Описание вторичного моего путешествия к литовским старообрядцам и за границу в 1871 году

В прошлом 1870 году был я в деревне Страшунах (Виленской епархии, Трокского уезда, Жизморской волости), прожил там с неделю и довольно побеседовал о Церкви.

Страшунские старообрядцы присоединиться тогда ещё не решились. После меня, летом, ездил к ним также побеседовать ковенский единоверческий священник Мартиниан Тихомиров. И вот несколько из них решились подать на имя преосвященного Иосифа, викария Литовского, прошение, в котором писали, что желают присоединиться к Церкви, и для совершения над ними обряда присоединения просили прислать меня. Обратив пастырское внимание на их просьбу, преосвященнейший Макарий, архиепископ Литовский, 21 декабря 1870 года обратился с предложением к преосвящен. митрополиту Иннокентию, не благоволено ли будет, согласно желанию страшунских старообрядцев, послать меня в Литву. Преосвященнейший митрополит был тогда в Петербурге и оттуда написал к преосвященному Леониду, викарию Московскому, чтобы я исполнил это поручение. Итак, по благословению преосвященного Леонида, 16 января 1871 года, я отправился из Москвы в новое путешествие.

В Петербурге явился я к самому преосвященнейшему митрополиту Иннокентию, испросить благословение в предлежащий путь, и к преосвященнейшему Макарию, архиепископу Литовскому, принять благословение на исполнение поручаемого мне дела в его епархии. После сего отправился из Петербурга в дальнейший путь. Остановившись в Динабурге, съездил в Рубенишки к Кириаку Сильвестрову наведаться, посеянное мною прошлого года слово имеет ли какое прозябение. У Кириака нашёл моего спутника, иеродиакона Иоанна, который сопутствовал мне в прошлом году в поездке моей к литовским старообрядцам. Он оставался в Литве, чтобы заняться обучением причтов новоустроенных единоверческих церквей и по силе споспешествовать новопоставленным священникам в слове проповеди. С этою же целию он приехал теперь и в Рубенишки. Кириак Селивестров и отец Иоанн сообщили мне, что в Данышевке и в окрестности Рубенишек есть некоторые, желающие присоединиться ко Святой Церкви, и Кириак просил меня, чтобы, исполнив порученное мне дело в Страшунах, я опять заехал к ним в Рубенишки и желающим присоединиться помог исполнить это святое желание. Отсюда съездил я в город Новоалександровск проведать новопоставленного единоверческого священника Артемия Сухорукова и потом отправился в Вильну. Здесь явился к преосвященному Иосифу, испросить и его благословение на порученное мне дело; преосвященный благословил меня и снабдил билетом – совершать присоединение старообрядцев и исполнять у них церковные службы и требы.

1 февраля из Вильны я отправился в Ковну, к отцу Мартиниану, чтобы с ним вместе ехать в Страшуны. В Ковне имел я свидание со всеми знакомыми, и они рассказали мне про Корнилия (он уже псаломщиком при ковенской церкви), о котором писал я прошлый раз, – что и нынешним годом потерпел он побои от родителей за присоединение к Церкви. Я спросил самого Корнилия, каким это образом случилось, – и вот что рассказал он. «Из Динабурга приехал дядя мой, закоренелый раскольник, и в разговорах стал хулить Св. Церковь всякими укоризнами, чтó в обычае у старообрядцев. Я стал отвечать на его хулы, говорить в оправдание Церкви. Ему это показалось нестерпимо. Вот он и поджёг моего отца, чтобы побить меня: сам держал, а отец бил, и так больно, что из головы текла кровь. Тут они сами увидели, что зашли слишком далеко, – испугались, как бы не подвергнуться суду, и придумали, в своё оправдание, заявить в квартале, будто били меня за то, что я взял отца за бороду. После, когда утишился от гнева, отец и сам жалел меня, даже плакал, но болезнь из головы вынуть у меня уже не мог: сколько недель я страдал шумом в голове, – да и теперь ещё шум этот чувствую». Так-то ревнители раскола доказывают своим детям и присным правоту своего учения, когда не могут представить доказательств от Писания!

