Новые послания Зиновия Отенского

До последнего времени Зиновий Отенский был известен как автор противоеретических произведений, направленных на обличение «нового учения» Феодосия Косого. Исследователи полагали, что писать он начал довольно поздно, уже на склоне лет, в самом конце 50-х годов XVI в.¹ Недавно удалось обнаружить послание Зиновия Отенского к дьяку Я. В. Шишкину по вопросам суда и судопроизводства, написанное в 30-х годах XVI в.² В начале 50-х годов им было создано Слово об Ипатии Гангрском³.

Публикуемые неизвестные сочинения Зиновия Отенского проливают новый свет на первый период его творчества, когда он еще не был целиком поглощен борьбой с еретиками. Это – «утешительное» послание в Соловецкий монастырь заключенным там Гурию Заболоцкому, Кассиану и Гурию Коровиным и послание к «некоим, вопросившим о питии». Они известны лишь в одном списке в сборнике посланий ГИМ, Музейское № 1209, последней четверти XVII в., в 4°, писанном скорописью на 254 лл. Водяной знак – герб Амстердама, 80-е годы XVII в., типа Тромонин № 1592 (1686 г.) и Гераклитов № 54 (1687 г.) и № 55 (1688 г.)⁴. Этот сборник настолько интересен по своему составу, что на его содержании необходимо остановиться подробнее. Сборник открывается легендарной перепиской Христа с царем Авгарем и Понтия Пилата с Тиберием (лл. 6–15 об.). Далее помещена большая группа посланий, связанных с именем Иоанна Златоуста (лл. 16–66 об.). Лл. 67–70 об. занимает духовное завещание Иосифа Волоцкого, за которым следуют публикуемые послания Зиновия Отенского (лл. 70 об.–101 об.), три послания старца Елеазарова монастыря Филофея: великому князю Василию III (лл. 101 об.–106 об.), дьяку Михаилу Григорьевичу Мисюрю, «в нем же на звездочетцы и на латыны» (лл. 106–120) и ему же «на противищахся Божьей воле в смертоносное время» (лл. 120–124 об.) и послание Дмитрия Герасимова к дьяку М. Г. Мисюрю «о образы Господни, что написан подобно Давыду царю», ошибочно приписанное в заглавии Филофею (лл. 124 об.–126 об.). Группа русских посланий прерывается посланием Илариона Великого и даром («велением») Константина Римской церкви (лл. 126 об.–178 об.). Возобновляются русские послания посланием Ф. И. Карпова к Максиму Греку: «Возлюбленому о Христе пречестнейшему господину иноку Максиму, иже от Ватопеда Федор Иванович сын Карпов челом бьет. Мнит ми ся отче, еже не подобает недомыслящему стыдешыся...» (лл. 178–182). Переписка Ивана Грозного с кн. А. М. Курбским представлена первым посланием Курбского царю 1564 г. (лл. 182–186, 188–188 об.), которое прерывается посланием Тимохи Тетерина боярину М. Я. Морозову (лл. 186–188) и ответным первым посланием Ивана Грозного Курбскому 5 июля 1564 г. (лл. 188 об.–210). Лл. 211–213 об. занимает послание Ивана Грозного Патриарху Александрийскому Иоакиму, а лл. 214–216 об. – грамота от воеводы киевского князя Василия Острожского Патриарху Иову. Далее следует группа посланий XV в., связанных с поставлением Григория Цамблака митрополитом киевским и литовским (лл. 216 об.–236), представляющих варианты к известным. За посланием Василия Великого к Григорию Богослову (лл. 236–245) следуют два послания Максима Грека к Сильвестру попу (лл. 245–247) и к Григорию дьякону (лл. 247 об.–248 об.). На лл. 248 об.–250 помещено Лаодикийское послание ап. Павла. Л. 250 об. – порожний с записями карандашом позднейшего времени. Сборник завершают два безымянных послания в виршах о чтении книг Максима Грека и о ниспослании чадородия (лл. 251–253 об.) и с просьбой о заступничестве перед самодержцем (лл. 253 об.–254 об.).

Даже из простого перечня включенных в сборник материалов можно составить определенное представление о богатстве и разнообразии его содержания. Здесь и послания таких признанных богословско-литературных светил, как Иоанн Златоуст и Василий Великий, и сочинения целого ряда церковных и светских авторов XV–XVI вв., навсегда вошедших в историю древнерусской общественной мысли и литературы. Помещение в этом специальном сборнике посланий сочинений Зиновия Отенского – свидетельство того, что они рассматривались его составителем как образцовые.

Кому же адресовано «утешительное» послание? Гурий Заболоцкий – лицо в XVI в. известное. Это видный «иосифлянин», архимандрит Симоновский и игумен Песношский, а затем епископ Смоленский. Он выбирал Макария на митрополию и участвовал в работе Стоглавого собора⁵. H. М. Карамзин в своих примечаниях привел относительно Гурия Заболоцкого следующее летописное известие: «Марта 17 (1555 г. – В. К.) поставлен в Смоленск владыка, кирилловской игумен Симеон, а Гурий оставил епископство за немощью (курсив мой.·– В. К.) и сниде в монастырь...»⁶. Теперь мы знаем, что уход Гурия Заболоцкого был отнюдь не добровольным, вызванным его болезнью или старостью («за немощью»), а вынужденным. Местом его заключения оказался Соловецкий монастырь.

В Никоновской летописи под 1555 г. сказано в довольно общей форме, что в этом году повелением Ивана IV «сыдошася вси Рустии архиепископи и епископи и архимандриты и игумены о многоразличных чинех церковных и о многих делех ко утвержению вере христианской»⁷. Это сообщение любопытно сопоставить с известием Новгородской II летописи о возвращении 22 апреля 1555 г. из Москвы в Новгород новгородского архиепископа Пимена после 24-недельного пребывания в столице («а жил на Москве 20 недель и 4 недели»). Вместе с ним приехали игумен Спасского-Хутынского монастыря Маркелл и Пафнутьева монастыря Вениамин⁸. Отсюда можно заключить, что церковный собор, о котором говорится в Никоновской летописи, заседал зимой и весной 1555 г. Еще 3 февраля 1555 г. новгородский архиепископ Пимен, смоленский епископ Гурий и Феодосий коломенский, игумены хутынский Маркелл и пафнутьевский Вениамин в числе других высших церковных иерархов присутствовали на торжественном поставлении архиепископа Гурия на Казань. Однако затем обсуждение на этом соборе церковных вопросов, очевидно, не обошлось без острых разногласий, жертвой которых и стал Гурий Заболоцкий. По-видимому, тогда же был «свержен» и коломенский владыка Феодосий⁹. Если о низложении Феодосия Иван Грозный как будто сожалел, обвиняя в этом Адашева и Сильвестра¹⁰, то его отрицательное отношение к роду Заболоцких вполне проявилось в 60-х годах, когда трое из его представителей были казнены, а двое вынуждены были бежать за границу¹¹.

