Отчимы, мачехи, пасынки, падчерицы

Есть мужчины и женщины, которые, лишившись один – нежно любимой жены, другая – нежно любимого мужа, дают обет не вступать в новый брак. «Нет, говорят они, – не введу я в свой дом мачехи для моих детей; не дам я отчима моим детям. Я один, или одна, буду для них отцом и матерью вместе». И многим, при помощи Божией, удается исполнить обет, данный в первые минуты горя об утрате дорогого существа. Мы знаем вдовиц, которые отвергли выгодные предложения нового супружества и остаток дней своих посвятили делам благочестия, молитве о покойном муже и полным любви и самоотвержения заботам о детях. Мы знаем мужчин, которые, овдовев в молодых летах, не искали новой подруги жизни, редко показывались в свет, всячески стараясь избегать встреч и знакомств, которые бы могли их повести к нарушению обета верности в отношении к покойной жене, и в уходе за детьми, в заботах об их воспитании и благополучии не уступали иной матери. Но не все овдовевшие остаются во вдовстве до конца жизни. По немощи в борьбе с плотью, по непривычке к одинокой жизни, и невозможности совместить со многими другими обязанностями и делами постоянный и бдительный личный надзор за детьми, многие вдовцы находят нужным искать себе – новой жены, для осиротевщих детей – новой матери, a для дома – хозяйки. И многие овдовевшие матери охотно вступают во второй брак, чтобы в новом муже найти опору для себя и покровителя для детей своих.

Нельзя, однако, скрывать, что это высокое дело соединено с великими трудностями. Они происходят с разных сторон. Начнем с детей. Случается, что отчиму или мачехе достаются в наследство дети, воспитание которых запущено или при жизни или по смерти отца, либо матери. Новым воспитателям, заступившим место родного отца и матери, предстоит тяжкий труд перевоспитывать таких детей и труд этот или оказывается совсем безуспешным или с чрезвычайною медленностью приносит вожделенные плоды. В силу этого, отчиму или мачехе на первых порах брачной жизни не всегда удается испытать счастье и радости, a иногда приходится лить слезы. Иная молодая женщина, заглянув в сердце своего пасынка или падчерицы, приходит в уныние при одной мысли о принятой на себя обязанности матери в отношении к ним. Затруднительны бывают отношения отчима или мачехи преимущественно к взрослым пасынку или падчерице. Случается, что последние не хотели бы видеть в своем семействе второго отца или вторую мать, и принимают их с недовольством и даже враждебным чувством, особенно когда отчим или мачеха по летам немного старше их: они затрудняются касательно того, как назвать их, и неохотно называют их отцом или матерью. И вот нередко из-за драгоценнейшего на земле имени отца или матери поднимается в семействе война и повторяются неприятные сцены. Сторону детей первого брака держат иногда их родственники или знакомые. Они стараются утвердить над ними свое влияние и поселяют в их сердцах холодность к отчиму или мачехе. Непрошенные посредники выведывают от детей об отношении к ним отчима или мачехи, с участием выслушивают их жалобы, и вместо, того, чтобы успокоить детей, еще пуще раздражают их против тех, на кого они жалуются. Даже посторонние люди почитают себя в праве вмешиваться в дело, их не касающееся. В случае наказания детей – даже справедливого, поднимаются голоса осуждения со всех сторон, как будто сделана величайшая несправедливость: «Вот, – говорят, – что значит не родной отец и не родная мать»! Как много бывает вреда от неблагоразумного вмешательства, от неблагоразумного участия сторонних людей к пасынкам или падчерицами!

Вступившие в брак со вдовцом или вдовою иногда от них самих встречают препятствие к установление правильных отношений к их детям.

Худо, если между лицами, находящимися в таком браке нет искреннего доверия, если одна половина, имеющая детей от первого брака, подозревает другую в нерасположении к ним и, по пристрастию к детям, сквозь пальцы смотрит на их неприличное обращение с отчимом или мачехою; тогда нет надежды, чтобы такой брак принес благословенные плоды, как родителям, так и детям. Тогда дом разделяется на партии, и между ними происходит глухая или открытая война.

Причиною семейных беспорядков весьма часто бывает неправильный взгляд отчима или мачехи на свои обязанности. Иногда отчим или мачеха думают, что им не принадлежит никакой власти над пасынками или падчерицами, и потому относятся к ним совсем не по-родительски. Они забывают или не хотят понять, что они получили от Бога полную власть над ними, по силе супружеского союза с их родным отцом или матерью, – и являются равнодушными к ним, как бы чужим детям. Они называют их «детьми своего мужа или своей жены», проступки их не горячо принимают к сердцу и не противодействуют их дурному поведению. Что бывает следствием этого? Дети, которых не признают «своими» отчим или мачеха, с своей стороны не считают их за родителей и обращаются с ними не так, как должно детям. Доходит до того, что, наконец, отчим или мачеха терпят от таких детей явное пренебрежениe и оскорбление и подавленные чувством своего бессилия, только вздыхают, да жалуются. Само собою разумеется, что и супружеские отношения при этом становятся нехорошими; а все оттого, что не принято ясного и твердого положенья в отношении к пасынкам и падчерицам.

