппадокийскою церковью. Святость жизни его распространила славу о нем по всему христианскому миру. Но слабое здоровье не выдержало безмерных трудов, которые он переносил в эти смутные времена для Православной Церкви. В 379 году он скончался к великому огорченно всей Церкви и неутешной скорби родных, которые считали его лучшим украшением своего семейства. Св. Григорий Нисский воздал ему последний долг уважения и любви, почтив своим присутствием его погребение.

«Прошло около года, как угас сей блистательный светильник церкви, когда епископы собрались на собор Антиохийский, на котором находился и я, – пишет св. Григорий Нисский в житии св. Макрины. – К концу года каждый из нас отправился в свою епархию. Вдруг пришло мне на мысль повидаться с сестрою Макриною, с которою я не виделся уж восемь лет. Когда я приближался к ее жилищу, то спросил встретившегося мне на пути служителя, там ли брать мой (Петр). Получив ответ, что четыре дня уже, как он выбыл оттуда, я подумал, что брат вышел мне навстречу другою дорогою. Потом спросил о здоровье сестры и узнал, что она больна. Это известие очень встревожило меня, так что я совершил остальной путь в самое короткое время. Когда весть о моем прибыли распространилась, то много жителей вышли ко мне навстречу. Приблизившись я видел, что все девы, находившиеся под руководством моей сестры, собрались в церкви, где они меня ожидали. Совершив обычные молитвы, я преподал им благословение, которое все они приняли с большим смирением и потом отправились в молчании, куда призывала их должность. Не видя сестры моей, бывшей их настоятельницею, я велел проводить себя в ее келью. Она лежала не на постели или матрасе, но на досках, покрытых власяницею. Когда она увидала меня, то облокотившись на одну руку, a другою опершись о пол, она приподнялась немного на своем ложе (а встать не могла, потому что от болезни y нее не было сил) и воздала мне почтение сколько позволяло ей то ее положение. Но я поспешил привести ее в прежнее, более спокойное положение. Тогда, воздев к небу слабые руки свои, она сказала: «благодарю Тебя, что Ты исполнил мое желание, внушив мысль служителю Твоему посетить рабу Твою». Она так боялась опечалить меня, что старалась всеми силами скрыть трудность своего дыхания, и дабы показаться веселою, говорила о вещах приятных, давая и нам к тому повод своими вопросами. Разговор обратился к великому Василию, и я был столь возмущен сим воспоминанием, что обнаружил душевное волнение слезами. Макрина, напротив, будучи весьма далека от того, чтобы подражать мне, нашла в этом повод предаться чувству глубочайшего благоговения. Возбужденная Духом Божиим, она говорила с таким красноречием о превратности этой жизни, о сокровенных намерениях Божиих, что я как бы восхищен был от мира, – мне казалось, что я находился на небе. И как слышим об Иове, что даже тогда, как тело его истлевало от ран и гноя, дух его не ослабевал под гнетом болезни и ум свободно обращался в размышлении о высоких предметах: так и я зрел то же в этой великой деве. Ибо хотя огневица иссушила всю ее крепость, и тело ее уже склонялось к смерти, однако ж, она сохранила ум независимым и как бы не причастным болезни, упражняя его в созерцании возвышенных предметов. И если бы я не опасался, что беседа моя продлится в бесконечность, то я предложил бы целую и стройную речь о том, как она рассуждала о душе человеческой и о пребывании ее в теле, и о бессмертии ее, и о том, что относится к будущей жизни. Как бы восхищенная силою Духа, она обо всем этом рассуждала мудро и обстоятельно. Речь ее изливалась свободно, подобно как струится вода из источника и разливается, не находя никакого препятствия своему течению. Наконец прекращая разговор, она сказала мне: «пора тебе успокоиться, любезный брат; ты, должно быть весьма утомился от такого дальнего пути.» Желая повиноваться той, которую почитал гораздо превосходнее себя, я удалился в сад, где и сел под древесною тенью. Но ни тишина, ни красота местоположения не могли рассеять уныния, стеснявшего мое сердце. Грустное предчувствие давило мою душу. Теперь я понимал, к чему клонится сон, и виденный мною за день пути до обители. Мне снилось что я несу на руках мученические останки, из которых исходил блеск, подобный тому, какой исходит от зеркала, обращенного к солнцу. Этот сон повторился в одну ночь три раза, так что я с озабоченною душою стал ожидать, какое он получит знаменование. Я сообщил мое предчувствие окружавшим меня, и когда оно повергло всех их в уныние, Макрина вдруг прислала сказать нам, чтобы мы вооружились мужеством, потому что болезнь приняла благоприятный ход. При этом известии мы встали, чтобы самим увериться в том, что оно означало. И точно, она не обманывала нас, но говорила правду, хотя мы в то время не понимали этого. Подобно бегущему на ристалище, который оканчивает уже последнюю стадию и видя венок пред собою, радуется сам и друзьям сообщает свою радость, – она настаивала наши мысли и речи на глаз победы. Она уже взирала на почести вышнего звания, хотя и не прилагала к себе Апостольских слов: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох. Прочее убо соблюдается мне венец правды, его же воздаст ми Господь в день он, праведный Судия (2Тим.4:7–8).