Как видно из заглавия к посланию, вместе с Гурием Заболоцким «в заточении» в Соловецком монастыре находились два брата Коровины – Кассиан и Гурий. О Коровиных как сторонниках «нестяжателя» бывшего митрополита Иоасафа недоброжелательно отзывался Иван Грозный в своем известном послании в Кирилло-Белозерский монастырь¹². Гурий Коровин упоминается в Новгородской III летописи под 1551 г. О нем говорится как об игумене Хутынского монастыря, при котором три года строилась церковь в честь Варлаама Хутынского, освященная в этом году¹³. Однако в момент освящения, 6 ноября 1551 г., как явствует из записи, Гурий Коровин пост игумена уже не занимал. Под 2 декабря 1551 г. игуменом Хутынского монастыря назван Паисий Козлятев¹⁴. Неизвестно, однако, тогда же Гурий Коровин попал в Соловецкий монастырь или позднее.

В отличие от Гурия Заболоцкого в Коровиных следует видеть деятелей нестяжательского толка. Послание Зиновия интересно в том плане, что конкретизирует наши представления об отношении правительства Ивана IV к внутрицерковной борьбе середины XVI в. Разгромив в начале 50-х годов совместно с «иосифлянами» еретиков и «нестяжателей», оно затем наносит удар и по оказавшимся почему-либо неугодными высшим «иосифлянам» вроде Гурия Заболоцкого.

В своем послании Зиновий Отенский выступает как церковный писатель-моралист и аскет, проповедующий стоическое отношение к выпадающим на долю человека бедствиям и страданиям. Утешительные послания писал учитель Зиновия Максим Грек, и, возможно, кое-какими положениями оттуда мог воспользоваться Зиновий, создавая свое послание¹⁵, но общий строй рассуждений у него другой. Согласно Зиновию, все в мире – и природа, и люди – подвержено страданиям, страстям, изменчивости. «Естеству вещей» присуще Богом установленное «нестояние». Человеческая жизнь уподобляется этому постоянному коловращению в природе. Она также подчинена Божьему промыслу (л. 75). Свои размышления о переменчивости человеческих судеб Зиновий подкрепляет ссылкой на книгу Экклезиаста (1, 4). В таком взгляде на жизнь Зиновий перекликается с безымянным автором статьи о книжной премудрости и суетности этого мира, известной в первой половине XVI в.: «...В житии сем ничтоже утверженно, горняя бо несутся долу, долняя же несутся горе»¹⁶.

Стремящийся сохранить неизменяемыми честь и положение в обществе, заявляет Зиновий, обращаясь к своим адресатам, губит себя: «Не воззрит ли таковый к старейшему родов солнцу и благороднейшей луне, иже в толицей силе и светлости не без страсти суть» (л. 75 об.). Любопытно отметить, что к той же ссылке на книгу Экклезиаста (1, 4)¹⁷ и к тому же примеру из астрономии прибегает Зиновий Отенский и в «Истины показании…», обосновывая свое космологическое доказательство бытия Бога: «Безначальна бо точию единому Богу бысть и не пострадати ни единою страстию. Аще же стражет что коли, что не есть безначально; роженому пострадати свойственно, понеже бытию своему начало имать... Небеса же, и земля, и вода, и воздух, и солнце, и звезды разумеваются, яко несть безначальны посему, понеже стражют»¹⁸.

В этих своих религиозно-философских построениях Зиновий Отенский следовал Иоанну Дамаскину¹⁹. По-видимому, его имел он в виду, когда, намекая на солнечное затмение, писал: «Ибо и пресветлейшее солнце от луны страсть приемлет, яко же нецыи рекоша» (лл. 71–71 об.).

Страдание выступает у Зиновия могучим двигателем: «Добро быти напасти и лучши ослабы, и самая бо земля, оставленная – тернию и волчцу мати бывает, прилежима же и мучима – плодоносит, и лоза режема многоплодна, но и вода стоящая согнивает и смердит, нужнодвижная же и текущая – сладка и потребна суща» (лл. 79–79 об.).

Путь к святости лежит через страдание: «Отсюду мужи боголюбцы, мудрии же и разумнии, находящыя скорби доблественне терпят, ови же и самоволие в скорби внидоша, нищету и злострадание избравше паче отчаго благородия, и могутства, и наслаждения...» (л. 78 об.). В этой апологии страдания сказалась, очевидно, личная жизненная трагедия Зиновия. Как предположил еще Ф. Калугин, Зиновий подвергся опале и ссылке после второго осуждения в 1531 г. Максима Грека церковным собором²⁰. Но если в 30-х годах, вспоминая о постигшей его несправедливости, он не мог удержаться, чтобы не воскликнуть в сердцах: «Кто бывал изобижен, тот знает, какова беда и какова горесть обиды!»²¹, то спустя 20 лет, умудренный жизненным опытом, Зиновий счел возможным лишь утешительно-ироническим тоном укорить тех, кто, как Гурий Заболоцкий, совсем недавно осуждал инакомыслящих, а теперь сам нуждался в утешении и сострадании.

В своем послании Зиновий Отенский использовал не только книгу Экклезиаста и другие библейские книги, послания апостолов, сочинения Иоанна Дамаскина и Иоанна Златоуста, на которого ссылается (л. 80), но и Житие Варлаама и Иоасафа (л. 78). Этим Житием, представляющим собой обработку, приписываемую Иоанну Дамаскину, восточной легенды из жизни Будды, воспевающим аскезу и суровый иноческий подвиг²², зачитывались в различных слоях русского общества XVI в. На него ссылался в послании в Кирилло-Белозерский монастырь Иван Грозный²³, его переводил в Литве князь А. М. Курбский²⁴. Причем каждый из них вкладывал в Житие свой смысл²⁵. Для образованных монахов, таких как Зиновий и его адресаты, это Житие было настольной книгой. Идеи, содержащиеся в нем, полностью соответствовали аскетическим идеалам Зиновия Отенского.

Философский подход к разработке темы, обращение к лицам, недавно занимавшим высокие посты в церковной иерархии и хорошо церковно образованным, определили литературный стиль «утешительного» послания. Зиновий неоднократно высказывал предпочтение церковнославянскому литературному языку – «грамотическим словесам», «книжным речам» перед русским простонародным языком – «народным грамотам», «общим народным речам»²⁶. Эта его приверженность к книжности нашла в «утешительном» послании свое полное выражение. Фразы его нарочито утяжелены, синтаксис запутан, ради образности подчас затемняется смысл²⁷. Однако стоит Зиновию перейти к изложению фактов повседневной жизни – и стиль его упрощается. Так происходит, например, когда Зиновий вслед за митрополитом Даниилом²⁸ обвиняет русских знатных женщин в пренебрежении материнскими обязанностями: воспитание своих детей они, оказывается, передают «работным», т. е. кормилицам, нянькам и мамкам из дворовых людей (л. 73 об.). В этом упрощении стиля, даже у такого убежденного поборника «книжных речей», каким был Зиновий Отенский, нельзя не видеть властного воздействия живого, разговорного народного языка на литературный язык того времени.

