Должны ли верующие жить в страхе?

Недавно мне на глаза попался рассказ бывшей монахини, которая ушла из монастыря и утратила веру в Бога вообще. По её словам, главным мотивом для её христианской жизни был страх. Она вела строгую, чистую, воздержанную жизнь даже не для того, чтобы попасть в рай – о рае она не смела и думать, – а чтобы как-нибудь избежать уж самых глубин ада.

В комментариях к этому рассказу люди пишут о похожем опыте жизни в страхе, Например: «23 года в храме, с 10 лет рьяно зомбировала себя, жила в постоянном страхе высшего наказания».

У людей религия часто ассоциируется со страхом: перед адом, перед концом света, перед бесами.

Для атеистов общее место говорить о том, что христиане пытаются вести себя нравственно из страха перед всеведущим и суровым «небесным полицейским» и что они, атеисты, не нуждаются в таком устрашении, чтобы вести себя прилично.

Но и для многих верующих страх – это важный мотив. Разве не сказано: «Начало мудрости – страх Господень» (Притч.1:7)?

Однако апостолы говорят о том, что христиане вовсе не живут под гнетом постоянного страха. Как учит святой апостол Павел, «Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: „Авва, Отче!” Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии» (Рим.8:15,16). Ему вторит апостол Иоанн, «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви» (1Ин.4:18).

Один из часто повторяющихся в Писании призывов – «не бойтесь». «Не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям» (Лк.2:10) – говорит Ангел, возвещающий о Рождестве Спасителя. «Ободритесь; это Я, не бойтесь» (Мф.14:27) – говорит Иисус ученикам в лодке. «Встаньте и не бойтесь» (Мф.17:7) – говорит Он им, когда они потрясены Преображением.

Так должны мы бояться или нет? Тут нам важно избежать путаницы, потому что слово «страх» может означать разные явления, которые к тому же могут иметь разное значение в разных обстоятельствах.

Иногда под «страхом Божиим» понимается самый простой и, можно сказать, грубый страх перед геенной. Это бывает трудно переварить.

Страх – очень неприятное чувство, и люди стараются его избегать. Более того, люди часто хвалят бесстрашие – но никто не будет хвалить страх. В этом переживании нет ничего ни приятного, ни почетного.

Никто из нас не гордится пережитым страхом. Очень неприятное липкое чувство, которое мешает жить. Мы не любим бояться. Мы, само собой, не любим источник страха.

Но страх нам необходим – даже для нашего физического выживания.

Некоторые наркотики, пока действуют, лишают человека возможности испытывать страх – и в этом их главная опасность. Отравленный ими человек может выйти в окно, совершить невероятно идиотское и бессмысленное преступление и сесть на долгие годы, кинуться на полицию с ножом и быть застреленным.

Страх, который холодит желудок неосторожному водителю – «я так угроблюсь!» – избавляет его от смерти или увечий. Страх, который охватывает, например, алкоголика или наркомана – «ведь я так умру под забором!» – является добрым и спасительным.

Есть известная фотография: строители небоскреба сидят и перекусывают на балке, нависающей на огромной высоте. Нас поражает и восхищает их бесстрашие. Но один мой знакомый строитель рассказывал мне, что бесстрашие, выработанное долгой привычкой к работе на высоте, это очень плохо – люди начинают пренебрегать страховкой и однажды срываются вниз.

Люди, которые снимают захватывающие кадры, демонстрирующие их пренебрежение к опасности, часто погибают. А яркий кадр – это явно не то, за что стоило бы отдавать жизнь.

Другой вид страха – страх перед возмездием за преступление. Люди понимают, что их могут наказать, и это удерживает их от зла.

Еще блаженный Августин говорит о том, что бесстрашие – это далеко не всегда хорошо. «Вот, например, возьмем какого-либо отчаянного из разбойников. Насколько безумно он храбр, настолько гибельно для себя жесток, потому что вследствие самолюбия, из-за которого он ничего не боится, совершает тяжкие преступления, так что не только развивает страсть свою, но, развивая, хочет укрепить её. И насколько больше будут преступления его, настолько большая будет в нём дерзость. Не должно, следовательно, считать за великое благо то, что можно найти в человеке самом испорченном». (Блаженный Аврелий Августин. Проповеди и поучения. Беседа 8. «О страхе Божием»)

Нередко людей удерживает от зла страх (или стыд) перед другими людьми. Есть история про вороватого извозчика. Проезжая мимо чьей-то поленницы, извозчик решил остановиться и набрать себе дров. «Крикни мне, если кто-то нас увидит», – сказал он своему пассажиру. Как только извозчик прикоснулся к поленнице, его пассажир крикнул: «Видит!». Запаниковавший извозчик метнулся на свое место, и они быстро поехали дальше. «Кто видел-то?» – спросил извозчик чуть отдышавшись. «Бог видел», – ответил пассажир.