Наконец, в неблагоприятные отношения к пасынкам или падчерицам становятся отчим или мачеха, когда оба имеют родных детей. Понятно, отчего происходят такие отношения: собственных детей, как свою плоть и кровь, отчим и мачеха предпочитают неродным детям, обращаются с родными детьми ласковее, дают им преимущество в пище и одежде, воспитывают их гораздо тщательнее и наследства отказывают им больше. Если же отчим или мачеха сами не расположены допустить такое неравенство между родными и неродными детьми, то не бывает недостатка в людях, которые успеют склонить их к этому своими советами, говоря: «Ведь это твои собственные дети, а те чужие: как же можно из твоего собственного имения награждать чужих детей наравне с родными, твоими прямыми и законными наследниками?» Следствием таких внушений бывает то, что пристрастие к родным детям и несправедливости к неродным вооружают последних против первых и также против отчима и мачехи.

Как же должны поступать и вести себя отчим и мачеха, чтобы пасынки и падчерицы не жаловались и не роптали на них. Они должны принимать их во имя Иисуса Христа, руководствуясь словами Его: «Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня» (Мк.9:37). Пасынков и падчериц дает тот же Самый Бог, который дарует родных детей. Поэтому пусть так рассуждает отчим или мачеха: «Эти дети даны мне от Бога в дар: Он вручил мне над ними власть, и Он же некогда потребует отчета за них от меня. Бог, который по милосердию Своему благословил называть Себя отцом народа еврейского, когда народ сей сам по себе, как и другие народы, не имел на это права. Бог, который соделал Своими чадами людей, утративших по грехам своим право на священное имя чад Божиих, Бог, который меня, бедного, погибшего грешника, усыновил Себе без всякой с моей стороны заслуги, тот же Бог дал мне детей, которые не от меня родились». Вот какими очами ты должен взирать на твоего пасынка или падчерицу. И если воспитать их кажется тебе трудно, то не забывай, что воспитание тебя самого требовало и доселе требует еще больших забот от Твоего Бога. Потом как можно чаще моли Господа, да поможет тебе относиться к данным тебе неродным детям с любовью родного отца или родной матери. Всякая истинная любовь исходит от вечной любви Божией и достигается молитвою. И Господь услышит и исполнит эту молитву. Он с радостью дает то, что составляет Его существенное свойство, – любовь. И если сердце твое не лежит к пасынку или падчерице, не может привыкнуть к тому, чтобы любить их с отеческою или материнскою нежностью, и если они сами или их родные и знакомые ставят преграду между ними и твоим сердцем, то припадай к подножию креста Христова, укрывайся от скорбей твоих под его благотворною сению, и ниспадет с него на твою душу прекрасный плод, то есть любовь, та самая любовь, которая возвела Господа на высоту Крестного Древа для спасения и счастья всех нас. Господь молился на Кресте за Своих врагов: «Отче, отпусти им, ибо они не знают, что делают» (Лк.23:34). И твой пасынок или падчерица не знают, что делают, когда относятся к тебе с холодностью и даже неприиязнью. Молись только, как молился Иисус Христос, и Святой Дух осенит и исполнит любовью и миром твою душу. Паче всего проси Господа, да укрепит тебя Своею благодатью к исполнению принятых тобою обязанностей. Ты по опыту знаешь немощь и непостоянство нашей природы. Бодрый дух дает искренний обет любви к мужу или жене и их детям, рожденным от первого брака, а немощная плоть затрудняет исполнение этого обета. Ты изнемогаешь в борьбе с разными трудностями, то текут у тебя тихие слезы, то истощается терпение, и слова несдержанного гнева рекой льются из твоей груди. Того и другого не должно быть. Оставайся только под древом креста, – и укрепятся ослабевшие колена, и утишится гнев. Если ты убежден в святости принятых тобою обязанностей в отношении к пасынку или падчерице, то не одна любовь к ним, а вместе и справедливость должны руководить тобою в исполнении этих обязанностей. Помни, что власть над детьми твоей жены, или мужа, дана тебе от Бога, а потому держи эту власть в твердой руке. Будь только ласков к ним, но вместе и строг, по требованию справедливости. Люди могут осуждать твое поведение, твою строгость, порицать тебя за наказания, каким иногда подвергаешь вверенных тебе детей, ты не обращай внимания на эти пересуды и порицания, иди своею дорогою, будь тверд в твоих благих намерениях, и победа будет на твоей стороне; твоя справедливость, наконец, будет оценена, злые языки умолкнут, и люди будут с почтением произносить имя твое. Дети поймут тебя, отдадут справедливость твоему поведение в отношении к ним, и со дня на день будут привязываться к тебе сильнее и сильнее.