2 февраля отец Мартиниан поехал на ярмарку в местечко Жосли, неподалёку от Страшун, чтобы там повидаться со старообрядцами и поговорить. Возвратившись, он рассказал, что старообрядческие ревнители стараются расстроить страшунских, убеждают от присоединения отказаться, говорят: «Большой нам порок будет, если попята присоединятся к церкви¹». Я сказал: «Воля Господня да будет!» – и 4 февраля поехал с отцом Мартинианом в Страшуны. Все страшунские собрались, и была у нас беседа. Между прочим они подали мне присланную от старообрядцев тетрадь в защиту беспоповства; я разобрал с ними эту тетрадь, показал, что она составлена не по священным книгам и свидетельства в ней приведены подложные. 5 февраля, поутру, говорят, что приехал беспоповский начётчик Никита Аллилуев с какой-то книгой. Никита не знал, что мы в Страшунах, и приехал порасстроить страшунских. Я сказал хозяину, у которого был в доме, чтобы позвал его ко мне. Хозяин пошёл и едва-едва уговорил его прийти. Тогда были у страшунских гости из других деревень, потому что была сырная неделя: вот и собралось довольно народу послушать нашу беседу. Никита пришёл. Я с ним поздоровался и сказал ему: «Хорошо вы сделали, что пришли поговорить о законе: это дело спасительное!»

Никита сказал: «Мы, отец, наукам не учёные».

– Мы и сами тоже не учены, – ответил я, – и хотим с вами говорить не о мудрости науки, а о правде, святым Евангелием нам преданной.

Аллилуев сказал: «Вы, отец, нам прежде проповедовали иное, и тогда мы вас слушали; а теперь слушать вас боимся».

Я ответил: «Прежде вы слушали меня без рассмотрения и поверки моей проповеди потому, что и я был такой же природный старообрядец, как и вы. Однако вы помните, чтó я вам прежде проповедовал, и теперь-то первое моё проповедование и нынешнее поверьте Священным Писанием: которое согласно Священному Писанию, то и держите. А несогласно моей первой проповеди я теперь проповедую вот почему: старики наши многое, что Писанием утверждено, оставили и предали своё предание, противное Писанию. Именно: Христос во святом Своём Евангелии предал, что кто не яст Его Тела и не пиет Его Крови, живота не имеет в себе; а старики – предки старообрядческие, вопреки Христову учению, своим последователям предали, что и без Причастия Тела и Крови Христовы получить живот вечный можно. Ещё Христос сказал: созижду церковь мою и врата адова не одолеют ей; а старики предки беспоповские говорят, что Никон патриарх Церковь одолел, ибо священство её и Таинства истребил, и тою своею проповедию они патриарха Никона проповедуют быти сильнее Христа: Христа Спасителя уничижают, аки бы Он исполнить Своё обещание соблюсти церковь Свою неодоленною не мог, да и на Никона патриарха клевещут, будто бы он сделал то, чего не только не хотел и не думал делать, но и не мог. И ещё: апостол Павел сказал о Святых Тайнах: елижды аще ясте хлеб сей и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дóндеже приидет; а старики-предки беспоповцев учат, что двести уже лет причастия Святых Таин, до второго пришествия Христова совершатися имущих, уже нет на земли. Таково учение старообрядческих предков; так оно противно евангельскому и апостольскому учению: как же его не оставить? Такова же была и моя прежняя проповедь, на предании стариков утверждавшаяся: и вот я оставил её как Христову и апостольскому преданию сопротивную, а потому и для спасения ненадёжную. Вы же ту прежнюю мою проповедь похваляете; а что говорю теперь на основании Христова и апостольского учения, то слушать боитесь. Нужно бы того учения бояться, которое Христову и апостольскому учению противно и утверждается на одном только предании стариков; Христова же учения верующему во Христа чего бояться!»