Конечно, мы бы хотели, чтобы люди не причиняли вреда друг другу из искренней любви к ближнему. Но в обществе, состоящем из падших людей, нужна полиция, которая арестовывает разбойников и препровождает их туда, куда бы они по своей воле ни за что не пошли.

Страх перед законным возмездием – не единственное, что поддерживает общество, но этот фактор необходим.

«Если я буду творить зло, для меня это обернется плохо, мне придется страдать». Не самая возвышенная мотивация, но уж лучше удерживаться от зла страхом наказания, чем не удерживаться от него вообще.

Человеческий суд, однако, наказывает зло не всегда – и есть не так мало надменных, торжествующих злодеев, которые его избегли. Как сказано в книге Экклезиаста, «И обратился я и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их – сила, а утешителя у них нет» (Еккл.4:1).

Библия уже в глубинах Ветхого Завета говорит о том, что у наглых и удачливых злодеев есть основания для страха. Человеческое правосудие есть только очень бледное, слабое и искаженное отражение Правды Божьей. «А Господь Саваоф превознесется в суде, и Бог Святый явит святость Свою в правде» (Ис.5:16).

Всем людям предстоит предстать перед Судом, который воздаст каждому по делам его.

Эта весть является одновременно утешительной и пугающей. Бог восстановит справедливость. «Ибо Он взыскивает за кровь; помнит их, не забывает вопля угнетенных» (Пс.9:13).

При этом уже пророки Ветхого Завета предостерегают людей от одной ужасной ошибки. Люди – уже тогда – видели себя на суде Божьем в качестве негодующих истцов, которые предъявят претензии своим врагам и обидчикам. Конечно, есть плохие, очень плохие люди, и эти люди – не мы. Даже непонятно, почему суд Божий до сих пор не стер этих мерзавцев с лица земли.

Но пророки исправляют это заблуждение. Есть фраза, которую приписывают разным неприятным историческим деятелям: «Друзьям – всё, врагам – закон». Писание говорит, что с Богом так не получится – Его суд нелицеприятен.

Книга пророка Амоса начинается с длинной речи, полной суровых обличений языческих народов. Бог видит их преступления и воздаст за них. Мы можем представить себе древнеизраильского слушателя этой речи, который воспринимает её с нарастающим восторгом – так их, нечестивцев и злодеев, хорошо, что, наконец, они получат по заслугам. И когда самодовольное негодование слушателей достигает вершины, пророк поражает их внезапным: «Так говорит Господь: за три преступления Иуды и за четыре не пощажу его, потому что отвергли закон Господень и постановлений Его не сохранили, и идолы их, вслед которых ходили отцы их, совратили их с пути. И пошлю огонь на Иуду, и пожрет чертоги Иерусалима. Так говорит Господь: за три преступления Израиля и за четыре не пощажу его, потому что продают правого за серебро и бедного – за пару сандалий» (Ам.2:4–6).

Другие люди, конечно, большие грешники, и суд Божий на них грядет. Но он грядет и на вас. Вы прекрасно видите грехи других (особенно те, от которых страдаете вы сами), но отказываетесь видеть собственные. Остро переживаете обиды, нанесенные вам, но не видите тех, которые нанесли вы. Но Бог видит всё – и судит праведно. Не только у ваших врагов, но и у вас самих есть основания испугаться.

И этот страх добрый и спасительный. Он побуждает людей покаяться, исправить свою жизнь и удерживаться от зла.

Британский журналист Питер Хитченс, брат знаменитого атеистического публициста Кристофера Хитченса и сам в молодости яростный атеист, пишет о том, что пережил обращение под влиянием изображения Страшного Суда:

«Во время отпуска во Франции я побывал в великолепном госпитале позднего средневековья. Там была выставлена потрясшая меня картина Роджера ван дер Вейдена «Страшный суд». Люди, спешащие навстречу своей гибели по ту сторону Страшного суда, были нагими и, лишенные каких бы то ни было средневековых одеяний, были невероятно похожи на меня и тех людей, которых я знал. И через несколько секунд я подумал: а что, если страшный суд все-таки состоится? Потому что, если это так, я, конечно, пойду вниз по лестнице, а не вверх по ней».