Послание Зиновия «к некоим, вопросившим его о питии» появилось, скорее всего, в связи с теми спорами, которые возникли в русском обществе, особенно в монашеской среде, после известных постановлений Стоглава о «пьянственном питии» монахов (гл. 49 и 52)²⁹. Выступления церковных писателей на Руси против пьянства имели к середине XVI в., когда писал свое послание Зиновий Отенский, длительную историю³⁰. Из его современников о пьянстве писали Максим Грек³¹, Ермолай-Еразм³² и митрополит Даниил. Позиция Зиновия, занятая им по вопросу о «винном питии», близка к последнему. Митрополит рекомендует есть и пить «мерно и разумно во славу Божию», «во всем меру уставим в пищи и в питии: в пище – яже к животу точию довлеется, сице ж и в питии – в скорбех, в болезнех и от трудов покой в меру и в старости полезно есть, точию не пиянством, но в мале прохложении же и к животней силе естество окрепити»³³. В полном согласии с ним Зиновий заявляет, что тот, кто «неисцелною печалию снедаем бывает... и той, упився, забудет убожество свое, от силы вина преклоняся в сон, его же ради и поспит в сладость» (л. 94 об.).

В этом послании Зиновий вращается в основном в кругу ветхозаветных и евангельских сюжетов и образов. Помимо Библии, привлечены им только сочинения Василия Великого (л. 81 об.) и Иоанна Златоуста (л. 89). Стиль его живее и проще предыдущего послания. Повествуя о мучениях, которые претерпевают укушенные змеей, Зиновий ссылается на очевидцев – «деревенстиих людей», сельских жителей (л. 96 об.). Здесь опять проявляется отмеченное нами на примере «Слова об Ипатии Гангрском»³⁴ присущее ему стремление пояснять непонятные термины: «Точила же убо, идеже вино изжимают, топчющи. По нашей же стране речь сия: на множайшая русла и тщаны потечещи, рече» (л. 96); «Мню, кераста гада глаголет, его же у нас именуют уж» (л. 96 об.).

К вопросу о «винном питии» Зиновий вернулся позднее в «Истины показании…». Опровергая утверждения Феодосия Косого о том, что «хмель от беса», делавшиеся им со ссылкой на игумена Серапиона³⁵, Зиновий подробно останавливается на критике Стоглава, запретившего монахам употреблять напитки «с хмелем» и предложившего им пить виноградные вина и мед. Эти постановления Зиновий связывал с «нестяжателями» – князем Вассианом Патрикеевым и Максимом Греком, которые, получая еду и заморские вина от великокняжеского стола, естественно, не могли понять «убогих мнихов». «От сего познавается, – едко замечал он, – яко уставляющий сия не от рассмотрения произвестишася на сие, но мнихов неубогих от хотения своего умышление есть сие установление... яко неубоги сущи могут куповати на потребу мед и вино гроздово; убогим же мнихом ниже во сне мечтатися когда есть вину гроздову или меду»³⁶.

Вновь публикуемые произведения Зиновия Отенского в сочетании с ранее опубликованными нами дают возможность изучать его творчество в развитии. Оказывается, «Истины показанию…» предшествовал целый ряд сочинений Зиновия, которые так или иначе отразились в этом его главном труде.

Приложение

ГИМ, Музейск. № 1209, XVII в., 4°, лл. 70 об.–100 об.

[л. 70 об.] Послание Зиновия, старца Отни пустыни, ко мнихом, бывшим в заточении в Соловецком острове, Гурию Заболоцкому, и Касияну и брату его Гурию Коровиным.

[л. 71]³⁷Кто ли боголюбец в скорбех малодушствова, и кто когда от другов Божиих и рабов в напастех опечалися? Многими бо скорбьми владыка и зиждитель в царство его внити своеименным повелел есть. Иде убо и небесем со землею мимоходящем, Иисусову же словеси мимо ити никако же. Сия убо тверда и известна и никако же когда мимоходяща доволна сущи всяку слабу и немощну душу стягнути и на терпение помазати непреложным вещей збытия, еже убо, хотящем нам и не хотящем быти, им есть. [л. 71 об.] Во что кому малодушие, во что же и тщетныя печали пронизают кому душу, неизбежных избыти нудящеся, еже есть неудобно и невозможно, в веце бо сем текуща вся, разве превечных, ибо и пресветлейшее солнце от луны страсть приемлет, яко же нецыи рекоша, а и на толице высоте висяще есть, ему же и нощь противитися не может, его же светом всяка доброта своего лица лепоту показует. Кая диадима хощет того светлости сообразитися, аще и тмами злата льщание и бисер сияние имать и безценных камык. [л. 72] И еже и царем величие мнится, не хощу же глаголати, яже последуют величию их, скорее бо злака изменуются высими и низлагаеми, како же и самая та луна сице славою преимущия и тмою владущия тридесятми точию дньми изменяема присно, ей же никая сана светлость уподобитися может, юже выну кто от славных мира иногда бывый зря, како утешитися не хощет: от века образи творцем поставлени им же человече житие сообразуется, род бо приходит и род минует, и власть востает и исчезает, учителе же и подобие, на толицей высоте стояще, нужно присно движими, своих устав преступити не могуще, по всечасным пременением изменяеми. [л. 72 об.] И от долу паки ини образи ближше – цветове трав – изменяемому нашему житию, яже кийждо зря человек утешение печалным нахождением имать, аще убог или богат, безславен же и славен – общаго бо естества суще, обще и вещем измену приемлют, нестоятелна вся зряще и применяема, выну учение и утешение готово к безпечалию и благодушию имуще. [л. 73] Кое же когда человек малодушен – печалем разрешение утешением приимет, унынием сплетая в сердцы си печали сам, ни яко человек есть помышляя себе быти, ниже яко есть Бог разумея, ниже ко иже удобственному изменению прилежа, ни ко иже по естеству сущим взирая, но едино нашедшее ему токмо зря и сему чюдится и истаявает умиленный немудро и смышляет недостойная сединному разуму. Наипаче же кто лета ради учитель должен быти научитися не хощет, како, егда един на земли таковая приемля, не тмами ли множайшии высостию низлагаеми и потребляеми, но и отец своих сия навыкати, древле тая ж или болшая страдавших. Аще и не сие, но и един от всех в сия впаде. [л. 73 об.] И не тако мужу ослабети лепо, ниже ужасатися, кое ли бо коли мужа мудролюбца от славы в безславие низпадение опечалити возможет. Видим начала по нас самех, коими славами светяся и коею честию обстоим в скверных местех утробы, и се нощию и тайно за срама многое зачинаяся младенчищ сущь и оттуду происходя безобразными и колико немощными праходы, аще не и многи помощи улучит от воды, от теплоты, от иерейских молитв и в воспитании. И еще своя матере, иже честию облежимии, своеродных гнушаются, тем же и работными воспитоватися сим хотят. Сия зачала славы бесславие. [л. 74] Кои же концы славе сей,³⁸ егда уже нечювственна и недвижима мертва на одре, всякыя чести неведуща прияти, ниже воздати, елико же и смрадом одежется гнусен и неприступен, гнои и червми движим, елико не обоняти, толико же и отбегати, прочее ничто же ино, разве кала и мало костей. Како и кое приобретение мира сего слава, ей же зачало студ и конец мерзок.