Аллилуев заметил: «Вы всё толкуете только о причастии, что без него спастися нельзя!»

Я ответил: «Мы толкуем не об одном только Таинстве Причащения Тела и Крови Господни, но и о всех Тайнах церковных, и о всех добродетелях христианских. Но как вы не имеете и Тайны Причащения, о которой сказал Господь, что без неё невозможно получить живота вечного, то о ней прежде всего мы и говорим вам».

Аллилуев возразил: «Мы причащаемся словом Божиим, – творим молитву Исусову».

Я ответил: «Творить молитву Исусову велия добродетель: но причастия Тела и Крови Христовой заменить она никак не может. Господь принял хлеб и вино и, благословив, даде ученикам: так учредил Он Таинство Причащения и сказал, что без того Таинства невозможно иметь живота вечного».

Аллилуев сказал: «Мы и хлебом причащаемся, – всегда едим хлеб»².

Я ответил: «Ох недоумения вашего! Этот хлеб, о котором ты говоришь, и жиды, и неверные, да и животные едят! Не об этом хлебе сказал Господь, что ядущий его жив будет вовеки, но о хлебе, который освящается уставленным от Христа чином священнодейства и бывает уже не хлеб, но истинное Тело Христово. О причастии сего хлеба, в Тело Христова прелагаемого, пишется в книге, именуемой Златоуст: если кто и чисте живя и в покаянии, а не приемлет Святых Таин, не может спасися» (в нед. пятую поста).

Аллилуев сказал: «Вы только говорите от Евангелия, да от Апостола, да от Златоуста; а вот почитайте-ка книгу, которую я привёз».

Я ответил: «Мы христиане; потому должны и слушать Христа и Его учеников: Евангелие и Апостол – столп и утверждение истины. Однако я не откажусь прочитать и ту книгу, которую вы привезли».

Аллилуев подал книжечку гражданской печати, под названием: Три челобитные. Я взял книжечку и спросил его, кем книжечка эта написана. Аллилуев ответил: «На что тебе знать, кто её написал?» Я повторил вопрос, прибавив: «Вы не хотели слушать Христа, глаголюща Евангелием, и Апостола, и Златоуста; подали свою книжку, а кто её составил, сказать не хотите: нужно же нам знать, кого слушать и кому верить».

Аллилуев проговорил наконец: «В ней посмотри, кто её написал».

Я нашёл Соловецкую челобитную и прочитал: «Соловецкого монастыря келарь Азарий и казначей Геронтий». Прочитавши, спросил Аллилуева: «Эти люди – келарь и казначей, святые что ли были, или писания их утверждены собором Вселенским как непогрешительные, чтобы им несумнительно верить?»

Аллилуев ответил: «Ещё бы святые!»

Тут ему заметили страшунские: «А если не святые, почто же ты так крепко на них утверждаешься, что даже не хочешь слушать Евангелия и Апостола?»

Я сказал: «Пусть Азарий и Геронтий были не святые, – мы всё-таки посмотрим, что они писали. Я спросил о них, кто они такие, не для того, чтобы писания их не исследовать, а для того, чтобы показать, что им нельзя верить так бессумнительно, как верит Аллилуев, но следует тщательно испытать, согласно ли святым книгам они писали или несогласно, – согласное принять, несогласное отринуть».

Итак, мы начали разбирать Соловецкую челобитную. Я представил доказательства против сказанного в челобитной о почитании креста четырёхконечного, о спасительном имени Христа Спасителя, пишемом Иисус, и о других предметах. Ни в каких ересях уличить Церковь Аллилуев не мог, и только говорил, что священники православные худо живут. Я привёл против этих слов его доказательства от Писания, что и недостойными священниками действует благодать Божия ради спасения людей. И ещё сказал: «Осуждая православных священников, вы в два греха впадаете: первое – в грех осуждения, второе – чрез осуждение впадаете в грех раздора церковного; а чрез сей грех лишаетесь Святых Таин Тела и Крови Господни; Святых же Таин лишаясь, по словам Христа Спасителя, лишаетесь и живота вечного».