Как-то я читал историю человека, который до своего обращения был озлобленным неонацистом. Однажды он подумал: «Если существует ад, я нахожусь на пути именно туда». Эта мысль, которая пришла ему с большой силой и ясностью, побудила его к раздумьям и в конце концов к покаянию.

Обидчики и притеснители, которые упиваются своим временным могуществом над другими людьми, непременно столкнутся с последствиями своих грехов: «Я накажу мир за зло, и нечестивых – за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей; сделаю то, что люди будут дороже чистого золота, и мужи – дороже золота Офирского» (Ис.13:11,12).

Святой апостол Павел пишет: «Чтобы вы ни в чем не поступали с братом своим противозаконно и корыстолюбиво: потому что Господь – мститель за все это, как и прежде мы говорили вам и свидетельствовали» (1Фес.4:6).

Люди созданы по образу Божию, они дороги и важны Ему, и если ты их обездоливаешь, обманываешь, унижаешь или нагло эксплуатируешь, ты навлекаешь на себя Его осуждение. Когда страх перед неизбежным и праведным судом Божьим побуждает людей удаляться от зла, он является добрым и спасительным.

Но этот спасительный страх стоит отличать от дурного страха, о котором мы поговорим дальше.

Здоровый страх даже на чисто земном уровне отводит нас от беды и опасности. Он удерживает нас от глупых, вредных и разрушительных поступков. Он побуждает нас уйти из опасного места и не связываться с опасными людьми.

Но есть и дурной страх, который может доходить до болезни. Люди изводятся мучительной тревогой из-за каких-то бед, которые теоретически могут с ними случиться. А вдруг я заболею раком? А вдруг за мной охотятся преступники? А вдруг начальство на работе мной недовольно? А вдруг я потеряю здоровье или работу, или жизнь подстроит мне еще какую-то беду?

В мирском контексте люди боятся каких-то мирских вещей. Но когда люди, болезненно тревожные по складу характера, становятся верующими, они нередко переносят этот страх в свою религиозную жизнь. Этот страх приобретает религиозные очертания: а вдруг я делаю что-то не так? Вдруг мой рацион недостаточно постный? Вдруг я недостаточно усердно молюсь и мало жертвую? Вдруг какие-то мелькнувшие в моей голове мысли вызвали гнев Божий? Вдруг Он уже решил отвергнуть меня за мою нерадивость? Вдруг бесы, уже обложившие меня со всех сторон, торжествующе хохочут над моей погибелью?

Люди читают тексты Писания – и особенно Предания – через призму своей тревожности и постоянно видят в них обвинения и угрозы. То, что должно вызывать добрый страх, отводящий от зла и беды, интерпретируется в рамках «дурного страха».

В итоге человек не возрастает в вере и любви к Богу. Его религия становится полной страха, а страх, как это бывает с испуганными людьми, подталкивает к суевериям, которые должны хоть немного снизить уровень тревоги.

Люди тщательно, даже исступленно, соблюдают все церковные установления, но не из любви к Богу или стремления к духовному возрастанию, а из страха: может быть, если я буду делать всё правильно, я избегну кары, которая надо мной висит.

Я знал человека, который боялся, что, если он съест лишний пельмень, Бог отвергнет его за грех чревообъядения. Несмотря на то, что священники и все вокруг настойчиво уверяли его, что это не так. Его болезненная тревожность, которая проявлялась во всём, искажала и его веру.

Иногда человек, глубже постигая истины веры, благость и милосердие Бога, постепенно избавляется от этого страха. Но иногда всё кончается плохо, и в интернете нетрудно найти рассказы людей, которые покинули Церковь и утратили веру, измучившись без конца бояться.

Их вера оказывается настолько деформированной, а образ Бога настолько подавляюще-суровым, что атеизм воспринимается как благая весть – можно выдохнуть и сглотнуть слюну, этого страшного, раздавливающего взгляда с небес больше нет.

Даже если до этого не доходит, довольно быстро оказывается, что постоянный страх не помогает людям жить благочестиво.

Что отличает этот дурной страх? Первое, что бросается в глаза, – он никогда не заканчивается. Здоровый страх, выполнив свое предназначение, уходит, когда вы покинули опасное место или прекратили опасное поведение. Вы теперь в безопасном месте и можете выдохнуть.

Если вы оставили дурной или преступный образ жизни и принесли покаяние Богу, вы должны принять Его прощение и успокоиться. Гнев Божий больше не пребывает на вас. Вы прощены. «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1Ин.1:9), – говорит апостол, и мы должны с верой полагаться на это прощение.

Добрый страх, как заботливый страж, готов встрепенуться, если вы опасно подойдете к краю пропасти – но он вовсе не терзает вас, когда вы находитесь на правильном пути.