Едва только мы пришли к ней, как она, не желая оставить нас праздными, начала рассказывать, что с нею было в детстве, не опуская ничего, что только могла припомнить себе о нашем отце и матери, прежде и после моего рождения и этим повествованием она показала нам, что жизнь наших родителей гораздо более сияла благодатью, нежели великим богатством. Когда она перестала говорить, я рассказал ей в подробности обо всем, претерпленном мною в изгнании от императора Валента, когда возникшие во всех церквах волнения подвергнули нас величайшей борьбе с еретическим учением. На это она мне сказала: «можешь ли ты забыть когда-нибудь то, чем должен Богу, имея преимущество даже пред теми, от коих получил жизнь. Если можно похвалиться и тем, что относится к настоящей жизни, то, не говоря о благородстве нашего поколения и о добродетелях наших родителей, я скажу, что отец ваш еще в юности приобрел великую славу своим красноречием и познаниями, но слава сия не выходила из границ Понта, и он довольствовался уважением своего отечества. Между тем твоя известность, брат, столько распространилась в больших городах и даже между другими народами, что самые отдаленные церкви прибегают к тебе с просьбою учредить y них порядки и дать им постановления. Помысли, что эта благодать дарована тебе от Бога, и что молитвы давших тебе жизнь возвысили тебя за эту степень, поскольку твое приготовление к сему было весьма незначительно».

Эта речь сестры моей так была приятна мне, что я желал, чтоб этот день продлился долее обыкновенного. Но пение дев возвестило нам начало вечерней молитвы. Она просила меня пойти в церковь, и сама начала молиться.

Едва показался день, как состояние, в котором я нашел ее, предвещало мне, что этот день будет последним днем ее жизни. Эта святая дева, приметив, какое тяжелое впечатление производят на нас ее страдания, усиливалась рассеять унылые наши мысли и, хотя она с трудом переводила дыхание, однако ж изливала, так сказать, остаток жизни своей в речах, достойных удивления. Это поразительное зрелище волновало душу мою противоположными чувствами. С одной стороны, природа повергла меня в печаль, ибо я чувствовал, что в последний раз говорю с нею; с другой стороны, я поражен был таким изумлением, что почитал эту деву существом высшим нежели человек. Сохранить спокойное расположение духа и не страшиться пред самою смертью, но рассуждать самым возвышенным образом об этой жизни, – все это казалось мне превышающим нашу бренную природу.

День уже проходил, солнце садилось, но ум этой великой рабы Божией соблюдал еще всю свою свежесть. Чем более она склонялась к своему концу, тем пламеннее желала соединиться с своим небесным Женихом, устремляя к Нему все свои помышления, и уже не к нам обращала речь, но к Нему единственно. Сложив руки, она произносила слова молитвы столь тихим голосом, что мы едва могли слышать их. «Ты, Господи, вещала она, отъял от нас страх смерти; Ты сделал, что предел этой жизни стал для нас началом истинной жизни. Ты предаешь тела наши временному сну и опять возбудишь их от сна последнею трубою. Ты персть нашу, которую образовал Своею десницею, обращаешь в достояние земли: но потом опять воззовешь ее от земли, преобразуя это смертное в бессмертное и облекая это безобразное лепотою. Ты освободил нас от клятв и греха, принявши их на Себя за нас. Ты сокрушил главу змия, который пожирал человека. Ты разрушил врата ада и, упразднив имущего державу смерти, открыл нам путь воскресения. Ты на погибель врагу и в покой жизни нашей дал знамение боящимся Тебя – образ Святого Креста. Вечный Боже, Тебе посвящена я от чрева матери, Тебя возлюбила душа моя, Тебе от юности принесла я плоть и душу мою. Пошли мне Ангела светла, да приведет меня к месту покоя, где текут прохладительные источники, на лоно св. отец. Ты, сокрушивший племенный меч и отверзший рай человеку, который распят был вместе с Тобою и прибег к Твоему милосердию, помяни и меня в царствии Твоем. Ибо и я сраспялась с Тобою, пригвождая страху Твоему плоть мою и трепеща суда Твоего. Да не отделит меня страшная тьма от избранных Твоих. Да не заградит противник путь мне и да не явятся пред очами Твоими грехи мои, если по слабости природы согрешила своим делом или помышлением. Отпусти их мне Ты, имеяй власть на земли отпускати грехи, да обрету покой, и по отрешении от тела сего явлюсь пред лицом Твоим, не имея пятна на лице души моей. Прими дух мой в руце Твои, яко воню блогоухания пред Тобою». Потом она перекрестила глаза, уста и грудь.

Наступила ночь, принесли светильник, сестра открыла глаза и, казалось, хотела прочитать вечерние молитвы; но голос изменял ей, и она принуждена была движением рук и уст выражать то, что было у нее на сердца. Наконец, поднявши руку к лицу, чтобы перекреститься, вздохнула и испустила дух. Тогда я трепещущею рукою закрыл ей глаза и уста, исполнив долг, возложенный на меня почившею. Руки были сложены уже на груди и все тело было в положении, приличном усопшей.