Чтобы влияние отчима или мачехи на пасынка или падчерицу было благотворно, родные их отец пли мать должны заблаговременно приготовить их молодые сердца к принятию этого влияния. Они должны предварить их, что власть свою над ними они вполне намерены делить с их отчимом или мачехою. В противном случае нельзя ожидать добра. Если, например, мачехе будет говорить муж ее: «Ты не должна ничего взыскивать с детей моих; ты не должна ничего приказывать им», – то и хорошая мачеха не принесет детям пользы. Особенно вслух при детях никогда не должно произносить таких и подобных слов; в памяти их они никогда не умрут и будут источником всяких огорчений для мачехи.

Господь не оставляет без награды тех, которые свято и честно исполняют обязанности отчима или мачехи. Он награждает их благосостоянием в домашней жизни; но самая лучшая для них награда есть та, о которой говорится в словах Господа: «Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня» (Мк.9:37). Какое счастьe быть в таком тесном общении с Господом, вместе с Ним проходить путь жизни, и под сенью лица Его достигнуть небесного пристанища! Отчим или мачеха, в лице детей принимающие Самого Христа, могут встретить с их стороны неблагодарность и нелюбовь; они не должны смущаться этим, должны быть довольны тою одною наградою, что принимают Христа. Но что, если к этой награде присоединятся еще не только уважение и любовь к ним детей при жизни, но благодарная память о них по смерти? Не в высшей ли степени утешительно оставлять после себя пасынка или падчерицу, которые будут говорить: «Наша мачеха была для нас родная мать, любила нас и заботилась о нашем благе, как не всегда любят и заботятся родные матери». Эта похвала в тысячу раз дороже всякого великолепного надгробного памятника и красноречивой надгробной надписи.

Мачеху обыкновенно называют не иначе, как, злою мачехою; к несчастью и стыду, так часто и бывает, особенно среди простого народа; мачехи злы и жестоки с детьми своего мужа от прежней жены. Вот смотрите: мать кормит своего ребенка, приходит пасынок, маленький мальчик, он не умыт, не причесан, о нем никто не позаботится: отец с утра до ночи на работе и дома бывает редко: мать... но ее давно закопали в сырую могилу, мальчик почти не помнит ее. С тех пор как закопали его маму, он не видал материнской ласки и заботы. Отцу не до него, не до его братишек и сестренок. Они голодали и холодали, были без призора. Редко какая-нибудь сердобольная женщина приголубит, пожалеет сиротинок... Раз, после какого-то пира в их доме (ребенок смутно помнит это), мальчик увидал, что у них в доме хозяйничает новая женщина. Отец подвел его к ней и сказал: «вот твоя мать, смотри, слушай ее». Она погладила его по головке, поцеловала, дала пряник. Ребенок вспомнил ласки прежней мамы; ему хотелось броситься к этой маме в объятия, прижаться к груди ее; но он смутно чувствовал, что иная ласка, что эта не та уже мама. Он заплакал и забился в угол. A соседние женщины, видя его на улице, еще больше жалели: было плохо, a теперь еще хуже будет тебе, сиротиночка. Ребенок не сознавал еще своего горя, но горькое предчувствие сжимало ему сердце...

Сначала ему жилось ничего, хотя новая мама делалась с ним все менее ласкова, меньше заботилась о нем, чаще стала бранить за всякую шалость, иногда била, жаловалась отцу. Мальчик стал бояться новой матери, старался меньше попадаться ей на глаза; только голод загонял его домой и заставлял просить y мачехи хлеба.

Но скоро ему стало еще хуже. У мачехи народились дети. Пасынок только слышал от нее брань, самую негодную, дурную, и получал частые побои.

В душе начал он сознавать свое одиночество, явилась бессильная злоба против мачехи и зависть к сводным братьям и сестрам: и чем больше растет, тем сильнее растут эти опасные чувства в его душе.

И вот он приходит, голод загнал его в избу; он старается тихонько, незаметно для мачехи, взять кусок хлеба и убежать. Но злой глаз мачехи всюду следит за ним: все прибрано и спрятано от него.