О нужи льстящих нас помышлении!

Но ниже благородием разумен кто вземлется или отпадая скорбит, аще и царск внук или ипата сын есть, ведущу единого родоначалника Адама, иже благородна бывша и безродна, после же славна и безчестна и. [л. 74 об.] Не от иного родоначалника цари, иного же ипаты и воеводы и началники, и другаго безславнии и нищии, но вси от того же и из единаго Адама. Что же по преспеянию или славе быти дадим единому от другаго разума же ради и храбрости предвестися кому, никто же о сих предрекует, но и сия ко производимому единому токмо зрят. Сице от злородных светлы честию мнози явишася, тако же и от благородных безчислены уничижены и посрамлены быша. Не естества бо сия вся, но случая суща. [л. 75] Тем же и изменяема обаче и от злородных, взыскающе, мнозех узрим прадеды и праотцы им горды и славны быша иногда, благородных же праотцы и прадеды обрящем земледелцы, и кузнецы, и просители древле бывших. Тем же мудролюбцу и разумному несть опечалитися на безсловие сшедшу, ниже оскорблятися, аще и благородие уничижаемо в нем будет, ведущу начало бытия и знающу бываемая и проразумеющу конечная. [л. 75 об.] Когда же како печали избавитися хощет кто, иже ни естеству вещей нестояния повинуяся, ниже Божиим судбам праведным возвещенным веруя, единою неначаянне ножем неразмышления себе погубив, во глубине печали самохотне погрузився неизменяему честь и непревратно благородие хотяще имети.

О безместия обычая, о льщения нрава! Не возрит ли таковый к старейшему родов солнцу и благороднейшей луне, иже в толицей силе и светлости не без страсти суть. Острейше слово происходя покажется: аще есть мир сей, да ходят по нем любящии его. Аще ли есть Бог, да последуют по нем. Еда есть мир или может и яже хощет творит, аще не Господь, но и не вся ли любящая его, мир обругав и подсмеятелны отсюду тщих отпусти. Откуду нам печали, аще не от любве мира? [л. 76] Тем же прочее требующии мира сего, яко не требующе по апостолу: повсюду бо везде губитель печаль имущим ю, христианин ли кто, аще славен, аще не славен, богомудрие да лобызает и возвещенный вся судбы Божия да оправдает. Да возведется кто, иже мирскими печален, богодухновенными словесы, глаголющими: Господь смиряет и высит, – и, воспоминая, да утешается, яко богатии обнищаша и взалкаша, взыскающии же Господа не лишатся всякаго блага. Несть бо, несть что силнее благочестия, и ничто же есть державнее помысла благочестива. [л. 76 об.] Мудрости же злоба не соодолеет никогда же. Что же к сим слава, что благородие? Не цари ли и к нищим иногда бывшим прибегают, неже ипате, но и ко образом их припадаху. Несть бо ничто же лучше страха Господня и несть ино что, разве еже боятися Господа. Кто бо когда упова на Господа и постыдеся коли, или кто возва и не услышан бысть? Кто же возуповает ко Господу достойно не иже ли, иже вся поперет и оплюет, иже мира сего славная и доброродная? Кто же ли воззовет и не услышится? [л. 77] Не той ли, иже выше земли мыслию и в самое небо смирением влезый за кротким и смиренным сердцем Исусом? Кто коли будет благороден, да помышляет истинное благородие Исуса³⁹ Сына Божия, иже смирися и безчестися сущая слава, в кротости всесилный не воздая и бием не воспрещаше. Обезумихся, во священная благодействия приникая, не вед, како слово доведе, зане добре скорбящих, но сократив рещи, благо же⁴⁰ им же скорби – многи бо скорби праведным и боголюбцем напасти. Тако бо велик бысть Божий друг благословении обеты Божия в земля. [л. 77 об.] Сице благороден Иисаак, Ияков чюден, наследницы обетования, и прочии светли вси, иже лишаеми выну и оскорбляеми, им же не бе достоин весь мир. Отсюду научается непорочный, ибо по онех напастех глаголаше: слухом преже слышах тя, ныне же око мое виде тя. Тако же по скорбех Ияков взываше: «Видех Бога лицем к лицу и спасе ми ся душа». Сице по гонениях царственнейший отрок пояше: «Благо мне, яко смирил мя еси яко да научюся оправданием твоим». Како же нецыи от лица собора, радующеся, идяху почто, яко сподобишася, рече, прияти безчестие о имени Господа Исуса⁴¹? [л. 78] И кои и колицы, их же слава над небесными, их же глаголы на концах вселенныя, им же подножие царьския главы, по темницах и юзах мучими, яже им венцы, им же порфира и светлыя одежи – раны?! Почто ревноваше мнишеским напастем царственнейший Константин, еже не получив, скорбяше, а и в радости уже коими ят, Иоасаф царствия светлости совлекся, Варлаама в пустынях взыскуя, и Елисвиянови же на гору текущу, самоволие и иноческия страсти лобызая како?