Я не могу изъяснить чрезмерной горести, которою я тогда был проникнуть при виде столь печального зрелища, внимая воплям и рыданиям дев, находившихся в ее комнате. До этой самой минуты они сохраняли молчание и, заключая в душе печаль свою, старались удержать течение слез; но когда увидели мать свою, отошедшую на вечный покой, то дали свободу рыданиям скорби и испускали ужасные вопли, раздававшиеся по всему дому. «Угас светильник очей наших, – взывали они, померк свет, руководивший нас на пути нашем, повержена ограда жизни нашей, образ непорочности взят от нас, разрушен союз согласия, сокрушена твердь слабых». Так они оплакивали ее, называя и матерью, и питательницею; поскольку во время голода она призрела многих, обреченных на смерть, взяв их с распутий, где они повержены были. Слыша все это, я дал свободное течение слезам, не быв в состоянии удерживать тех, кои вокруг меня проливали их.

Но призвав на помощь рассудок, я обратил взоры мои на лицо почившей, которое, казалось, укоряло меня за сии слезы и воздыхания. Тогда я сказал девам: посмотрите на вашу наставницу и вспомните ее правило. Эта небесная душа внушала вам проливать слезы не иначе, как на молитве; это дозволяется вам и теперь при пении псалмов. Говоря таким образом, я возвысил голос, чтобы заглушить их вопли и рыдания, прося их удалиться в ближнюю комнату, оставив при теле тех сестер, кои служили почившей во время ее жизни.

Между сими последними была одна сестра, по имени Вестиана, знатной фамилии, во время молодости своей славившаяся богатством и красотою. Обратясь к ней, я сказал: я думаю, что прилично было бы покрыть тело усопшей драгоценными одеждами. «Надобно знать на сей предмет желание святой, – отвечала она, – ибо мы ничего не должны делать против ее воли». Тогда одна из дев, по имени Лампадия, бывшая с ними, проливая слезы, сказала: «святая матерь наша не желала ни при жизни, ни по смерти иного убранства, кроме чистоты деяний, и никогда не заботилась о телесном украшении. Вот все ее имение, что вы видите, – вот ее мантия, ее покрывало, ветхие сандалии. Вот все ее богатства. Она собирала себе сокровища на небеси, a на земле ничего не оставила». Думаете ли вы, – спросил я далее, – что ей было бы неприятно, если бы я употребил некоторые из своих одеяний на ее погребение? «Нет, – отвечали они. – мы того не думаем, и она сама не отказалась бы от этого и ради твоего епископского звания, к которому она сохранила великое уважение, и из уважения к узам крови, не дозволявшим ей различать принадлежащего тебе и ей, почему она и приказала, чтобы тебе вполне предоставлено было попечение о погребении ее тела».

Услышав это, я приказал служителю принести лучшие из моих одеяний, которые я приготовил себе на погребение. Между тем Вестиана, желая убрать голову почившей, подложила под нее руку... Потом обратившись ко мне и подавая мне железный крест и перстень, связанные шнурком, которые почившая носила на шее, сказала: «Вот ее жемчужное ожерелье». «Разделим эту драгоценность, – сказал я, – ты возьмешь крест, a я – перстень». «Ты сделал хороший выбор, – отвечала она, – в этом перстне под наружным знаком креста есть малая часть животворящего Древа».

Продолжая помогать мне в исполнении последнего долга пред почившею, Вестиана сказала: «посмотри на это поразителеное свидетельство высокой добродетели сестры твоей. Видишь ли, этот малый знак, который она имеет на груди»? Сказав это, она приблизила светильник к сему знаку, чтобы я мог лучше рассмотреть его. «Что находишь ты тут необыкновенного, – возразил я: – я вижу только едва приметный знак». «Богу угодно было, – отвечала Вестиана, – чтобы сей малый знак остался на теле ее и служил ей до смерти свидетельством той необычайной благодати, коей она удостоилась от Бога. На этом месте еще при жизни вашей, образовалась такая большая опухоль, что врачи находили нужным разрезать ее, чтобы не дать болезни распространиться к сердцу. Но напрасно убеждала ее мать решиться на эту операции; она лучше хотела перенести все страдания, причиняемые ей сею болезнью, нежели показать врачу малейшую часть своего тела. В тот самый день, когда сделано было ей это предложение, она по обыкновенно своему исполнив до вечерни свои обязанности, удалилась в церковь, дабы провести там ночь в молитве. Пролив обильные истчники слез, она взяла несколько земли, на которую упадали ее слезы и приложила ее к больному месту. Вышедши из церкви, она подошла к матери и просила ее перекрестить больное место, уверяя, что ничего более не нужно для ее исцеления. Добрая мать поспешила исполнить желание своей дочери, но делая знамение креста на том месте, где была опухоль, она не заметила ничего, кроме сего небольшого рубца».

Когда мы покрыли святое тело моими одеждами, то Вестиана сказала: «я не думаю, чтобы было прилично выставить тело почившей пред глазами всех сестер, убранное подобно новобрачной. У меня есть мантия ее матери, которою мы можем покрыть ее». Я одобрил это предложение и упомянутая мантия тотчас была возложена на прах сестры моей.

Между тем весть о ее кончине распространилась с чрезвычайною скоростью по всем окрестностям. Жители соседних селений собрались в великом множестве, дабы присутствовать при ее погребении, так что наполнили весь двор, довольно обширный, и ближние места. Рыданиями своими они прерывали пение псалмов, продолжавшееся всю ночь. Дабы воспрепятствовать могущему случиться беспорядку в шествии, я распорядился так чтобы мужчины шли с отшельниками, а женщины с инокинями, и в каждом отделении избрал по одному способному управлять пением, чтобы все другие могли согласовать с ними свои голоса, не производя разногласия.