Мачеха кормит своего ребенка, на столе стоит чашка с кашей и молоком, тут же лежит ложка. Робко подходит пасынок и берется за ложку. «Ах ты, змееныш, небось никогда не попросит; все хочет украдкой, да втихомолку»! Ребенок слышит гневный голос мачехи; побои ложкой сыплются на его голову; его охватывает тяжелая скорбь, злоба против ненавистной мачехи, а тут голод и побои, и все это разражается в судорожном горьком плаче...

Бедный дети! Как рано их детское сердце испытывает скорбь, злобу, ненависть! Не удивительно, если из них выйдут потом люди озлобленные, жёсткие преступники.

А что сказать самим мачехам?

Говорят, что сердце женщины более всего доступно жалости; а тут бедный, ни в чем неповинный ребенок, сирота! Где же жалость? Ведь жалеет же мачеха чужих детей, чужих сирот, а это дитя ее мужа.

Да, жалеют же чужих несчастных людей, детей; наше сердце доступно жалости даже к животным. Неужели же можно быть мачехой злой к своим пасынкам, падчерицам? Непростительно даже делать различие между своими и чужими детьми.

Ведь мы все дети Небесного Отца; Он только может быть назван Отцом каждого; родители орудие Его творческой силы, они удостаиваются в детях благословения Божия.

Чтобы мучить, тиранить неродных детей нужно иметь нечеловеческую жестокость; эта жестокость вселяет в души дух злобы; и если ты, отчим или мачеха, чувствуешь, что твое сердце не лежит к неродным детям, удержись и противостой злым желаниям и проси помощи Отца Небесного, Отца всех.

Но если ты дашь вселиться духу зла в твое сердце, будешь жесток, помни суд Божий и страшная кара ожидает тебя, если не в этой, то в будущей, вечной жизни.

Я шел по пыльной дороге. День был жаркий, солнце так и жгло, сухая пыль лезла в глотку. Солнце разожгло глаза до того, что в них круги зеленые пошли, и кругом ни кустика, ни деревца, – все луга, да луга, куда глазом ни кинешь.

Шел я в город, – место выходило. Писал брат, что у его хозяина работа есть. Город от нас верстах в тридцати.

Вышел я пораньше, чтобы потише идти, не торопясь, да уж очень меня жара истомила: к двум часам ноги разломило, жажда такая мучит, – попадись, кажется, пруд какой да лужа и то бы напился. Думаю, хоть бы деревушка какая попалась, да близко от нас в эту сторону деревень-то нет. До Валькова еще часа два идти.

Поднял глаза, взглянул на дорогу, что передо мной скатертью легла,– батюшки, а Ольховка-то тут как тут, рукой подать! Вот ведь из ума вон, – в Ванино-то у нас сестра Марья выдана, да знакомые есть, а в Ольховке никого, вот и забыл.

Словно матери родной я ей тогда обрадовался, Ольховке этой.

По деревни тишина такая, – все разбрелись: кто в лес по ягоды пошел, кто в гости, день-то был праздничный. Пошел я в деревню, думаю: пойду к колодцу напиться, да отдохну. Смотрю – у колодца женщина стоит молодая, красивая и уходить хочет, зачерпнувши воды. Поклонился ей, прошу:

– Дай-ка, красавица, напиться.

A она говорит.

– Изволь, родимый, да вода-то y нас больно плохая, колодец-то почти высох. Вода-то уж на донышке, уж зеленая какая-то. Да ты бы зашел к нам, кваску бы испил... передохнул.

Поблагодарил ее за ласковое слово, смотрю, – молодуха такая приветливая, от сердца говорит, и пошел к ним. Прошли через улицу, вижу: изба хоть и старая, a все видно, что золотые руки здесь работают. Порядок такой, чисто. Прошла она вперед, поставила ведра, отворила дверь, говорит.

– Милости просим, зайди.

Вошел в избу, чисто; в углу старушка старенькая такая, сгорбленная, да так страшно смотрит, глядит прямо на меня, а словно ничего не видит. Кошка около нее на платье сидит, мурлыкает, a она кошку гладит и все на дверь смотрит, a потом спрашивает:

– Это ты, Аннушка?

– Я, маменька. Смотри-ка, нам Бог гостя послал.

– Кто таков? .

– Прохожий, маменька, как величать – не знаю.

– Матвей Григорьевич, – кланяюсь я ей.

– Не видит она, – шепчет Аннушка: – года три как ослепла. Садись-ка к столу, отдохни; котомку- то свою сними, a я кваску принесу... Да ты отдохни, как следует, вот обедать скоро будем, с нами пообедай... Издалека ли?

– Из Костюхина.

– A y меня там мужнина сестра: Ольгу Сенину знаешь.

– Знаю.

– Муж сегодня туда пошел, ночевать останется.