Дурной страх преследует вас неотступно. Он воспрещает вам верить в прощение Божие и искажает образ Бога, представляя Его мелочным тираном, которому невозможно угодить. Этот страх может быть не просто нездоровым, но и прямо враждебным Богу.

В определенного рода религиозном страхе может проявляться даже враждебность к Богу. Мы можем обратить внимание на первое упоминание страха в Библии – это Быт. 3:10, в рассказе о грехопадении Адама.

«И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт.3:9,10).

Это страх, который побуждает падшего Адама скрываться, изворачиваться, врать и перекладывать ответственность. Это сочетание, с одной стороны, глубокого недоверия к Богу, с другой – поразительно глупой веры в то, что от Него можно спрятаться и Его можно обмануть.

Этот страх внушает, что доверять Божьей милости нельзя, а зато своей способности прятаться и врать – можно.

Мы видим другой пример такого страха в Евангелии, в притче о талантах. Господин доверил своим рабам серебро, чтобы они его приумножили. Вернувшись, он требует у них отчета. Один из рабов ничего полезного не сделал с деньгами своего господина – и объяснил это страхом.

«Пришел третий и сказал: господин! вот твоя мина, которую я хранил, завернув в платок, Ибо я боялся тебя, потому что ты человек жестокий: берешь, чего не клал, и жнешь, чего не сеял. Господин сказал ему: твоими устами буду судить тебя, лукавый раб! ты знал, что я человек жестокий, беру, чего не клал, и жну, чего не сеял; для чего же ты не отдал серебра моего в оборот, чтобы я, придя, получил его с прибылью?» (Лк.19:20–23).

За этим «я убоялся» стоит обвинение в адрес Владыки. Человек провалил порученное ему задание – не умножил серебра своего господина. Однако вместо того, чтобы просто попросить прощения, он обвиняет его – «ты жестокий, я испугался».

В его страхе – как и в страхе Адама – есть то, что в наши дни называют «пассивно-агрессивным» поведением. Человек питает несомненную враждебность, но не смеет (или не хочет) заявить её прямо, а вместо этого проявляет какую-то утрированную покорность, как недобросовестный работник, который выказывает подчеркнутую униженность и страх – «вот какое чудовище мой начальник!»

В этом страхе (когда он обращен на человека) уже есть явная несправедливость, и мы бы могли сказать такому боящемуся: «Это не начальник у тебя жестокий и придирается; это ты завалил работу. По-хорошему попроси прощения, постарайся исправиться, и всё будет хорошо».

Когда такой страх обращен на Бога, это тем более клевета, попытка выгородить себя, очернив сам Свет, выставить себя жертвой несправедливости и жестокости, и сделать всё это под видом утрированного смирения. «Не думай, что Бог добр! Он очень суров, у Него не забалуешь, Он только и ищет повода швырнуть тебя в ад. Он ставит тебе требования, которые ты точно не сможешь выполнить, а потом осудит за то, что ты их не выполнил. Его надо бояться до обморока. Постоянная демонстрация крайней пришибленности и запуганности – это единственный, хотя и ненадежный, способ избежать Его страшного гнева».

Такой страх вовсе не угоден Богу. Он, как и в случае с нерадивым рабом из притчи, оказывается самосбывающимся пророчеством.

Вы разрушите свои отношения с людьми – и с близкими, и с коллегами, и с начальством, если попробуете бояться их таким образом. Вы разрушите и свои отношения с Богом.

Но на этом может быть построена целая религия страха, в которой главным да и, пожалуй, единственным мотивом для послушания Богу становится непрестанный страх геенны.

Отводит ли такой страх от греха? Когда он становится постоянным, то нет. Невозможно жить в постоянном ужасе перед адом. Иногда это приводит к тому, что человек повреждается в рассудке. Иногда к тому, что он, устав бояться, просто порывает с религией вообще. Но чаще всего это приводит к тому, что психологи называют десенсибилизацией.

Так лечат различные болезненные фобии. Например, человеку, который панически боится пауков, сначала показывают картинки с пауками, потом фотографии пауков, потом ролики с пауками, потом живых пауков за стеклом – наконец пауки становятся привычны и не вызывают никаких эмоций.

Человек, чей эмоциональный мир переполнен геенной, огнем и серою, бесами, погибшими душами, являющимися сообщить живым об ужасах, на которые они теперь навеки обречены, и тому подобным, в конце концов просто привыкает.