Так как время приближалось и стечение народа умножалось непрестанно, то епископ того места, по имени Аракс, пришедший со всем своим клиром, приказал, чтобы тело несено было сколько можно тише. Ибо путь предстоял довольно далекий, а движение народа, собравшегося в великом множестве, могло препятствовать шествию. Потом пригласил бывших с ним священников почтить своим присутсвием погребение св. тела. Когда все учреждено было по его приказанию, то я, подошедши с одной стороны к погребальному одру, чтобы поднять его на руки, попросил Аракса поддержать его с другой стороны. Два другие почтенийшие мужа из клира поддерживали одр сзади и таким образом отправились в шествие. Великое число диаконов и служителей (церковных) с зажженными светильниками шли вперед в два ряда.

Не легко было нам постоянно протесняться сквозь окружавший нас народ, который желал насладиться сим священным зрелищем. Во все время шествия были петы псалмы в три хора. Хотя от того места, откуда мы пошли, до церкви святых мучеников, где были погребены наши родители, было не боле семи или осьми стадий, но мы, едва двигаясь по причине многолюдства, шли почти весь день.

Пришедши в церковь и поставив тело святой, начали мы совершать молитвословия и петь псалмы. Окончив же оныя, открыли могилу наших родителей, в которой хотели положить и почившую. В эту минуту одна инокиня, смотревшая на лицо ее, воскликнула в порыве горести: «увы, чрез час я не увижу ее, никогда не увижу»! Все прочие повторили этот вопль с такими рыданиями, что вместо псалмов, петых в превосходном порядке, услышали мы одни только смешанные крики и обращаясь к народу, едва могли и то с большим трудом, заставить его умолкнуть.

Прежде, нежели тела родителей моих могли подвергнуться взорам народа, я приказал покрыть их большим полотном. Потом епископ Аракс и я подняли тело святой и положили его возле моей матери, согласно с волею усопшей.

Когда все окончилось, я простерся, на гробнице и облобызав, прах, удалился, удрученный скорби и утопая в слезах».

Вся семья вместе, так и

душа на месте (Русск. посл.)

Чужая денежка ребром ложится,

а своя плашмя, да плотно (Русск. посл.)

Жили у нас на селе два брата; Гаврила да Василий. Отец у них умер недавно и оставил им хороший дом и про запас деньжонок. Потужили братья, погоревали, да делать нечего, начали понемногу приниматься за дело. Прожили год – ничего, ладно: другого половина минула – тоже ничего, a после этого точно между ними, как говорится, черная кошка пробежала? пошли несогласия и из-за чего бы вы думали? – Из-за жен. Поругались как-то около печки они, да мужьям друг на друга пожаловались. Старший Гаврила был мужик поразумнее (в отца пошел), не послушал наговоров своей жены, a меньший принял слова к сердцу и утром же принялся Гавриле выговаривать... «Да брось ты ради Христа все эти наветы, не наше дело в них впутываться, впору свое дело по хозяйству справлять»! сказал старший брат и хотел было отойти. Не тут-то было: сердце меньшака разгорелось, и он начал вплотную приставать к Гавриле и все то с разными укорами; «ты-де и силу всю с женой в доме забрал, a нас ни во что не считаешь», – и пошел причитать, как над покойником. Ну, известное дело, человек – не камень, хоть и терпелив был большак, a напраслины не стерпел: уж больно он боялся сам и ие любил в людях неправды. – «Ты меня, Василий, не учи, я сам не мальчик, понимаю, как надо жить по Божьи... До этих пор мы жили слава, Богу, теперь тебе, видать захотелось худого... Бог с тобой, как хочешь, поживи один, может будет поскладнее, да вольготнее». И о тем братья поделились. Гаврила остался в старом гнезде, a Василию построили новую избу.

Гаврила жил хорошо, на поле выезжал почти всегда первым, хлеб y него родился хороший, потому что все он делал вовремя, при недостаче прихватывал наемных рабочих. Василий был немного ленив, любил побольше поспать, и выходило y него всегда хуже. Завидки стали брать его пред Гаврилой; вот он и задумал скорее разжиться, да, как говорится, нос утереть братцу своей смекалкой. Хозяйство по боку, – принялся наш Василий за торговлю. Поехал в город, накупил там разных побрякушек, выстроил около избы лавочку и начал себе похаживать, руки в кармашки, да в бороду посмеиваться. На первых порах дело пошло ходко, – в деревне потреба на многое; кому масла, кому изюму нужно... Денежки посыпались в карман Василия. Гаврила смотрел да только головой качал: «не вытерпит; попутает бес, попадает под ответ».