Принесла она квасу, разговорились мы, и так-то тихо да любовно y них. Дочь с матерью ласковая, обходительная, a уж мать-то в ней, кажется, души не чает. Накрыла Анна на стол, a потом около матери села, объясняет ей все, что та не поймет. Хотел я недолго оставаться, и обедать, как Анна предлагала, не хотел, да заговорился и забыл, словно не в первый раз видимся, давно знакомы. Наконец, собираюсь уходить, a Анна говорит:

– Да что ты, добрый человек, куда ты на дождь глядя пойдешь?

Думаю, что за диво, какой дождь. Подошел к окну, смотрю, все небо обложило, – и не заметил, как подкралось, того и гляди, либо дождь прольет, либо гроза. Анна уговаривает:

– Останься, дождем землю спрыснет, вечером по холодку и пойдешь. Маменька уж так рада, что есть с кем поговорить. Соскучилась она все со мной.

Я и остался. Анна подала на стол, a потом к матери подошла, помогла ей встать, a за столом ей первое место, первый кусок. И залюбовался я, какое почтение, a y нас-то: Василия, брата Авдотьи, мать совсем выжила, да и у нас в доме y Татьяны с матерью каждый день споры да попреки – и ведь не убедишь никак, станешь говорить, расплачется, и очень меня это мучило.

После обеда Анна мать отдохнуть уложила, a мы вышли и на крылечке сели. И дождь же был! Так и гудел; по земле ручьи потекли и темно так. Вот я и говорю:

– Стара мать-то твоя?

– Не так уж стара, да больна она была, оспа у ней была, она так намучилась, – день и ночь я около нее сидела, все ее муки видела: от той болезни и ослепла.

– А ты похожа на нее, Анна Федоровна.

Усмехнулась Анна.

– А что ж бы нам похожими быть? Ведь она мне не родная мать.

– Неужели мачеха?

Я так удивился, что Анна это заметила и улыбнулась.

– Видно и ты, добрый человек, мачеху невесть за какого ворога считаешь?

– Да ворога не ворога, а только и любви от них всегда мало видать.

– Ну, я от моей, кроме ласки, ничего не видала.

Тут и рассказала она мне все про свою мачеху.

«Моя мать умерла, как мне тринадцать лет было: не ладно они с отцом жили. Она была из богатого дома, – он у ее отца в работниках служил. Отец ее, как батюшка посватался, три дня ходил словно туча, да не мог с своей дочкой совладать, уж такая балованная была, целыми днями плакала. Руки, говорить, на себя наложу ну, и согласился. Первые-то годы они хорошо жили, да очень она ревнива была, все выговоры да жалобы: «Зачем туда идешь, отчего дома с женой не сидишь». А то, как не угодит, станет упрекать, что обманул ее, за богатство взял. Отец тех попрёк выносить не мог, – говорить ничего не говорил, а возьмет шапку и уйдет. Все чаще, да чаще, а там и вовсе перестал разговаривать. Сколько раз бывало плакала матушка, обнимая, да на долю на свою горькую мне жалуясь. Говорит бывало: «Аннушка, помни всегда свою мать, люби, – недолго мне жить: засушил меня злодей мой. Как умру, вспоминай». И жаль мне смерть было матушки; мало я тогда понимала, a все видела, что обижена она, что несчастна она и, кажется, потребуй она, жизни бы я за нее не пожалела, так мне она мила была! Бывало, как заплачет, побледнеет вся, за руку мою схватится, сожмет, a слезы градом и чувствую, что есть y ней враги, что сгубили ее, в моем ребячьем сердце злоба на тех неведомых врагов разжигается, – сокрушила бы их, маменьку свою родимую отстояла. A отец все дальше да дальше от нее, ни слова бывало с ней не скажет. Раз сижу я в уголке, куклы шью, a маменька около меня чинит что-то. Отец тут же y стола сидел. Спрашивает матушка: «Ты где вчера, Федя, был?» – «Где был, там нету». Обидно так стало матушке, сдержала она все-таки слезы, подошла она к нему, за руку взяла да так ласково говорит: «Федя, что ты такой стал, ни слова мне не скажешь, – я при тебе словно виноватая, слова не смею сказать. Пожалей меня, Федя, ведь я сохну. Вспомни прежнее, отзовись, скажи слово ласковое», – обнимает его, a отец оттолкнул ее и встал: «Не понимаешь ты, насильно мил не будешь, опостылела ты мне».