То, что когда-то вызывало искренний ужас и содрогание, просто превращается в фоновый шум. Человек произносит все положенные слова про то, как сильно он боится суда Божьего и муки вечной – но его поведение может свидетельствовать об утрате даже того смутного страха перед грехом, который бывает и у совсем малорелигиозных людей. Люди, верящие в крайне сурового и придирчивого Бога, могут проявлять поразительную бессовестность – потому что они привыкли к угрозам и игнорируют их так же, как заядлый курильщик игнорирует устрашающие картинки на пачках сигарет.

Но что еще хуже – этот страх прямо препятствует духовному возрастанию. Спасение в христианском контексте предполагает не просто воздержание от греха – но нечто гораздо большее. Глубокое преображение личности и характера человека под влиянием благодати Божьей.

Страх «если ты будешь плохо себя вести, ты столкнешься с ужасающим страданием» может в какой-то переломный момент отвести человека от преступления. Но такой страх эгоистичен: человека беспокоит только его личное благополучие. Хотя его поведение и может быть внешне благопристойным, его сердце остается таким же каменным, как и до этого. Следящие камеры, свисающие с потолка, и суровая полиция на каждом углу могут заметно снизить уровень преступности, но они едва ли делают людей святыми.

Святость предполагает именно любовь, глубокую приверженность Богу, когда люди творят Его заповеди, потому что глубоко почитают Его, доверяют Ему и находят Его безусловно достойным доверия и послушания. Этой святости соответствует совсем другой страх – благоговейный, почтительный и даже радостный трепет перед лицом Божьим. Но перед тем как перейти к нему, мы рассмотрим еще один аспект страха – мистический страх.

Религиоведы (вслед за Рудольфом Отто) используют термин «нуминозное» для описания таинственного сверхъестественного присутствия, которое является одновременно устрашающим и непостижимо влекущим, «совершенно иным» по отношению к обычному человеческому опыту.

Другой термин, который использует Отто, – это латинский оборот Mysterium Tremendum, «Тайна, повергающая в трепет», причем этот «трепет» отличается от страха и тревоги в обычном смысле. Как он пишет, «Это чувство содержит в себе свои степени, не будучи само степенью чего-то другого. Никакому естественному страху не достичь его путем своего простого возрастания. Меня может охватить безмерный страх или испуг, я могу тревожиться, но при этом не будет и следа [этого] чувства».

Обычный страх превосходно нам знаком – мы можем бояться войны, или болезни, или увольнения. Это почти постоянный фон нашей жизни в этом мире. Но «страх и трепет» в том смысле, о котором мы говорим, – это переживание, выводящее нас за пределы всего, к чему мы привыкли, что можно было бы назвать обычным. Да и «необычное» – это тоже неподходящее слово.

Речь идет о переживании чего-то одновременно таинственного, пугающего и влекущего. Это не страх перед угрозой как таковой. Это трепет перед сверхъестественным, осознание встречи с реальностью, которая выходит за рамки всего, к чему мы привыкли, что мы могли бы контролировать.

Естественный страх побуждает нас бежать или прятаться, но в Mysterium Tremendum есть еще и элемент, который обозначается словом fascinans – нечто завораживающее, непостижимо привлекательное, вызывающее сильное и ни на что не похожее желание.

Мы можем использовать слово «тайна» в разных смыслах. Например, детектив раскрывает «тайну» преступления. То, что было неизвестно в начале романа, полностью раскрывается к его развязке. Или, например, мы говорим о том, что выдающийся лингвист Юрий Кнорозов раскрыл тайну письменности Майя – раскрыв перед нами мир очень древней, очень странной, очень чужой, почти инопланетной культуры.

Но тайна в смысле «mysterium» – это не секрет, который мы могли бы раскрыть. Дело не в том, что у нас не хватает информации. Мы имеем дело с чем-то запредельным, таким, что в принципе превосходит наше понимание.

Этот опыт можно назвать общечеловеческим, и он проглядывает во всех религиях. Атеисты часто говорят о том, что вера в сверхъестественное – это порождение страха перед непонятными силами природы, которые люди пытались «приручить» при помощи обрядов. Они упускают из вида это мистический, таинственный элемент религии. Люди, конечно, могли бояться бури, града, неурожая, врагов или хищников – но (тут стоит повториться) никакое нагромождение страхов такого рода не даст нам того переживания чуда и тайны, которое стоит даже за самыми примитивными религиями.

Это переживание может сбиваться с пути и принимать, как и всё у падшего человека, болезненные, искаженные формы. Тяга людей к оккультизму, к НЛО, к «миру таинственного», которую эксплуатирует целая индустрия определенного рода развлечений – проявления, хотя больные и извращенные, чего-то глубоко присущего нашей природе.