О разума и мудрости боголюбцев мужей! О похотителей истинныя славы и живота безсмертнаго и превысокия чести и неприимныя, ибо забыти подлежит человече естество, наипаче же яко самовластие имать. [л. 78 об.] Праведно убо яже от напастей скорбми возбужатися и в свою честь востаяти и к Богу восходити, да на забытием от человек скот неразумен будет: призови бо мя, рече, в день печали твоея и избавлю тя и прославити мя. Отсюду мужи боголюбцы, мудрии же и разумнии, находящыя скорби доблественне терпят, ови же и самоволие в скорби внидоша, нищету и злострадание избравше, паче отчаго благородия, и могутства, и наслаждения, ведуще, яко человек в чести сый неразумен, не токмо приложится скотом несмысленым, но и уподобится им. И той путь соблазн им. [л. 79] Тем же разумнии усердно страдаху и не стужаху си в напастех, лучшая предизбирающе. В немощи бо есть воля силе Божии совершитися. Сие же и само естество рода нашего просит. Сими бо помощи наслаждается человечество. Видим бо родоначалника без скорби в рай бывша, вскоре по естеству сущих испадша, абие и на Бога возмечтася, израильтяне же по томлениих, идеже ослабу восприяша, ту и на идолослужение совратишася, забыта все преславное чюдес величество. Что же и Соломона от боголюбства отверже, повсюду препираяся? [л. 79 об.] Добро быти напасти и лучши ослабы, и самая бо земля, оставленная, – тернию и волчцу мати бывает, прилежима же и мучима, – плодоносит, и лоза режема многоплодна, но и вода стоящая согнивает и смердит, нужнодвижная же и текущая, – сладка и потребна сущи. Сия вся притчи и образи жизни нашея поставишася Господом, утоляя несмысленное дмение человеческое, яко полезну лечбу забыти и неразумию напасти обяза. Аще бо за ны себе даде благий наш владыка и Господь, кую ползу ину не бы дал нам, иже преже от сложения мира царство проуготовавый? [л. 80] Нужда апостольское слово восприяти: долготерпите, рече, братие, до пришествия Господня, есть бо Бог, тем же, аще хощем, аще не хощем, подобает нам лицу Божию явитися. Кацем же убо тогда подобает быти? Точию напастным путем безбедно гордому оному часу приближитися, яко же апостол научает, ибо искушение вашея веры содевает терпение, терпение же упование, упование же не посрамит. [л. 80 об.] Тем же по Божественному Златоусту не сие помышляем, яко да не постраждем что от кого, по сие точию едино помышляем, да на содеем кому что зло, ибо аще не подвизи, ниже венцы, аще же не труд, ниже почести были быша, аще кто рачительством ят есть спрославитися Иисусу и совоцаритися с ним, той без при и без всякого ответа да спостраждет ему и претерпит с ним, вне врат пострада, его же держава, его же владычество, того веление, того честь, тому покланяние, тому слава, ему же сила, ему же величество, ему же царствовати во веки веков. Аминь.

Послание Зиновия, старца Отни пустыни, к некоим, вопросившим его о питии.

⁴²[л. 81] Заповедание вашего братолюбия зело тяжко, и бремя любовь ваша возложи на нашу плещу неудобь носимо, его же подъяти худости ради своея не могий стыжу бо ся просвещенным мужем беседовати, ни бо и подобно се. Дерзо бо есть, еже и осуждение не мало, преслушание же мучимо всяко и глаголати же, аще нам на ся глаголати есть. Нам бо от вас просвещатися есть Божественнаго устава веление в недоумении же, еже о сем, что сотворити. Сего ради и долгомедление ответа нашего к вам, обаче своея ми убогия души или о моем погрешении и вам помыслих явленно сотворити.

[л. 81 об.] Богодухновенное убо Писание Ветхое и Новое весте известно, понеже аз воспомянути же многащи и Ветхому Священному Писанию, яже от пьянства беду, и в первых принесе праотца нашего Ноя. Той бо вторый родоначальник бысть до потопе. И потом Лота упоена повесть, иже всяку душу в трепет и ужас вложити могущу и не оставляющи нимало поползнутися, еже непщевати вины о гресе, рекше изветы творити согрешению, аки бедою принужден или неведение непщевати или неразумия вину прилагати. И о Лоте убо оставляю плач, паче бо мя обаче о сем великаго Василия беседование хотяй да прочтет. [л. 82] О втором же родоначалнице Нои все отцы отвещают праведне, яко первие пит вино и сего ради упися Ной, яко меры питию еще не навыче познати. Сего ради и не вменяшеся в грех праведному. Пит бо вино Ной не за еже упитися ему, но вкус познати, и разумев вкушением, яко подобны питию и блажайши естеству, неже вода, яве же от сего, яко пит Ной за еже утолити жажду. И поне вино пит, бысть упитися Ноеви неволею, не ведущу пиянства сущаго в вине. Аще же и без греха бысть пиянство праведному, яко же слово яви, но обаче колику беду пиянство породи. [л. 82 об.] Пишет Моисей в книзе Бытейстей: Пит бо Ной от винограда и опися и спаше наг. Яве же, яко отверже ризы своя, пиянству праведнаго смысл и память погрузившу.

Виждь же беду величества! Видев его нага Хам, – сын его, и шед поведа братома своима. [л. 83] И истрезве Ной от вина и разуме, еже сотвори ему сын его среднейший, и отвеща на него, еже отвеща, от сего известо, яко елицы сынове его или по естеству, или по духу, или по словеси, иже порождени словом благочестия или добродетелей, аще своим родителем плотским или духовным, или иже по слову в недостатках их, рекше в соблажнениих, посмеются и иным поклевещут, под ту же клятву Хамову подлагают себе и будут в клятве в век. Дерзну бо разверсти очи свои и простре безстудно видети наготу отца своего и не покры, но, подивився, зазре и, отшед, не утаи срамоты родителя, но поведа и братома своима.

Виждь же и добродетели благих сынов противу злодеянию лукаваго сына. [л. 83 об.] Рече бо писание, яко взяша Сим и Афет ризу, возложиста на обе раме свои, и идоста вспять, и покрыста наготу отца своего, и лица ею зряще въспять, наготы же отца своего не видеста. Истрезве же Ной от вина и уразуме, елико сотвори ему сын его средний, и рече: «Проклят будет Хам и да будет раб братома своима». И рече: «Благословен Бог Симов, и да будет Хам раб его, и да роспространит Бог Афета, и вселится в села Симова, и да будет Хам раб има».

Зде разумеем, яко тако же благословени будут, – елицы недостатков не зрят и от иных покрывают отец своих или плотских или духовных или по слову. [л. 84] В толику убо беду конец пиянства изыде. Тако же и Лотово же питие в конец колики беды достиже. И воспомяну же и еще писание пиянства, иже при телчи сотворении. Седоша, рече, людие ясти и пити и восташа играти, и конец в беду постиже: падоша бо мечем двадесят тысящ и три тысящи. А в Левитстей книзе заповедь лежит и глагола Господь ко Аарону рекий: «Вина и олута не пий ты и сыны твоя с тобою, егда входите в храм свидания, приступающим вам к требнику, да не умрете». [л. 84 об.] Закон вечный врожения их отлучите межу святыми и между сквернавыми, показа заповедь питию винному плод умершвение, яко приступающий к святому жертвеннику, пиюще вино, смерти достойни суть.