Мачеха

Ушел; пошатнулась она, чуть не упала, да как заплачет, севши на лавку. Плачет и кашляет, за грудь рукою схватилась, до тех пор кашляла, что без сил на лавку повалилась. С той поры и не вставала. Сил уж не было, тает, как свечка. Я от нее в ту пору ни на минуту не отходила. Придут навещать, она больше молчит, ни слова жалобы, a останемся с ней, и начнет она мне говорить, просит любить, всю жизнь помнить. «Твой отец скоро после меня женится, небось, – не верь мачехе, Аня: злые они все, коварные, может она разве тебя, как я, любить? Хитрые они, будут за тобой ухаживать на первых порах, чтобы отцу угодить. Много тебе будет горя, бедненькая моя. Не поддавайся, живи своим умом, а от них проклятых в стороне будь». И прости Бог батюшке, что заставил он меня, ребенка, в те поры ненавидеть его всей душой и всех их неведомых ворогов, за то, что мучили мою матушку.

Скоро померла она. Правду сказала: скоро отец женился, взял невесту из соседней деревни, куда еще при жизни матушки часто ходил. Пришла соседка наша, бабушка Фёкла, нарядила меня в новый сарафан и все плакала надо мной: «Сироточка горькая, ноги матери не успели остыть, а уж отец мачеху в дом берет». Я не плакала, словно каменная я в то время была, слез нет, а думы вся такие тяжёлый, словно застыла. Приехали от венца. Молодая-то славная такая, лицо доброе, глаза веселые, румяная. Подозвал меня отец, а я не иду. Взял от меня за руку, подвел. «Вот, – говорит, – наша Аннушка». А мачеха говорить: «Какая бледненькая-то!» ласково за руку меня берет. «Вот тебе новая маменька, – говорит отец, – люби ее». Вырвала я руку и говорю: «Нет у меня матери: мою маму в землю зарыли, не буду ее любить». – «Полно, деточка бедная, не скучай по маме: ее Боженька на небо взял. Полюби меня», говорит мачеха, берет руку, к лицу приложила. Не помнила я себя, вырвала руку, по лицу задела, кричу: «Не смей меня трогать!» Рассердился отец, схватил меня, а она еще уговаривает: «Оставь ее: бедная девочка по матери скучает; обойдется она». А мне кажется, прибей меня отец, мне бы легче было, чем слышать, как она за меня заступается. Оставил меня отец, я выбежала на огород, забилась в уголок и все время плакала. С той поры я еще больше окаменела. Хожу словно кукла какая: спросят – отвечу, a сама все больше молчу. Еще при отце отвечала, как следует, a без него так все больше дерзко; она со мной ласково так бывало заговорит, a я сейчас: «Отстань от меня, не люблю я тебя». Отойдет она грустная такая, и жаль мне ее станет, – думаю: «И за что я ее мучаю»; a потом, как вспомню слова матери, что сперва она ко мне подольститься хочет, еще болеше озлоблюсь. Оставила она меня. Отец стал замечать, что я ей слова путем не скажу, говорит: «Ты смотри y меня, Анютка: ежели я еще услышу, как ты матери отвечаешь, плохо тебе будет, вспомни мое слово.» Я это молча выслушала и пошла вон, a как уходила, слышу, она говорит: «Полно, Федор, оставь ее, обойдется. Легко ли ей, вздумаешь, меня на месте ее матери видеть?» – «Да что ты, Маша, чем же ты хуже Анисьи, что на ее месте ты ей так не мила»? И думаю, «ишь, еще заступается, заступница какая взялась! Все, чтобы к отцу подольститься». A сама чувствую, что против совести думаю, нарочно себя озлобляю. Сколько раз видела, как она после моих попреков слезы украдкой вытирала. Так мы с ней почитай что год прожили, и сколько я тогда передумала да перемучилась – одному Богу известно.