Аллилуев сказал: «Если я буду хорошо жить, то спасусь и без причастия Святых Таин».

Я ответил: «Христос Спаситель сказал: аще не снесте плоти Сына человеческого, ни пиете крове Его, живота не имате в себе; а ты самонадеянно обещаешь себе живот вечный без причастия Тела и Крови Христовы!..»

Так моя беседа с Аллилуевым и кончилась. Я поместил её здесь потому, что она хорошо изображает дух беспоповцев, как они и с каким доверием ссылаются на Соловецкую челобитную и прочие подобные ей стариковские предания, нисколько не внимая евангельскому и апостольскому учению. Беспоповцы, живущие внутри России, коварно прикрывают это в своих беседах; Аллилуев же говорил, не прикрываясь личиною лицемерного беспоповского послушания к евангельскому учению.

В тот же день, 5 февраля, из Страшун мы уехали в Ковну: мне нужно было видеть тамошнего губернатора князя М. А. Оболенского, попросить его о скорейшем утверждении плана предполагаемой к построению в Новоалександровске каменной единоверческой церкви. 8 февраля, в понедельник первой недели поста приехал сюда один из страшунских – Дементий Нечатин, сын бывшего беспоповского наставника, звать меня опять в Страшуны, чтобы совершить над ним присоединение: на другой же день это его желание было мною исполнено. Нечатин был первый единоверец в Страшунах. Отсюда съездил я в деревню Сали и, довольно поговорив там со старообрядцами, поздно вечером возвратился в Ковну. 10 февраля был я у князя Михаила Александровича Оболенского; он в этот день собрался съездить в Пожайск к преосвященнейшему Антонию и был столько добр, что взял меня с собою, и таким образом я удостоился получить от преосвященного благословение. Дорогой едучи, князь рассказывал мне о добродетели отца своего, что он был очень милостив, и привёл на память между прочим вот какой случай: «Ехал покойный князь куда-то в холодное зимнее время; встретился ему нищий и попросил милостыню; князь отказал ему, по той причине, что не хотел морозить рук, доставая деньги. Но только что отъехал от нищего, как совесть стала обличать его, что нехорошо сделал, – и чем дальше ехал, тем сильнее становились обличения совести; а между тем он доехал до станции; тогда он велел повернуть лошадей; догнав нищего, подал ему милостыню и тогда со спокойной совестью поехал в свой путь».