И правда, бес скоро завладел душой Василия: уж очень много соблазнов было. Придет, например, баба за тесемкой, сама трех сосчитать не умеет, ну как ее не обмануть? И Василий обсчитывал. За этим пошло обвешивание, обмеривание и так, чем больше прибывало у торговца, тем он становился ненасытнее. Однако, крестьяне стали примечать Васильевы грешки и начали больше посылать в город; дело его пошло хуже, а тут еще подвернулся другой торговец из солдат, да такой богобоязливый, что присылай хоть малого ребенка, отпустит, как большому, да еще накажет, чтобы сдачу не потерял... Дело Васильево совсем встало: а там должно так уж греху быть – он кого-то очень обманул, тот пожаловался начальству, и вышел после этого приказ Васильеву закрыть торговлю. Что тут делать? Пригорюнился не мало. От земляной работы отвык, а есть хочется, и пошел искать места по найму. Скоро посчастливилось ему и тут. Поступил он в приемщики хлеба на мельницу, плату положили за грамотство хорошую: целых 200 рублей в год. Можно бы кажется, жить припеваючи; да и попривык обманывать: мало показалось 200 рублей и начал наш Василий кой-где на купеческом хлебце прихватывать. Зашевелились y Василия чужие денежки, захотелось еще больше... Вот уж и вправду ненасытная душа была!.. Сговорился он с одним торговцем из другого города, да хватил y хозяина сразу сто мешков муки. Хозяин накрыл Василия на этой проделке и отдал его с сообщником под суд. В суде не милуют таких нечестивцев, кои за чужим добром руки протягивают. Василию тоже досталось на порядках: его приговорили посадить в острог, a после отсидки по приговору общества отправили в раздольную Сибирь на вольное поселение.

Узнал об этом Гаврила, заплакал от жалости и приехал навестить брата.

– Что, Василий, я тебе говорил – живи по Божьи, лучше будет, a ты захотел легкой наживы: не удается она, брат, что-то... Чужая денежка ребром ложится, a своя плашмя, да плотно. Бог тебе судья, не поминай меня лихом!..

Прошло после этого много времени. Гаврила жил по-прежнему честно и нажил порядочно деньжонок. За хорошее поведение да за рассудительность его выбрали в волость в старшины, a про Василия прошел на селе слух, что он где-то сломил-таки себе голову. Вот теперь и судите – кому лучше жить: тому, кто с правдой близко знаком, или с кривдой?!

Два брата

Зимой в горах вихри и метели бывают страшные: в полчаса образуются сугробы в несколько аршин вышины, закрывают собой глубокие пропасти и обрывы, так что путешествовать там в эту пору года чрезвычайно опасно без самого подробного и верного знания местности. К тому же вихри начинаются так неожиданно, что застигают иногда крестьянина на пути из соседней деревни домой, и тогда ему нужно необыкновенное присутствие духа, чтоб избегнуть верной смерти.

Один отец из деревни пошел в город со своими детьми. Старшему было лет 5, a другой был гораздо моложе. Это было в ноябре. Дела задержали отца так, что он должен был остаться в городе до вечера, и потому он отправил детей вперед, чтоб они успели прийти домой еще засветло. На дороге застигла их страшная буря. Мелкий снег с порывами пронзительного ветра засыпал бедным детям дорогу, бил им по лицу и залеплял глаза. Младший брат от холода и страха весь дрожал и совершенно потерял присутствие духа. Старший уговаривал его, как умел, и изо всех сил тащил его за руку. Но ребенок не выдержал; он на каждом шагу падал или, завязнув ногами в глубоком снегу, садился с тоскливым стоном и плакал. Старший взял его к себе на плечи и бодро пошел вперед.

Наконец, однако ж, он не выдержал и сам упал в снег. Обняв брата, который лежал возле него почти уж без чувств, и прижав его голову к своей груди, он с отчаянием посматривал кругом.

«Умрем, по крайней мере вместе!» – сказал он и горько заплакал, и слезы его падали на похолодевшее лицо мальчика.

Проснувшись от тяжелого сна, ребенок открыл глаза и тихо оттолкнул от себя старшого брата.

– Нет, брат, оставь меня! Мне так хорошо, так приятно спать. Оставь меня, беги домой и позови отца, продолжал ребенок, – он унесет меня домой спать...

Старший брат обрадовался этой мысли, как находке. В ближней скале положил его и прикрыл еще своим плащом. Чтобы легче потом отыскать это место, он воткнул возле него в снег отцовскую палку и побежал в деревню.

Отец, между тем, испуганный вдруг разыгравшейся бурей, бросил все свои дела и поспешили вслед за сыновьями.

Вдруг видит он свою палку, воткнутую в снег. «О! да какая у меня умные дети, – подумали он: – на самом видном месте воткнули мою палку, чтоб я узнал, что они уже впереди. Случись с ними какое-нибудь несчастье палка валялась бы и давно уж была бы занесена». Отец отнял у своего полумертвого прикрытого уже снегом сына последнее средство спасения – палку и спокойно, весело пошел впереди. Он отошел уже нисколько шагов, но вдруг у него мелькнула какая-то мысль; он остановился и призадумался.

«Что, ежели это какой-нибудь знаки?.. Да, они, верно, тут сами!..» С этою мыслью, он нерешительно вернулся, стал кричать, звать детей по именам, но никто ему не откликался: бедный ребенок в своей яме потерял уже чувство.

Наконец, разрывая снег ногами и палкой, он случайно наткнулся на своего покинутого сына. Несчастный отец думал, что и другой сын тут же; схватил этого на руки и отогревая его своим дыханием, он все продолжал разбрасывать снег ногами, все надеясь отыскать другого сына.

Вдруг среди воя ветра послышались ему человеческие голоса. Прислушивается, да голоса знакомые. Это соседи, человек пять; двое несут впереди утомленного до изнеможения старшего сына, который показывает дорогу, а за ним остальные с лопатами, шли отрывать из-под снега бедного ребенка.