Была зима. Вышла я как-то на улицу: зазывают меня девочки в снежки играть, я редко ходила с ними играть. A тут пошла, да недолго играла. Невесело было, a все, верно, потому, что на душе-то y меня не ладно было; поиграла немного, говорю: «Нет, домой пойду». – «Полно, Аннушка, играй, мы тебя не пустим.» А я и убегу. А они обступили меня и не пускают. Вырвалась я от них и побежала, а земля-то обледенела: поскользнулась я, да как грохнусь прямо носом, кровь хлынула. Вскочила, да домой прямо к ведру, взяла холодной воды в горсть, примачиваю нос, а мачеха, как увидала, напугалась, бросилась: – «Что с тобой, Аннушка?» Отмахнулась я рукой, говорю: «Отстань»! А она точно не слышит. Дай, говорить, я тебе помогу. Бережно так меня за голову взяла, а я как размахнусь. «Отстань! говорю. Чего пристаешь»? Прямо в грудь ей попала, с ног сшибла, как упадет она! Я кинулась к ней, она лежит, стонет: «Беги. Аннушка, скорей за бабушкой Феклой!» Побежала, позвала, а сама на двор убежала, забилась в уголок и сижу. И вспоминается мне, как я ее ударила, и совестно мне смерть как. Думаю: «За что я ее, что она мне дурного сделала?» Все прежнее вспоминается, и вижу, что кругом-то я виновата, что обозлилась на неповинного человека, сама не зная за что, а теперь, может быть, искалечила. Сидела я так долго, и вдруг захотелось мне к ней идти, прощенья у нее просить, и ведь не стыдно мне было ни капельки. Как прежде, как виниться приходилось; только думаю, много бы народу не было, чтобы я ей все, все могла сказать и прощенья просить. Бегу, вбежала в сени, отец выходит из дому. «Тише, чего расшумелась!» говорит. Притихла я, говорю: «Можно мне к маменьке»? Посмотрел на меня отец с удивлением. «Иди, говорит, только не озорничай, тише, – там тебе Бог братца дал». Вошла, смотрю, лежит она бледная, а около бабушка Фекла ребенка пеленает. Никого я больше не видала, подошла к кровати говорю: «Маменька, прости Христа ради!» да как расплачусь, лежу на кровати головой и плачу, руки ей целую, одеяло. Удивилась она, говорит: «Полно, Аня, полно, деточка! Не плачь так, что ты? а потом: – Ну, поплачь, и, право, может тебе легче будет – намучилась; видела я все, только, как помочь тебе не знала?» И с той поры привязались мы друг к другу. Детей у нее не было. Этот ребеночек у неё на третий день умер, а меня она как свою дочку полюбила, и живем мы с ней душа в душу и посейчас».

Замолчала Анна. Смотрю, погода разгулялась, солнышко выглянуло, заиграло на мокрой траве, на лужах. Слышим, зовет Анну мачеха.

– Маменька проснулась, – говорить Анна.

Я встал и стал прощаться.

– Пора, говорю, спасибо за хлеб, за соль да за ласку.

Зашел и с старухой проститься. И зашагал я дальше по слякоти, по мокрой травке, и всю-то дорогу вспоминался мне рассказ Аннушкин.

(Рассказ)

Как часто мы слышим жалобы детей на своих недобрых мачех; не только детей, но и вообще установился взгляд на мачеху весьма не лестный для нее. Неразумно (по моему имению) внушать такую же неприязнь и детям. Благодаря этому всеобщему взгляду и внушению часто бывает так: ребенок еще не знает, как будет относиться к нему его названная мать, а уже с первых дней смотрит на нее исподлобья, уже, так сказать, держит за пазухой камешек. Правда, есть всякие мачехи: может быть даже большая часть дурных, нежели хороших; но всегда ли и так ли много она в этом виновата? Не бывает ли оскорблено ее доброе намерение быть хорошею мачехой незаслуженной неприязнью детей? Несколько примеров было на моих глазах, когда девушка, выходя замуж за вдовца, имущего детей, мечтала, как она будет заботиться о своих пасынках и падчерицах, как будет стараться заменить им (насколько возможно) родную мать, и что же? с первых дней ее вступления в семью своего мужа, ей дают почувствовать, что она нежеланная гостья, что она навсегда останется для них чужою. С детьми еще можно было бы поладить, вооружившись терпением, и привязать их к себе лаской: дети, сами по себе мягки, как воск, и искусною доброю душою из них можно сделать что угодно. Но часто между мачехой и пасынками являются непрошенные посредники в лице бабушек и тетушек. Все идет хорошо. Дети веселы и довольны. Но вот приходит добрая баловница бабушка и бессознательно нарушает в семье мир! Она присматривается к порядкам и все не по ней: подзывают к себе детей; достает из кармана грошовый пряник и в отсутствии мачехи угощает их.

– Ha-те, милые, покушайте: чай она вас не напоит, не накормит досыта, ох, вы мои сиротинки горемычные; – ели ли вы нынче, мои бедняжечки?

Дети, как бы ни были сыты, однако, под влиянием такого сочувствия к их сиротству, сейчас же надувают губы, трут кулаками глаза и начинают реветь, придумывая на что бы пожаловаться. После таких гостей мачехе трудно ладить с детьми, они сразу меняют свой взгляд на нее; а ведь случается, что и в семье есть такая доброжелательная родственница, которая мутит всех, не сознавая того сама.

Но вот, расскажу про пасынка Митюшку, из чего видно будет, что многое зависит от детей быть любимыми или нелюбимыми своею мачехой.

В Павловском посаде жил фабричный набойщик Емельян. Мужик был исправный, грамотный; любил посещать храм Божий и всегда становился на клиросе петь. К тому же пpиyчал он и семилетнего сынишку Митюшку. Идут, бывало, от поздней обедни в праздничный день, а дома уже обедать приготовлено, и жена Емельяна в чистом переднике дожидается мужа и сына у ворот. Увидит Емельян жену издали, улыбнется и скажет Митюшке: – гляди-ка, мать-то встречает нас с тобой; а ты, Митя, слышал ли от какого евангелиста Евангелие-то читалось?