11 февраля, в четверток на первой неделе поста, мы были опять в Страшунах: туда же иеродиакон Иоанн привёз и мои книги. В Неделю Православия, 14 февраля, мы стояли службы – вечерню, утреню и часы: тогда присоединил я семь человек из бывших старообрядцев; на следующий день присоединились ещё двое, и одного младенца я окрестил. Всего в Страшунах присоединилось на первый раз 12 человек; но убеждённых в правоте Церкви есть и ещё немало, только они по разным обстоятельствам ещё отлагают присоединяться до другого времени. А так как и все почти страшунские старообрядцы совокупного моления с православным священником не гнушаются, также и в окрестности Страшун весьма много старообрядцев, между которыми есть и беспристрастно рассуждающие о Церкви, то я в своём донесении преосвященному Иосифу, говоря о присоединившихся страшунских старообрядцах, осмелился выразить мнение, что полезно было бы в Страшунах устроить небольшую приписную церковь, в которой приезжающий священник по временам совершал бы Литургию и другие службы и требы. Преосвященный Иосиф на моё предложение обратил пастырское внимание и тогда же велел мне сходить к начальнику края А. Л. Потапову, объясниться об этом деле, да и сам к нему поехал. Господин начальник края принял моё предложение с участием и обещал содействовать его осуществлению. Потом преосвященный Иосиф ходил со мною к Екатерине Васильевне Потаповой и объяснил ей наше дело. Она приняла горячее в нём участие. «На постройку церкви, – сказала она, – потребуется много времени, а между тем новоприсоединившиеся будут оставаться без службы: нельзя ли ускорить это дело, нет ли в Страшунах какого-нибудь свободного здания, которое можно было бы хотя на время обратить в церковь?» Я ответил, что один из присоединившихся имеет у себя новую, ещё не конченную избу, и стоит она прилично, на восток: нужно только устроить в ней пол, потолок и сделать другие приспособления для церкви; икон же у хозяина и других присоединившихся есть довольно. Екатерина Васильевна сказала, что на отделку комнаты отпустит деньги из суммы Общества ревнителей Православия, а потребное для занавеси, облачения на престол и жертвенник и другие принадлежности пожертвует от себя: «Только бы, – прибавила, – к Пасхе у страшунских единоверцев была церковная служба!» Устройством церкви в Страшунах поручено было заняться ковенскому священнику отцу Мартиниану, и он исполнил поручение с усердием: в неделю цветоносную в новоустроенном храме он совершал уже богослужение.