Нас влечет мистика. Мы ищем чего-то более подлинного и важного, чем наша повседневная жизнь. При этом в языческих религиях мистическое переживание может существовать отдельно от морали. «Боги» представляются существами могущественными, грозными, таинственными, но они чаще всего не являются нравственными. Их надо задабривать жертвами и обрядами, но их, как правило, не волнует моральный облик их адептов.

В Библии появляется один принципиально важный элемент. Бог Библии не просто непостижимо таинственный, могущественный и влекущий – Он свят. Как говорит Писание, «Он твердыня; совершенны дела Его, и все пути Его праведны; Бог верен, и нет неправды [в Нем]; Он праведен и истинен» (Втор.32:4).

Мы можем начать с того, как Писание говорит о встрече людей с Ангелами, которых Он посылает и которые несут на себе отблеск Его святости. Ангелы, как и мы, тварные существа, но они повергают людей в благоговейный трепет своей величественной потусторонностью.

Вот как, например, пророк Даниил рассказывает о своей встрече с Ангелом:

«А в двадцать четвертый день первого месяца был я на берегу большой реки Тигра, и поднял глаза мои, и увидел: вот один муж, облеченный в льняную одежду, и чресла его опоясаны золотом из Уфаза. Тело его – как топаз, лице его – как вид молнии; очи его – как горящие светильники, руки его и ноги его по виду – как блестящая медь, и глас речей его – как голос множества людей. И только один я, Даниил, видел это видение, а бывшие со мною люди не видели этого видения; но сильный страх напал на них и они убежали, чтобы скрыться.

И остался я один и смотрел на это великое видение, но во мне не осталось крепости, и вид лица моего чрезвычайно изменился, не стало во мне бодрости. И услышал я глас слов его; и как только услышал глас слов его, в оцепенении пал я на лице мое и лежал лицем к земле.

Но вот, коснулась меня рука и поставила меня на колени мои и на длани рук моих. И сказал он мне: «Даниил, муж желаний! вникни в слова, которые я скажу тебе, и стань прямо на ноги твои; ибо к тебе я послан ныне». Когда он сказал мне эти слова, я встал с трепетом. Но он сказал мне: «не бойся, Даниил; с первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить тебя пред Богом твоим, слова твои услышаны, и я пришел бы по словам твоим. Но князь царства Персидского стоял против меня двадцать один день; но вот, Михаил, один из первых князей, пришел помочь мне, и я остался там при царях Персидских. А теперь я пришел возвестить тебе, что будет с народом твоим в последние времена, так как видение относится к отдаленным дням».

Когда он говорил мне такие слова, я припал лицем моим к земле и онемел. Но вот, некто, по виду похожий на сынов человеческих, коснулся уст моих, и я открыл уста мои, стал говорить и сказал стоящему передо мною: «господин мой! от этого видения внутренности мои повернулись во мне, и не стало во мне силы. И как может говорить раб такого господина моего с таким господином моим? ибо во мне нет силы, и дыхание замерло во мне».

Тогда снова прикоснулся ко мне тот человеческий облик и укрепил меня и сказал: «не бойся, муж желаний! мир тебе; мужайся, мужайся!» И когда он говорил со мною, я укрепился и сказал: «говори, господин мой; ибо ты укрепил меня» (Дан.10:4–19).

Человек буквально падает, пораженный небесным видением, – его приходится поднимать. Это не страх перед угрозой: Ангел ему ничем не угрожает, напротив, ободряет и успокаивает, а именно глубокое потрясение перед сверхъестественным.

Встреча с Богом тем более повергает человека в благоговейный трепет. Как повествует пророк Исайя,

«В год смерти царя Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм. Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его! И поколебались верхи врат от гласа восклицающих, и дом наполнился курениями. И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, – и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Ис.6:1–7).

Пророк, человек религиозный и нравственный, испытывает тем не менее глубокое потрясение, столкнувшись со святостью Бога. Он остро осознает свою тварность – и свою падшесть. Он грешник среди грешников. И когда он исповедует это, он обретает прощение: «уголь с жертвенника» – это явное пророчество о Евхаристии.

Такое переживание присутствия божественного чуда и тайны, святости и милости тоже называется «страхом», но оно далеко от «естественного страха» перед болезнью, хищными зверями или разбойниками.

Этот благоговейный страх может быть совместим с радостью о Боге. Например, жены-мироносицы, встретив Ангела, который возвестил им о Воскресении Иисуса, «выйдя поспешно из гроба, они со страхом и радостью великою побежали возвестить ученикам Его» (Мф.28:8).