(Из рассказа Разина)

Быль

Однажды летом я жил в имении своей тетки. Случилось мне как-то поздно вечером возвратиться домой из поля. Вхожу в комнату и вижу, что с теткой сидит какой-то старичок-крестьянин и пьет чай. Старичок был одет чистенько – в синем армяке и подпоясан пестрым кушаком; он был в длинных смазных сапогах; а на коленях у него лежал картуз. Его густые волосы с проседью были подстрижены по-деревенски, в кружок, по середине головы разделены пробором и приглажены. Этот гость меня не удивил: к тетке часто захаживали соседние крестьяне то за книжкой, то по какому-нибудь делу. Мне только странно показалось, что y этого крестьянина нет ни усов, ни бороды. Я еще ни разу не видал его y тетки.

Старичок сидел, перекинув ногу за ногу, и при входе моем провел рукой по губам, как бы утираючи усы. Я поклонился ему и подсел к самовару. Старик повернул ко мне свое худое, жёлтое, морщинистое лицо и добродушно посмотрел на меня своими кроткими, бледно-голубыми глазами.

– Это племянник твой: из Питера? – тихо спросил он y тетки и кивнул на меня головой.

– Да, племянник! – ответила ему тетка.

– Ну, вот и доброе дело, доброе дело... – промолвил старик. – Деревню не забывает, тебя проведывает... Так, так!

– A ты, кажется, Настасью-то еще и не видал? – спросила меня тетка.

– Какую, говорю, Настасью?

– A вот эту самую – Настасью Прохоровну! – сказала тетка, указывая на старичка.

Удивился я тогда, правду сказать...

– A ты, небойсь, за мужика ее принял? – заметила тетка и усмехнулась. – Многие, в первый раз ее за мужика признают.

– Не мужик я, голубчик... a старая девка... – обратилась ко мне Настасья; – только весь век, почитай, мужицкую одежду ношу... Так уж пришлось!

Я познакомился с Настасьей, часто видался с нею и из разговоров ее и из рассказов посторонних узнал понемножку всю жизнь этой удивительной старухи, ходившей в мужицкой одежде...

Родом она была из деревни Погорелова. После смерти матери в семье остались с отцом она, две сестры да маленький братишка, только полгода было ему. Настасья была старше всех: в ту пору ей было 12 лет. И сделалась она хозяйкой: содержала избу в чистоте, нянчилась с маленькими сестрами и с братишкой, готовила обед, пекла хлебы, обряжала скотину, доила корову, отец помогал ей только месить хлебы да колоть дрова, – на это ее силы еще не хватало. Зато и она иногда помогала отцу: летом ходила на поле с граблями и серпом, а зимой ездила с ним в лес за дровами. Настасья рано также научилась шить: нужда всему научит. Настасья обшивала отца и ребят...

– Какие стежки-то у меня сначала выходили – во-о! страсть! – говорила она мне, вспоминаючи свое трудное детство. – Иной раз палец-то до крови наколешь, а ничего не поделаешь... Персты-то у меня в ту пору были малы, ни один наперсток еще не годился... Вот зимой, бывало, батюшка, вечером как ребят-то спать уложу, а отец на печь завалится, за день-то тоже уморится, я зажгу лучину, сяду поближе к печке, чтобы теплее было, да и шишляюсь над своей работой...

Иной раз за полночь сидела девочка над своим шитьем: бывало, всю лучину сухую сожжет. Сидит, бывало, этак, а за окном то ветер прошумит, то волки за деревней завоют, то собаки примутся брехать. И спать иной раз захочется: так вот головушка-то и клонит, ровно она вся у нее отяжелеет. А подумает Настя о ребятах, и весь сон стряхнет с себя. Днем-то работать ей мало доводилось, некогда... то она по хозяйству, то с ребятишками, то куда-нибудь ходить надо. А ночью никто не мешает. Ну, и сидит-корпит: надо же было ребятишек одеть, не голым же им ползать.

В те годы, когда барские дети еще игрушками забавляются, все смотрят из рук старших и нет y них никакой горькой думушки и печали. Настя в эту пору была уже заправской хозяйкой, много y нее было заботушки и редко удавалось ей погулять с подружками.

– Настя, a Настя! бежи сюда, поиграем! – звали ее, бывало, подружки.

A Насте некогда: то, глядишь, сестренки ссорятся из-за какого-нибудь прутика, нужно помирить их; то маленький братишка в зыбке рот широко разевает, как галчонок, кричит во все горло, есть просит, a там еще кринки не перемыты, то, гляди, отец с работы воротится – обедать запросит. Весь день Настя в работе – с утра и до ночи, да и ночи иной раз прихватывает. Только иногда в праздник, ежели денек красный выдастся, выведет она сестер на улицу, посадит братишку y избы на завалинку, поиграет, песенки попоет... Так, в труде, прожила Настя свои детские годы.

Отец ее однажды в конце зимы ездил за сеном в дальнюю пустошь и простудился, – захирел, захирел и весной помер.

Тогда Насте было 18 лет. В эти годы деревенские девушки о женихах думают, помышляют о том, как бы свить свое собственное гнездышко... Насте было не до женихов, гнездышко y нее уже было свое родное, семья тоже была, были y нее и «свои» ребята – сестры и брат. Гнездышко y нее старое, ветрами потрепано, нужно было его уберечь; ребят нужно поднять, вырастить; нужно было хозяйство управить. Деревенский мир оставил землю за Настасьей, не хотел обижать девку с малыми ребятами. А Настасья была девка работящая, сама с землей управлялась и за душу подать платила исправно: дядя, мужик из соседней деревни, только весной да осенью приходил к ней на помощь и по два дня пахал ей полосу; зато Настасья целую неделю, а иной раз и больше, работала у него на поле в сенокос и в жнитво.