В то время как был я в Вильне, сюда собрались все три новопоставленные единоверческие священники, для избрания благочинного: выбрали ковенского отца Мартиниана. Я рад был возможности видеть их вкупе и с ними побеседовать. Королишковский священник, отец Василий Дарандов, рассказывал, как в недавнее время присоединил он к Церкви одно старообрядческое семейство. Житель деревни Колоброд (версты четыре от Королишек), по имени Дементий, много слышал доказательств в защиту Святой Церкви. Но беспоповцы своими клеветами на Церковь всё его расстраивали и внушали боязнь присоединиться к Святой Церкви. Напоследок же, он обратился к отцу Василию и попросил его принести к нему на дом Святое Евангелие. Тогда собрал он всё семейство и знакомых; а священника просил прочесть в Евангелии те места, где говорится о причастии Святых Таин, что без них живот вечный иметь невозможно, о вечности основанной Христом Церкви, о том, что должно веровать Евангелию, что Христос по Евангелию будет судить, и неверующие во Евангелие осудятся. Отец Василий исполнил его желание, и так как Дементий сам не знает грамоте, то просил грамотного из старообрядцев поверять, правильно ли читает священник. Выслушав всё прочитанное, он обратился к своим семейным и знакомым с такими словами: «Любезные мои дети и друзья! Теперь мы слушали не человеческие увещания той или другой стороны, а слова самого Христа Спасителя: это Он Сам говорит в Своём Евангелии, по которому будет и судить нас. Поверим же Евангелию: тогда и на Страшном суде Христовом возможем мы дать ответ, – скажем Христу Спасителю: Твоим, Господи, словам мы поверили и, на них расположившись, присоединились ко Святой Твоей Церкви! кому же нам и верить, как не Евангелию!» Итак, он помолился Богу, поцеловал Евангелие и объявил священнику, что желает с семейством и друзьями присоединиться к Церкви. Присоединились именно восемь человек его семейства и пять из его ближних знакомых. Кстати приведу здесь, что рассказывал отец Василий и про себя, как он, ещё будучи беспоповским наставником, беседовал с другим беспоповским наставником, который был во всей Виленской и Ковенской губернии над наставниками наставник, поставлял их в наставничество и отцу Василию был тогда духовным отцом. Когда отец Василий начал входить в рассуждения о Церкви и, не обинуясь, говорил, что им беспоповцам без священства и причастия Святых Таин спастись ненадёжно, то этот старший беспоповский наставник говорил ему: «Зачем ты имеешь такое сомнение? должно не сомневаться, а быть твёрдым в вере!» – Отец Василий отвечал ему: «Как же не сомневаться нам в спасении, когда Сам Христос сказал, что без причастия Святых Таин невозможно наследовать живота вечного? Если же ты так твёрдо уверен в нашем учении, что и без причастия Святых Таин несумненно надеешься получить спасение, то прошу – уверь и меня». – «Как же тебя уверить?» – спросил наставник. Отец Василий отвечал: «Если ты хочешь и можешь, то вот чем уверь меня: напиши ты и дай мне рукописание такого содержания: ты, Господи, усты Своими изрёк, что кто не яст Тела Твоего и не пиет Крови Твоея, живота вечного в себе не имеет; а я, такой-то наставник, сим моим рукописанием такого-то наставника удостоверяю и душою моею поручаюсь, что он и всё его стадо могут и без причастия Святых Твоих Таин живот вечный получить и спасение наследовать. Вот чем ты докажешь мне, что никакого сумнения в вере не имеешь, и я, когда буду умирать, это твоё рукописание возьму в руки и с ним велю положить себя в гроб». Наставник, подумав, сказал: «Мне опасно дать тебе такое рукописание, – ты можешь объявить его и предать меня суду». Отец Василий на это ему ответил: «Если ты опасаешься, что я предам тебя, получив такое от тебя рукописание, то уверь меня другим способом, – сделаем вот что: одни, без свидетелей, по йдём в моленную; ты затеплишь свечи и раскроешь Евангелие; потом оба станем пред Евангелием, и произнеси то самое, что я просил тебя написать, – скажи перед Евангелием: хотя и изрёк Ты, Господи, в Своём Евангелии, что не ядый Тела Твоего и не пияй Крови Твоей не имать живота, но сей человек, со своею паствою, и не вкусивши Тела и Крови Твоей могу иметь живот вечный, – в том я ручаюсь и на Страшном суде Твоём отвечать за них буду». И это исполнить беспоповский наставник отказался. Отец Василий спросил его: «Почему же ты не хочешь и этого сделать? Дать рукописание ты отказался под таким предлогом, что боишься, как бы я не предал тебя суду; а здесь нельзя бояться никакого суда, и никакой опасности для тебя не предвидится». Беспоповский наставник принуждён был наконец против воли сказать правду: «Знаю, к чему ты ведёшь меня, – сказал он, – после ты укорил бы меня, что я дерзаю идти сопротив Евангелия, обещаю спасение тем, о ком Сам Христос сказал что они получить спасение не могут». Тогда отец Василий ответил ему: «Ты меня убеждаешь не сомневаться в нашем учении; я прошу уверения; уверения ты сделать не хочешь и сам говоришь, что это будет противно Евангелию: как же теперь не сомневаться мне в положении нашем без священства и Таин?»