Пишет же во Иеремии пророце слово ко Иеремию от Господа, глаголя: «Иди в дом Рахавль, и взови я, и веди я в дом Господень, во един от дворов, и напоиши я вина». И приведох Иезекию, сына Иеремиина сына Ховякиня, и братию его, и весь дом Рахавин. [л. 85] И введох я в дом Господень в храм имения сынов Анании, сына Годолиина, человека Божия, иже есть близ дому княжа, выше дому Маасекова, сына Селомля, стрегущаго двор и поставих пред ними корчаги вина и чаши и рекох: «Пийте». И рекоша: «Не пьем вина, яко Ианадав, сын Рахавль, отец наш, заповеда нам, рекий: «Не пийте вина вы и сынове ваши до века». И послушахом словесе Ианадавле отца нашего, яко же не пити вина вся дни живота нашего, мы и жены нашя, и сынове, и дщери наши». [л. 85 об.] Того ради сице рече Господь: «Елма же послушавше сынове Ианадавли заповедь отца своего творити, елико им заповеда отец их, не оскуде муж сынов Ианадавль сына Рахавля, стоя перед лицем моим вся дни земля».

Сей Иеремия пророк иереи сый и по глаголу Божию приведе напоити вина дом Рахивль рода иерейскаго. И есть разумети зде, колико угодно пред Господем, еже не упиватися, понеже дом Рохавль не послуша пророка, повелевающа словом Господним пити им вино. В толице же преслушании словесе Господня Рахавль дом не токмо не пострада ни единаго зла, ниже клятвы коея, но наипаче благословение Божие прия, яко быти мужу сынов Ианадавов Рахавля предстояти пред лицем Господним вся дни земля. [л. 86] Иудеи же не послушаху повеления Господня и оправдания его не храняху, еще же и нечествоваху к Богу и укланяющеся от Бога ко идолам. И того ради предаст Господь Иерусалима в плен, и всего Израиля Новходоносору. И глагола Господь на Иерусалима пророки своими и на святая святых предати в плен, и в пожжение, и в мечную смерть царя, и священники, и всего Израиля в расхищение и в преселение. [л. 86 об.] Токмо сынов Ианадавов дом Рахавль снабдети обещася Господь, за еже им предстояти пред лицем его, рекше священствовати и молитвовати к Богу, мужу дому Рахавля от сынов Ианадавль, понеже послушаша заповеди отца своего Ианадава, еже не пити вина. И сего ради Бог не предаст их в плен, ни в посечение, ни в приселение в Вавилон, но благослови их предстояти им пред лицем своим вся дни земля. И зде убо преслушание словесе Господня сынов Ианадавль толико ползова, за еже не пити им вина по заповеданию отца своего Ианадава, яко быти им без оскудения в службах пред Господем Богом во вся дни земля.

[л. 87] Колико же убо зло преслушати словесе Господня, навыкнуем не токмо во Исходе, и в Числах, и в Ливитицы, и в Судиях, но и в Царствах. Саул преслуша слово Господне и принесе всесозжение, не пождав Самуила пророка. Сего ради предан бысть на убиение иноплеменником и царство его отъят Бог от него и от семени его. Иеровоам, сын Наваш, раб Соломонов, повнегда воцаритися ему над десятью колен сынов Израилев, отступи от Бога и сотвори две телице злате, во еже жрети им израильтяном вместо Бога. [л. 87 об.] И послан бысть пророк от Бога обличити беззаконие царево, и прият пророк заповедь от Бога ни ясти, ни пити тамо. Повнегда же пророку обличити царя и прорекшу на жертвенник телич, и на жреца их, и на лживых пророк, во еже потребитися им от Иосия царя, и костем их сожещися, и пепелу развеятися, жертвеннику же разседшуся, и руце Еровоамли усуши, простершийся яти пророка. Молитвою же пророка руце цареве исцелевши. Тогда моли пророка Еровоам царь снести хлеб, и не послушав пророк царя снести хлеб, по заповеди Господни. [л. 88] Сынове же лжаго пророка, сущаго ту в Вефиле, слышаша пророчество и чюдеса видоша, пришедше, поведаша лжепророку, отцу своему. Той же, всед на осля, постиже пророка Господня и моли его возвратитися и снести хлеб у него. Пророк же Господень, отрицаяся снеди, поведа ему заповедь от Господа не снести тамо. И глагола лжий пророк ко Господню пророку: «И аз пророк же есмь, и рече ми Господь возвратити тя днесь ясти». И возвратися Господень пророк и яст и пит у лжепророка. Провожая же лжепророк Господня пророка, рече ему: «Заповеда ти Господь не ясти зде, и ты яде и пит и преступи слово Господне. Сего ради на пути поразит тя лев и умреши». [л. 88 об.] И порази пророка лев и умре пророк Господень, осла же пророча не вреди и телесе пророка не коснуся лев, и погребоша его тамо. Колико убо страшен суд на преслушание словесе Господня! Пророк, бывый дом Духу Святому, чюдеса сотворивый и от лва удавлен бысть и умре не в дому своем, на земли погребеся, кроме наследия отец своих. Се убо тяжко и поносно во Израили, еже кому погребену быти не в причастии своем. И се вид есть мучения тогда.

[л. 89] Во дни же Ахава, царя Израилева, внегда ят Ахав царя Дамаскова на рати и, почтив, отпусти его, и послан бысть пророк от Господа обличити о сем Ахава. И пришед пророк к человеку, рече ему: «Бий мя». И усумнися человек бити пророка и не бив его. И рече ему пророк: «Понеже не бит мя, се отходиши ты, и снесть тя лев». И по отшествии человек той бысть изъяден лвом. И пришед пророк к другому человеку и рече: «Бий мя». И той его бит и сокруши ему лице. О сем Златоуст в Маргарите повествуя и удивляя же ся, глаголаше: «Чюдо, како бивый пророка спасеся, пощадевый же пророка погибе!»

Отсюду навыкнуем, яко да повинуемся воли Божии во всем. [л. 89 об.] Не просто бо рече пророк: «Бий мя», но словесем Господнем «бий мя». Толика убо суда зелость на непокаряющихся словеси Господню. Пророк прелщен лжим пророком по словеси Господню и муж, почитывый пророка паче словеси Господня, без мучения не быша оставлени, им же не послушаша словесе Господня. Зде же дом Рахавль преслушаша слово Господне, повелевшее им пити вино, они же не пиша вина, не токмо не пострадаша ни что же, но и благословение велико и благодать улучиша.

От сего готово разумети волю Божию о питии, яко любит не упивающихся и отвращается зело упивающихся. [л. 90] Смотрите же зде и се, яко несть просто, еже о дому Рахавли, сынов Ианадавов, писа пророк, но слово Господне о сем ему бысть. Сего же ради не яко прилучися ему глаголати, повелеся дому Рахавлю, но введши в дом Господень и во двор, ту напоити их рече Господь.

[л. 90 об.] Тем же и Иеремия пророк со многим опасением велико свидетелство надстави, яко бы невозмощи утаитися сему и повсюду ведому быти, яко введе в дом Господен весь дом Рахавль и яко в храм имения приведе, представити же и сынов Ананиин и Годолею, человека Божия, воспомяни и место предначерта со всяким свидетельством, яко близ есть дому и княжа, яко выше дому Маасекова и Селоаома, рече, и стражи двора.