– Слышал, тятенька, от Луки.

– Ну, вот, молодец, придешь домой, расскажи матери.

– Ладно, тятенька, да ведь я не понял.

– Ничего, ты только начни, а я подскажу дальше, а то вишь, она нам с тобою обед стряпала, а наше дело за нее Богу молиться, да растолковать ей, чего не пришлось ей самой слышать у службы Божией.

Счастливо жил Емельян, но в скором времени он овдовел и остался вдвоем с сыном. Русский мужичек умет переживать горе, и Емельян не плакал на людях, не пьянствовал с горя, a только заставлял Митюшку молиться за мать и утешал его тем, что Богу так угодно было испытать их терпение. С год прожил Емельян вдовым, a потом скучно стало без хозяйки и надумал жениться во второй раз. Засватал молодую девицу Марию, y своего же фабричного дочку, и так приглянулась она ему, что не спрашивал никакого приданого, a только просил ее не обижать Митюшку. По молодости лет, Марье не хотелось выходить за 35-летнего вдовца, да еще с мальчишкой. Не любила она ребят, не обещала ничего и Емельяну, когда просил он не обижать сына. Ему-то она ничего не скажет, a про себя подумает: «как же, дожидайся, по головке буду гладить твоего Митюшку, больно он мне нужен». Как не упрямилась, a все-таки вышла за Емельяна; только на Митюшку глядеть не хочет, так в сторону и отворачивается, с чем бы ни подошел мальчишка. Видел это Емельян и думал про себя: «ничего, обойдется».

Митюшка, подготовленный родными и соседями, ничего не ожидал от мачехи, кроме ежедневной потасовки за вихры, и решил по-своему так: «надо потрафлять, a то бить будет, не родная» и начал «потрафлять», как умел. Смотрит, бывало, за какое дело принимается мачеха, сейчас и сам берется за то же. Воды ли принести, дровец, каморку ли подмести, уж он скорее предлагает свои услуги. – Маменька, давай я сделаю. Марье любо, что ее маменькой пасынок называет. Перестала коситься и словно не так постыл он ей стал, как в первое время. К году мальчик родился – Вася. Митюшка рад: принялся люльку качать, на руках носить, соски жевать из баранок, так все и потрафлял. Если случится, бывало, прикрикнет на него за что-нибудь мачеха, он скорее прощенья просить. Привязалась Марья к пасынку, и не знала, которого из двоих больше любит, своего ли Васю-крикуна, или тихого, послушного пасынка Митюшку. Стала и по головке гладить (а ведь говорила – не буду). Бывало, возьмет Емельян на книжку кусок ситца на своей фабрике, a Марья и скажет: – что ж про Митюшку-то забыл, ему бы нанки лучше, a сама все-таки сошьет ему первому рубашку и ворот прострочит.

Полюбил и Митюшка мачеху; бывало, сядет Марья на скамью, кормит Васю, тут же и Митюшка прижмется рядышком; положит на ее плечо голову и начнет рассказывать, что в азбуке вычитал. Емельян не раз заставал такую картину и радовалось его сердце, на семью свою глядя.

Пасынок Митюшка

Отдали Митюшку в школу и скучно стало Марье без пасынка оставаться по несколько часов, ждет, бывало, его из училища и Васе в окно показывает; – вон Митюшка идет, ползи, встречай. A тот, как придет, сейчас братишку на руки и начнет забавлять, вместе кашу едят, a потом уложит его спать, да за уроки – не забудет и домашнего дела.

– Ты маменька, скажи, что сделать-то надо, я как урок вытвержу – сделаю.

Поглядит Марья на пасынка и сжалится.

– Не надо: поди, побегай лучше, a вечером почитаешь книжку учителеву.

Митюшка охотно читал своей мачехе вслух, и толковал, чего она не понимала. Время летит быстро. Подрос Митюшка, на фабрику поступил и до самой женитьбы своей приносил домой все свои заработки.

Теперь Митюшке уже лет тридцать, своих ребят трое; служит он в Москве, доверенным, на артельном месте и ездит в Посад к отцу только на Пасху.

Марья ждет его, не дождется – хоть бы полюбоваться: словно купец стал, и всем говорит откровенно, что пасынок для нее лучше родного сына. По солидности его возраста, она теперь называет его не Митюшкой, a Митюшей, и всегда извиняется, что не может называть Дмитрием Емельяновичем потому, что этак ей кажется ласковее, роднее.