Тогда же, как был я в Вильне, пришли несколько поповцев на дом к Фоме Букину, отцу Климента, у которого был тогда и вилькомирский Харитон Григорьич. В Вильне поповцев нет: эти жили там по случаю работ. Из них один, как сказывали, любил говорить в защиту поповщины. Я спросил их, принимают ли они Окружное послание; ответили: «Нет, не принимаем». Тогда я сказал: «Вы, неокружники, утверждаете, будто наша, то есть Православная Церковь верует не в истинного Бога, нас ради воплотившегося, но во иного; а священники, которых вы прежде принимали, все крещены были и рукоположение получили в Церкви Православной, и сам принятый вами митрополит Амвросий в той же Церкви был и крещён, и поставлен в епископы, то есть, по вашему мудрованию, те беглые ваши попы и сам Амвросий митрополит крещены во иного Бога и благодать рукоположения прияли также от иного Бога. Итак, по вашему собственному убеждению, у вас и крещение, и хиротония имеют своё начало не от истинного Бога, а от иного, как вы говорите, не истинного». Поповский совопросник пристыдился и, желая чем-нибудь оправдать себя, сказал: «В того ли Бога верует Церковь, в которого и мы веруем, или во иного, – мы не знаем». Я сказал ему: «Этот уклончивый ответ, будто вы не знаете, в истинного ли Бога верует Церковь, или не в истинного, оправдания вам не принесёт. От сей Церкви ваши священники и митрополит Амвросий крещение и хиротонию прияли, и корень ваш по крещению и хиротонии от неё происходит; а вы говорите, что и не знаете совсем, в какого Бога она верует, в истинного или не в истинного: и выходит, таким образом, из ответа вашего, что вы не знаете, от каких вы крещены священников – во имя истинного Бога крещённых, или во иного. С такою верою нельзя иметь надежды спасения!» Потом я привёл несколько свидетельств в защиту древности начертания имени Христа Спасителя Иисус и в защиту древности четырёхконечного креста, так как неокружники потому особенно и восстали против Окружного послания, что в нём сказано нечто в защиту того и другого. Речь зашла и о самом раздоре между окружниками и неокружниками. Поповец старался умалить значение этого раздора, говорил, что между окружниками и неокружниками разность состоит в малом. Я заметил: «Напрасно вы так говорите; разница у вас состоит не в малом, напротив, она касается основного вопроса: в истинного Бога крещены ваши беглые попы и сам Амвросий, или не в истинного? Окружники утверждают: в истинного; вы говорите, нет. Спор ваш, таким образом, касается вопроса: истинное ли крещение сами вы имеете, или не истинное? Окружники говорят вам: если греко-российская Церковь верует во иного, не истинного Бога, то священники наши и митрополит Амвросий не крещены, также и мы крещение не имеем, и нужно нам идти в беспоповцы; а вы говорите окружникам: предки наши отделились от Церкви за нововводное имя Иисус, и за крест четырёхконечный, и если это имя признать древним и означающим Самого Христа Спасителя, то значит мы отделились от Церкви незаконно, и нужно нам опять идти в Церковь. Вот в чём ваша распря, и напрасно вы говорите, что она касается малости». После сего поповец больше не прекословил, а только слушал, прикрываясь тем, что он не начитан.

Из Вильны ездил я с отцом Мартинианом в город Свенцяны. Там квартировали мы у старосты мещанского общества Сафона Филимоновича Иванова. Он беспоповец; но о Святой Церкви имеет уже правильные понятия и довольно начитан, – немало есть у него и книг. Нас принял с большим усердием. Верстах в двенадцати от Свенцян есть деревня Опидомо, где существует старообрядческая моленная; а в окрестности есть несколько маленьких деревень, заселённых беспоповцами. Они ходят к Иванову, беседуют с ним, и некоторые стали правильно рассуждать о Церкви. Когда мы приехали в Свенцяны, Иванов повестил им, чтобы пришли со мною побеседовать. Явились четверо – Иван Савельев Жареный, Яков Онуфриев Девятников, Мартин Артамонов Мажута; после приехал и отец Якова – Онуфрий. Они о многих предметах с таким любопытством меня расспрашивали и оказались так здраво рассуждающими о Церкви, что я выразил удивление, почему они медлят присоединением. Они ответили, что связаны семействами и что желают прежде поусовестить некоторых из близких своих, и я против этого возражения им не сделал. Между прочим они рассказывали: «Когда Яков Онуфриев Девятников стал в опидомской моленной говорить о Церкви, то люди порассудительнее стали слушать, а закоснелые старики сделали бунт, закричали: нам церкву и попов проповедуют, чего никогда у нас не бывало! Призвали из ближней деревни наставника и произошло публичное прение. Яков Онуфриев стал требовать от наставника объяснений, почему нет у беспоповцев Церкви и священства, когда Христос основал и обещал соблюсти Свою Церковь неодоленною вовеки, – в подтверждение чего и привёл свидетельства из Евангелия и Апостола. Наставник, не имея что ответить ему, дерзнул сказать, что слова Христа Спасителя о вечности церкви не справедливы. Люди понимающие ужаснулись такой страшной хулы наставника; другие же стали его защищать, – говорят: у нас так было завсегда, а Якова и всех толковщиков, чтó толкуют о Церкви, надо вон выгнать из часовни, чтобы не смели и ходить! Потом напали на своего опидомского наставника, зачем он дозволяет в часовне толковать о Церкви. Наставник оправдывался, что он ещё поступил вновь, а те, что толкуют, люди сильные в своём обществе да к тому же говорят от книг». В нашу бытность в Свенцянах, у опидомских беспоповцев было назначено собрание, на котором предполагалось постановить решение, чтобы наставника отрешить от должности, но собрание почему-то не состоялось; притом же в обществе есть люди сильные, которые защищают наставника. Я спросил, много ли есть таких, что здраво рассуждают о Церкви; мне ответили, что есть более десяти человек. При помощи Божией они могут послужить Церкви наставлением и других на путь истины.