Сего ради великое опасение и многа свидетельства пророк надстави, понеже сыновом Ианадавовым дому Рахавля о питии вина преслушавшем словесе Господня быти благословенным, а не мученным, яко же и праведным о нем, иже при Иеровааме пророку Господню и при Ахаве пощадевшу пророка и не бившему, зверми умученным бывшем преслушавше слово Господне. Толико убо неупивание приятно благому Богови. [л. 91] Яве же от сего и пиянство, колико ему ненавистно, удобно разумети есть.

Но и вышши всех премудростию Соломон лютое пиянства ведый, написа сице: лутче есть внити в дом плача, паче нежели, глаголя, внити в дом пира. Сия во Еклисиясте, в Притчах же много потязая безумство невоздержания и долгим словом обличая бедное сокрушение, яже от пиянства бываемая, и глаголет: «Сыне, аще премудро будет сердце твое, возвеселити мое сердце, да не ревнует сердце твое грешником, но во страсе Господни будет весь день. [л. 91 об.] Слыши, сыне мой, и премудр будеши, исправи мысль твоего сердца, не буди винопийца». Всяк бо пияница и блудник обнищает и облечется в раздранная, и всяк законопреступник потребится. Кому люте, кому молва, кому судове, кому скаредия и пря, кому сокрушение вотще, кому сини очи? Не прибывающим ли в вине и назирающим, где пирове бывают? Не упивайтеся вином, но беседуйте человеком приятном и беседуйте во исхажении их. Аще бо на чаши и на сткляницы даси очи свои, последи же пойдеши на множайшия точила. [л. 92] В последняя же, яко от змия секновен прострется и, яко от кераста, расходится его яд. Очи твои, егда узрят чюжая, уста твоя тогда рекут стропотная и истаеши, яко же в сердцы моря и яко же кормчий во мнози волнении, та же речеши: «Биша мя и не поболех; поругаша ми ся, аз же не разумех, когда утро будет, да, пришед, взыщу с ними же и снидуся. Сыне, не ревнуй мужем злым, не желай быти с ними».

[л. 92 об.] Зде нецыи рекут, оправдающе себе, яко не на хуждьшее снидохомся испивати, но беседы ради, ибо и Соломон, внегда рече: «Не упивайтеся вином», прирече же абие: «Но беседуйте человеком приятном». Отъемля убо Соломон всем таковое лицемерие, не дая ни мала непщевания вины коему лукавству. Сего ради глаголет, повелевая: «Не упиватися вином, но беседовати человеком приятном», – и абие наведе: «Но беседуйте во исхожении», понеже глагола Соломон: «Дай вино мужу, сущу в печали, да упився, забудет убожества». Да не по сему его словеси сластолюбцы пиянство поженут, еже виною печалей упиватися возлюбят. [л. 93] Сего ради зде таковому безумию запрещает Соломон, глаголя: «Не упивайтеся вином, но беседуйте человеком приятном», сиречь нашедшую ти печаль не винным упиванием разсыповай, но беседою приятельскою разсыпли печаль. Могут бо дружняя доброувещателная глаголы разсыпати мужу печаль. Тако Соломон мужу во время печали его не вином, но беседою приятельскою дружнею утешитися повелевает, и понеже беседою приятелей разгнати повеле и веселие призвати, да не на беседе седящим им удобь приложится к ним вино, его же ради вместо разсмотрения о печали и приятия разума возъзнеистовятся пьянством и забудут премудрость.

[л. 93 об.] Сего ради како повелевает от пиянства свободну быти и избыти неистовства? Рече: «И беседуйте во исхождениих», рекше, не на месте седяще, беседуйте, ниже в дому, но проходяще, во исхождении беседуйте, идеже несть где вину к ним приближитися, ходящим им в происхожении, а не седящим. Сими показа и она словеса своя, глаголющая еже: «Дай вино мужу в печали сущу, да, упився, забудет убожества». [л. 94] Не о всякой печали прилучьшейся глаголет се, яце иже будет, но о оной печали, ей же аще от словес утешения приложити не будет возможно, якова же печаль изжившим в велице богатстве испадшим же от него во многу нищету. Сия бо печаль словесы исцелеватися не может. Ни едино бо гобзование или имения, кую часть словеса придадут и утешат нищетную болезнь. По словесех бо и в словесех нищета таяжде обстоит единаче впадшаго в ню. И сего ради повелевает сущему в таковей печали дати вино упитися ему, за еже забыти ему обубожение свое. Нищета бо не тако опечаляет нищаго, понеже воспитавшуся ему в ней и рождшуся. [л. 94 об.] Сего ради несть тяжка нищему нищета, сродница бо ему и совозрастница сущи. Болезненно же убо и тяжко, иже от великого богатства впадшему в ню, не обыкшу ко озлоблению нищетному, понеже богатство совозрастно ему и разблажнение совоспитателница ему. И сего ради не имать общения в нищете, тем же неисцелною печалию снедаем бывает таковый, и той, упився, забудет убожество свое, от силы вина преклонся в сон, его же ради и поспит в сладость. Иныя же печали, елики от вражды и от суперников, словесы приятелей возмогут утешение прияти. Удобно бо словесы тако взя печали исцелевати, понеже от словес печаль, тем же от словес и исцеление. [л. 95] Сирах же прирече подати болному пиянство к печалному подаянию винному.

Мню сего ради, яко же Соломон печалному вино сице и Сирах болному пиянство повелевает, понеже едино страждут убозии и болнии сердечное утеснение и телесное истощание, отнюду же и сну от очию их отходящу. Упивше же ся и уснувше, обои однохнутие на толице ов от болезни, ов же от печали приемлют. [л. 95 об.] [л. 96] Показав же убо Соломон, елика злая приобретают пребывающий в вине и назирающии, где пирове бывают, глаголя: «Кому люте, кому молва, кому судове, кому скаредие и пря, кому сокрушение вотще, кому сини очи?» – наказав же не упиватися вином и како с приятели беседовати, яко ни на беседе, ни в дому, ни в храмине, но наясне во исхождениих, заеже не приближитися к ним вину, да не упиются, – научает же прочее, в колику беду впаднути есть не внимающим себе и не хранящим воздержания, глаголя аще, рече: «На чаши и на стляницы даси очи твои⁴³ последи же пойдеши на множайшая точила, последняя же, яко от змии секновен, простреся и, яко от кераста расходится его яд», внегда, рече, погубити хранение и отвержеши от себе воздержание, и не отвратити очес твоих от чашиц и ока твоего не возбраниша собирати стляниц, не угасити пиянственного недуга, но множайший тем воспалити пламень, не удержав бо себе от чаши, прострешися и до сткляницы, не станеши же и на сткляницы, но пойдеши и на вся точила. Точила же убо, идеже вино нажимают, топчющии. По нашей же стране речь сия: на множайшая русла и тщаны потечеши, рече.