А псалмопевец говорит:

«Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом» (Пс.2:11).

Как поясняет эти слова святитель Иоанн Златоуст,

«Но как возможно, скажешь, радоваться с трепетом? ...

Как, скажешь, это может быть? Этому научают тебя серафимы, которые самым делом исполняют такое служение. Они наслаждаются неизреченною славою Создателя и созерцают непостижимую красоту, – не говорю, какова она по самому существу своему (потому что она непостижима, незрима, невообразима, и нелепо было бы так думать о ней), но сколько они могут, сколько они в состоянии просвещаться этими лучами. Они постоянно служат вокруг царского престола, пребывают в постоянной радости, в вечном веселии, в непрестанном удовольствии, восхищаясь, ликуя, неумолчно славословя. Стоять пред лицом этой славы и просвещаться происходящим от нее светом, это их радость, восторг, веселие, слава. Может быть, и вы несколько почувствовали удовольствие и в вас пробудилось желание этой славы». (Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на слова пророков Исаии и Иеремии. Беседа 1)

А преподобный Максим Исповедник, говорит:

«Страх бывает двух видов: один – из-за проступков, а другой – по достоинству того, что любимо. Страх из-за проступков любовь устраняет, а страх по достоинству того, что любимо, сохраняет».

Такой страх побуждает нас не бежать или прятаться, но, напротив, благоговейно приближаться. Мы смутно чувствуем присутствие чего-то невероятно, немыслимо прекрасного и радостного. Как называется одна музыкальная пьеса, «Нечто, слишком прекрасное, чтобы быть названным» – и мы не хотим сделать что-то такое, что могло бы лишить нас этого присутствия.

Как говорит святой Ефрем Сирин, «Покаяние – это трепет перед вратами рая».

Попробуем осознать, что рай реален. Что то желание, которое в нас глубже и сильнее всего, – желание вечной и блаженной жизни – это не иллюзия. Что мы можем войти в эту подлинную жизнь, обрести то истинное, вечное, нерушимое счастье, для которого мы и были созданы. Что намеки на вечное утешение, неувядаемую красоту, на жизнь, в которой нет смерти, мы видели в доброте людей, красоте природы или гениальной музыке, и они указывали сквозь тьму и туман этого мира на невыразимо прекрасную Реальность.

Мы ощутим трепет – но это не будет трепетом перед угрозой. Наше поведение глубоко изменится – но это не будут перемены из-под палки, которые держатся только до тех пор, пока угроза представляется реальной.

Уверовав, мы обрели нечто бесконечно ценное, дорогое и радостное – и мы храним это с великой бережностью, не желая омрачить это ни мыслью, ни словом, ни поступком.

Итак, страх суда и осуждения может побудить человека к обращению и удержать его от впадения в грубые грехи – в этом отношении он является добрым и спасительным. Но он является, как говорят святые отцы, «первоначальным». Мы не пребываем в таком страхе постоянно.

Преподобный авва Дорофей говорит: «…Есть два страха. Один первоначальный, а другой совершенный… Например, кто исполняет волю Божию по страху мук, тот еще новоначальный, ибо он не делает добра для самого добра, но по страху наказания. Другой же исполняет волю Божию из любви к Богу, любя Его, собственно, для того, чтобы благоугодить Ему; этот знает, в чем состоит существенное добро, он познал, что значит быть с Богом… таковой боится Бога и исполняет волю Божию уже не по страху наказания, уже не для того, чтобы избегнуть мучений, но потому, что он, вкусив самой сладости пребывания с Богом, боится отпасть, боится лишиться ее. И сей совершенный страх, рождающийся от этой любви, изгоняет первоначальный страх. Поэтому-то апостол и говорит: совершенная любовь изгоняет страх (1Ин.4:18)». (Прп. авва Дорофей. Душеполезные поучения и послания. Поучение 4. О страхе Божием)

Страх геенны уходит, исполнив свою функцию – обратить человека от грубых грехов. И христианин живет в совершенно другом страхе – благоговейном почтении к Богу, которое побуждает его с бережной любовью относиться к ближнему.

Этот почтительный, радостный страх остается в добродетельном человеке навсегда. Как говорит псалмопевец, «Страх Господень чист, пребывает вовек» (Пс.18:10).