Теперь уж она сама все хозяйство правила и в лес за дровами ездила, и сено по зимам возила, и топором работала. Денег у нее было мало, да и те малые деньги Настасья берегла для сестер. Думала: «Вот уж вырастут, – может замуж захотят, ведь не так же им свой век вековать, как я живу... Пускай, порадуются»!

У Настасьи одежа совсем износилась: нет ни шубейки, ни сарафана, все изорвалось, все в заплатах, да и заплаты, наконец, разлезлись. А после отца всякой одежи осталось: полушубок почти новый, армяк, сукмонина, сапоги кожаные, две пары сапог валеных, да две шапки одна баранья, другая с козырьком; кожаная, остались рубахи и портки. Подумала-подумала Настасья, да и говорит сама себе:

– Чем деньги-то тратить, стану-ка я лучше ходить в тятькиной одежде: также ведь лежит она без всякого проку; а продавать не стоит, дешево дадут за старое...

Сначала Настасья надела полушубок и тятькины сапоги, не совсем они были впору, да ничего – обойдется! Потом, погодя мало, сняла с себя она и остальную женскую одежду и надела мужскую рубаху и штаны, остригла волосы в кружок, как делают степенные мужики и стала носить мужскую шапку. На первых порах в деревне дивились, глядючи на нее, и ребятишки смеялись над нею, но потом привыкли и оставили ее в покое! Девка-то она была уж очень хорошая, добрая, ко всем ласковая – к старому и малому... А Настасья так привыкла к мужской одежде, что уж не оставляла ее больше никогда. Когда вся отцовская одежда износилась, она сшила себе новую, а к женским нарядам уже не воротилась.

– Так-то и мне лучше, вольнее! – говорила она.

При жизни отца Настасье было работы не мало, а теперь стало еще труднее, но никому она не жаловалась на свое горькое житье-бытье и всегда с довольным спокойным лицом показывалась она людям.

– Как ты, Настасьюшка, одна управляешься? – говорили ей иногда.

– А что ж мне больше делать-то! – весело отзывалась она.

– Да без хозяина-то, говорим, ведь тебе худо! – приставали бабы.

– Чем худо?... Сама себе хозяйка – то ли дело!

Так и пошли года, – и прошли года...

Сестер Настасья замуж выдала, брата женила, передала ему избу, землю и все хозяйство в таком порядке, в каком дай Бог соблюсти любому мужику.

Состарилась Настасья, но старость ее была хорошая, здоровая, никому не в горе и не в тягость. По летам она жила то у той, то у другой сестры, то у брата, помогала им управляться с полевыми работами, нянчилась с ребятами, а в дождь да в досужее время ходила за грибами, за ягодами. Все соседние леса и перелески она знала, как свои пять пальцев: знала места, где какие грибы растут, где какие ягоды найти и в какую пору. Грибы и иные ягоды черную смородину, малину, чернику – она сушила и отдавала старикам и старушкам-одиночкам: те по дряхлости уж сами не могли ходить в лес.

По зимам Настасья занималась портняжеством, поживет неделю-две в одной крестьянской семье, сработает что надо, обошьет хозяев – переходит в другую избу, куда позовут, потом – в третью и далее, так она всю зимушку и бродит из деревни в деревню, и много народу, бывало, она обошьет, много починит всякого старья и мужикам, и бабам, и малым ребятам. Во всей волости, да и дальше знали нашу Настасью-портняжку. В иной семье к ней так привыкали, что уговаривали ее остаться на всю зиму.

– Полно тебе, старуха, бродить! – говорили ей добрые люди. – Замерзнешь ты когда-нибудь на дороге или занесет тебя метелица... Право! Сидела бы у нас в тепле... Хлеб-соль у нас есть, небойсь, не объешь, и места в избе не убудет, хватит на всех... И работа, гляди, найдется какая ни на есть... А ежели какой день и без работы посидишь – не беда. На печи полежи, порасправь свои старые косточки... Не грех, бабушка!

– Грех, голубчики, без работы сидеть... большой грех, грех, миленькие мои! – отвечала Настасья. – Ни день ни полдня не надо без дела сидеть да на печке валяться! Покуда здоров, никак нельзя без работы... Как помрешь, так в те поры успеешь належаться...

– Поживи хоть немного-то; отдохни! – уговаривали ее хозяева.

– Отдохнула, голубчики, отдохнула… Спасибо! Дай вам Бог здоровья... – говорила Настасья. – A нельзя мне y вас оставаться дольше: в другом месте меня дожидаются, – и там ведь работа есть!

И в самом деле она везде была желанной гостьей.

– Ну спасибо этому дому, пойду к другому! – говаривала она при прощанье и направлялась дальше.