Виждь же убо беды неудержимое стремление. [л. 96 об.] Последи же, рече, яко от змия секновен, прострется и яко яд кераста расходится, яко змиею, рече, уяден зле прострется, рекше умрет, не возможет же ни от обавания обрести злу облегчения, толико бо скоро смерти предаст, елико скоро яд кераста расходится. Мню, кераста гада глаголет, его же у нас именуют уж. Глаголют бо деревенстии людие, видевше уяденых змиею, яко в велице болезни многою нуждою умирают, обаче же не вскоре, пребывают бо уядении змиею и до полудне зле страждуще, бывает же иному и весь день страдати, есть же иногда и день и нощь в не же время, обретше врача, множицею помогают страждущему. [л. 97] Гаду же, рекше уж, аще уяст, не пребывают уядении четверти часа живы, яду вскоре разлиявшуся по всему телу, его же, надмнувше, абие умервляет. Ему же по всему подобна пьянственная беда, тако же умерщвляющая душу и тело вкупе. Толику убо беду пиянства конец приводится. Глаголет Соломон прочее, жалеет иже по сих суетно раскаявшагося, сказав преже страсти лютость, глаголя: «Очи твои, егда узрят чюжая, уста твоя тогда рекут стропотная». Обличая же ему недоумение многая, глаголет: «И истаяши, яко же в сердцы моря и яко же кормчий во мнозе волнении. Та же речении: «Биша мя, и не поболех, поругаша ми ся, и не разумех». [л. 97 об.] Многая нечювствия и безумия укоряет пияниц.

Сия убо в Ветхом. Внегда же и в Новом воспомянуты Господни глаголы, множае первых пьянство умучаемо обрящем. Рече бо Господь: «Горе вам, насыщеннии, яко взалчете». Кое взалкание глаголет Господь? Яве, яко оно взалкание, еже при Лазари богатаго от насыщения взалкавшеся показа, внегда возопити богатому в муках: «Отче Аврааме, помилуй мя. Посла Лазаря да омочит край перста своего в воде и накалит мне язык, да проглаголю, яко зле стражду в пламени сем». [л. 98] И еже глагола Господь: И начнет злый раб той ясти и упиватися, и приидет господин его в день, во нь же не чает, и в час, во нь же не весть, и распластает его наполы и часть его положит с неверными.

Пишет же апостол: «Писах к вам в послании не примешатися к любодейцем, неточию любодейцем мира сего, или лихоимцем, или хищником, или идолослужителем, понеже должни есте убо от мира сего изыти. Ныне же писах вам: Не примешайтеся, аще некий, брат именуем, или блудник, или лихоимец, или идолослужитель, или ругатель, или пьяница, или хищник, с таковыми ниже ясти. [л. 98 об.] Что бо ми и внешним судите, не внутренним ли вы судите? Внешним же Бог судит. И измете злаго от вас самех. Смеет ли кто вас, вещь имея ко иному, судиться от неправедных, а не от святых? Не весте ли, яко святии мирови судят, и, аще вами судится мир, недостойно есте судищем худым? Не весте ли, яко аггелом судим, не точию житейским? Житейская бо убо судища, аще имате уничиженныя во церкви, сия посаждаете. К сраму вам глаголю: «Тако ли несть ни един в вас премудр, иже может разсудити между брата своего? Но брат со братом судится, и се от неверных. Се бо отнюд срам вам есть, яко тяжбы имате с собою. [л. 99] Почто не паче обидими есте, почто не паче лишени бываете? Но вы обидите и лишаете, и се братие? Или не весте, яко неправедницы царствия Божия не наследят? Не льстите себе: ни блудницы, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни сквернители, ни малакия, ни мужеложницы, ни лихоимцы, ни татие, ни пьяницы, ни досадители, ни хищницы царствия Божия не наследят».

О сих убо аз глаголати не могу, оставляю единой совести та разсмотряти. [л. 99 об.] Плачю же себе помногу зело, егда убо буду, никого ни убив, ни заклав, и ни единаго обидев, ниже прелюбодеяв, едино точию пияница быв, со всеми теми царствия небеснаго лишен буду, и вложен буду с ними тамо, идеже огнь их не угаснет и червь их не умирает. Что убо мя тогда возможет ползовати, еже Бога Отца познание и единороднаго его Сына Господа нашего Исуса Христа и Пресвятаго его Духа святою верою, иже в Троицы Единаго Бога? Что же ли буду приобрет, написан быв в жизнь вечную Царствия Небеснаго, внегда во адовых темницах заключен буду с прелюбодеи и с разбойники и с хищники? [л. 100] Како убо достоин здрогнуся и вострепещу и убоюся величества страха, повнегда бывшу ми святым крещением и вкушением Тела и Крове Христовы, сотелесну⁴⁴ и сопричастну Христу, абие за пиянство едино услышати грознаго и трепетнаго оного ответа: «Отъидите от мене, проклятии, во огнь вечный, уготованный дияволу с аггелом его»? Нестерпим убо гнев на грешники прещения Господня, его же воздержанием и вниманием буди убежати нам и хранением заповедей Господних сподобитися блаженнаго и вселюбезнаго сладкаго оного гласа, еже «Приидете, благословении Отца моего, последуйте уготованное вам царствие от сложения мира». [л. 100 об.] Невозможно убо ни единыя страсти греховныя свободитися, аще не до крови противу греха стати, яко же научает божественный апостол во еврейстей епистолии. В грех же хотением привлачатся человек, сего ради заповедь глаголет: Не похощи. И аще немужественне крепость в себе основати имамы, во еже отринути от души хотение, чаете попалзающеся в него обрящемся, упившия же ся душа любовию к Богу никако же не похощет ни малых неугодных Богу. [л. 101] Тако же и убоявыйся Господа Бога своего, рекше стяжавый страх Господень в сердцы, вскоре премудр будет убежати всякого греха, взыскав бо греховныя вины и яже в ней обрет жилы и корения, сия пресечет, абие греха умертвит и вскоре избудет страсти, яко же Соломон учит, како от пьянства свободну быти, внегда кто преже очи свои удержит от чаши, не прострутся ему и руце, еже прияти ю. И аще возмужествова на чашу сице, сткляницу же обрящется преже победив. Возмогий бо око свое отвратити от чаши, сткляница же и не будет стужати ему. Точила же будут далече от него до толика, елико ни памяти им будет. Забывшему же точила, невозможно в последняя, аки от змия, уядену быти. [л. 101 об.] Где же ли в нем и разытися будет пьянственному яду по керасту? Мню убо, яко лепо послушати Соломона, добро бо учит.

Здрави же будите и молите за ны, боголюбцы, яко и братолюбцы воистинну, молю вы. О прочих же глаголет апостол: «Верен Бог, иже не оставит нас искуситися, еже мощи претерпети».