Изъясняя эти слова псалмопевца, святой Максим Исповедник говорит: «Блаженный Давид, понимая, что страх, преимущественно перед другими чувствами, входит в состав любви к Богу, говорит: Страх Господень чист, пребываяй в век века; очевидно, что он отличает этот страх от другого, то есть от страха наказания за грехи, так как этот последний с появлением любви изгоняется из сердца и совершенно исчезает, как свидетельствует об этом в одном месте своих посланий великий Евангелист Иоанн, говоря: Любовь изгоняет страх (1Ин. 4:18). А этот страх, наоборот, сам естественным образом начертывает в сердце закон настоящей любви, навечно сохраняя нетленной у святых людей, посредством благоговейного стыда, их любовь к Богу и друг к другу, которая блюдется ими как священное установление и как образ жизни».

Этот благоговейный страх, глубокое, искреннее почтение, становится особенно уместным, верным и необходимым, когда мы понимаем, о чём именно свидетельствуют апостолы.

Из любви к нам, падшим и мятежным созданиям, предвечный Сын Божий, Который создал этот мир и поддерживает его в бытии, стал человеком.

Песнопение испанского композитора XVI века Томаса Луиса де Виктории воспевает тайну Рождества:

«О великое диво

И преславное Таинство,

Что животные видят новорожденного Господа

Лежащего в Яслях

Благословенна Дева, чье чрево достойно

Выносить Господа Иисуса Христа. Аллилуйя!»

Это событие, как только мы позволяем себе поверить в него, поражает нас трепетом, который стремится передать эта великая музыка. Безмерно и непостижимо великий Бог, сотворивший всё это невообразимо огромное мироздание, Тот, Кто зажег галактики в глубинах Вселенной, Тот, Кто бесконечно превосходит всё, что мы можем помыслить, пожелал стать Младенцем на руках у Своей Пречистой Матери.

Мы испытываем изумление, страх и трепет – мы оказываемся перед лицом тайны любви и смирения Бога. Бесконечно великий Бог становится человеком, одним из нас, во всем подобным нам, кроме греха.

Он приходит для того, чтобы принять самую тяжкую, мучительную и позорную смерть от Своих мятежных созданий – ради их вечного спасения.

В одном из песнопений Великой Субботы говорится:

Да молчит всякая плоть человеческая

и да стоит со страхом и трепетом

и ни о чем земном в себе не помышляет:

ибо Царь царствующих

и Господь господствующих

идет на заклание

отдать Себя в пищу верным.

Предваряют Его сонмы Ангелов

со всеми Началами и Властями:

многоочитые Херувимы

и шестикрылые Серафимы,

закрывая лица свои и воспевая песнь:

Аллилуиа, аллилуия, аллилуия

Бог идет, чтобы быть закланным, как жертвенный Агнец, за грехи людей – и отдать людям Себя в Таинстве Евхаристии, о котором сам Христос говорит: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день» (Ин 6:54).

Когда мы сталкиваемся с подвигом, например, пожарный погиб, вытаскивая людей из огня, – мы снимаем шапки, мы стоим в почтительном молчании. Мы выражаем наше глубокое уважение к его жертве. Особенно, если люди, которых он вытащил, – мы сами. Мы понимаем, что человек, который отдал свою жизнь за нас, достоин этого.

Спасительные деяния Господа – это жертва в абсолютном, исключительном, высшем смысле. Высочайшая Личность принесла Себя в величайшую Жертву, чтобы избавить нас от наихудшей беды и даровать нам наилучшее благо.

В Церкви мы слышим: «Со страхом Божиим, верой и любовью, приступите». И мы приступаем к Чаше Спасения не с тем страхом, который побуждает людей бежать и прятаться, но с совершенно другим. Тем, который приходит от осознания величия того, что происходит: Бог стал человеком и предал Себя на заклание, чтобы мы обрели в Нем вечную и блаженную жизнь.

Этот благоговейный страх, глубокое изумление перед чудом любви Божьей, не оставит нас никогда – и мы не хотим, чтобы он нас оставил. На небесах спасенные души только возрастают в этом изумлении и трепете, всё яснее и яснее понимая тайну спасения и возрастая в познании Бога, Который бесконечно достоин нашего поклонения. Как говорится в книге Откровения, «И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени» (Откр.5:9).

Мотивацией для благочестивой жизни становится уже не страх наказания, неизбежно эгоистичный, а искренняя любовь к Богу, когда нас пугает не наказание, а сам по себе грех. Как говорит Спаситель, «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди» (Ин.14:15).

Святитель Иоанн Златоуст говорит о такой любви к Богу: «Если бы мы любили Христа, как и должно любить, то знали бы, что оскорбить любимого тяжелее геенны. Но мы не любим, потому и не понимаем громадности этого наказания».

Именно такой любовью – и таким страхом – и призван жить христианин.