За работу ее кормили, поили да и деньжонок малость давали. Нраву она была смирного, кроткого, всем она была довольна, всякую похлебку хвалила, за всякую плату говорила хозяевам «спасибо». Правду сказать, Настасья работала не так чисто и гладко, как работает городской портняжка, – так ведь зато какую и плату она получала. Дай-ка этакую-то плату настоящему городскому портному, он на тебя так зафыркает, так окрысится, что ты и сам не рад будешь... В деревне красивого шитья не нужно: нужно, чтобы было крепко, прочно. A Настасья умела шить крепко... Давальцы не могли нахвалиться своей Настасьей-портняжкой; a Настасья всегда была много довольна своими давальцами. Девкам приданое да нарядные платья бабам, какие побогаче, шили дорогие портнихи, городские – ну, туда им и дорога! Настасья наша шила попросту, без выкрутас, но прочно, крепко – и одевала, почитай, весь наш деревенский мир.

Настасья денег не копила и носила в кошельке все свое имущество – кое-какую одежду да портняжий «инструмент». Иной раз она собирала за зиму рублей 10–12 и все эти деньги раздавала помаленьку то тому, то другому деревенскому бедняку. Родные, бывало, послышав как-нибудь стороной про такую раздачу и выговаривают ей:

– Ты почто же чужим-то раздаешь? Лучше бы нам!

– A вам-то для чего? Вы миленькие, и так живете хорошо, – сыты, одеты... A y тех – хлебушка нет! – отвечала им Настасья.

Иногда люди жалостливые говорили ей:

– Как это ты, Настасьюшка, про завтрашний день копеечку не бережешь? Да разве так можно жить?

– Можно, – говорит, – отчего ж? Ведь видите, – говорит, – живу да и хлеб жую, и на все y меня хватает.

– Как же так? Другим отдаешь, a y самой про завтрашний день – ни гроша...

– Завтра день будет, сам добудет, нечего о нем заботиться!

Иной раз ей скажут:

– Ты бы, Настасья, в баню сходила, – уж давно, чай, не парилась!

– Это, – говорит, – ничего! Для чего, голубчики, тело-то больно баловать: все одно в земле-то ему гнить...

– Уродится же такой человек на свете! – говорили про нее в деревнях.

A хороший она была человек, и все ее любили, и она любила всех. Особенно же она любила всех несчастных: сирот, уродов, дурачков, дряхлых покинутых стариков и малых ребят беспризорных.

– Умного, хорошего да пригожего полюбить не мудрено...Это не диво! – сказывала Настасья. – A ты полюби да приголубь того, от кого другие люди отворачиваются, идут в сторону... Вот это так! A хорошему да пригожему и без нас тепло на свете...

И Настасья так привыкла жить для других, что и подумать не могла, что можно ей жить как-нибудь иначе. Она совсем позабыла о себе, и ей даже казалось странно, когда ее спрашивали при встрече: «Как поживаешь, Настасьюшка?»

Она как бы с удивлением озиралась по сторонам, приводила, по привычки, рукой по волосам и говорила:

– A что мне делается? Живу!...

«Живу – и слава Богу!» Вот тебе и весь ее сказ и рассказ про себя. Ей даже странно казалось хотя минуту подумать о том каково она живет...

Когда я в первый раз увидел Настасью ей было уже за 60 лет. У сестер ее дочери были уже давно замужем, да и y них уже ребята народились: y брата тоже семья была не малая... И добрые люди иной раз говорили им.

– Ну, ежели бы не тетка Настасья, не живать бы вам на белом свете! Ведь она и матерей-то ваших выходила, выкормила, без нее пропали бы они, как щенки... И вам не бывать бы y нас на Погорелове.

В прошлую зиму Настасья что-то занемогла, захирела, стала приваливаться на лавку. Незадолго перед Светлым праздником она совсем слегла, но пролежала не долго, дня два, и никому не успела надоесть. Лежала она y одной из своих племянниц: сестры и брат проведывали ее...

Весь последний день она молчала и лежала о закрытыми глазами, как бы в забытье, и вдруг уже вечером, перед заходом солнца, как будто она пришла в себя и тихо проговорила:

– Вот и смерть пришла!

Вздохнула и посмотрела в окно – на яркое весеннее солнышко. Кто-то из домашних услыхал ее слова, подошел к ней и говорит:

– Полно, бабушка... Еще поживешь!

– Нет, родимые! – промолвила она еще тише, – Будет!... Пожито, поработала... a теперь на покой.

И в самом деле, как бы с устатку, она протянула на лавке свои худые костлявые руки, и опять вздохнула...

– Старье-то мое отдайте Ниловне... – погодя мало, заговорила она. – Трудно ей, бедной... Армяк- то синий Трофиму отдайте... армяк-то еще живет... a меня-то в гроб в чем ни на есть положите, не взыщут!

– Да, что ты, бабушка, торопишься! Поживи! – говорили ей.

Старуха молчала и долго смотрела на красное солнышко... Уж только один краешек солнца виден был ей из-за соседней соломенной крыши, – и она не сводит с него потухающих глаз.

– A жаворонок, поди, поет теперь в поле? – тихо спросила она.

– Как же, бабушка! поет... – отвечали ей.

– И пускай... Людям любо, как поет он... – молвила старуха.

Солнышко зашло за крышу, но небо над крышей было еще светло...

– Простите, родимые... простите все... – шептала Настасья своими сухими побледневшими губами.

Солнце закатилось; умерла Настасья.

Все плакали по ней: старый и малый, мужики плакали... И подумал я про себя: «А хорошо, кто после смерти оставит такую добрую намять, какую оставила по себе эта старуха!»

Добрая сестра