19 февраля, в торжественный день восшествия на престол Государя Императора, я ходил в Свенцянах слушать Литургию в православной церкви; был и староста Сафон Иванов со своими знакомыми.

Из Литовской епархии я отправился в Витебскую: нужно было исполнить желание рубенишковских старообрядцев, которые просили меня опять к ним приехать по исполнении порученного мне в Страшунах дела. На пути туда я заехал, 22 февраля, в Данышевку, где был прошлого года и служил по просьбе старообрядцев молебен. Обошёл я знакомых значительных людей, поговорил с ними, и они мне признались, что по своим убеждениям рады бы всей деревней присоединиться к Церкви, но вот в чём затруднение: «В окрестности нашей, – говорили они, – как вам и самим известно, живут всё беспоповцы, и много деревень прихожане нашей часовни; теперь мы присоединимся, а у нас всё-таки будет пристань всем окрестным беспоповцам, станут они ходить в нашу моленную и будут нас ругать и проклинать! народ они, вы знаете, дерзкий! и в прошлом году, за то, что с вами пели молебен, нам досталось и досталось… Вот если бы у нас завелась церковь! но церковь, пожалуй, вскоре не разрешат построить; а и разрешат, да пособия не дадут, нам одним построить будет не под силу: так мы и останемся без церкви. А беспоповцы станут ходит к нам в моленную и станут торжествовать и над нами смеяться! вот что заставляет нас отлагать присоединение. Иное дело, если бы начальство согласилось обратить нашу моленную в церковь: тогда мы и вся деревня не задумались бы присоединиться». Я ответил: «О моленной вашей я вам сказать ничего не могу, – это дело состоит не во мне; а я предложу епископу, – он рассудит об этом». Так говорил я потому, что вступаться в дело о часовне считал неудобным, дабы не ожесточить этим старообрядцев, которые, пожалуй, перестали бы и входить со мною в беседы. Это опасение было не напрасное. Ещё накануне моего приезда в Данышевку, здешний беспоповский наставник, узнав, что меня ожидают, объехал окрестные деревни и повестил беспоповцам, что я приеду и стану отбирать моленную. Вечером, в день моего приезда беспоповцы окрестных деревень собрались большой толпой в Данышевку, к дому, где я квартировал, потом вошли и в избу: человека два-три из них, для смелости, были и выпивши. Они приступили ко мне с допросом: «Вот, батюшка, мы наслышаны, что те, которые намерены обратиться к Церкви, хотят у нас отобрать моленную под церковь: так знай ты, что мы её не дадим, – её строили не одни данышевские, а и мы пособляли». Я ответил: «Это дело не от меня зависит, а от желающих присоединиться, да от начальства, – как оно рассудит. Я же взять у вас моленную никакой власти не имею: это не моё дело; моё дело проповедовать вам слово Божие. Вот вы пришли ко мне, и что есть писано в книгах, я скажу вам, если хотите». Несколько слов удалось, действительно, сказать. После этого они вышли и, на улице ещё пошумевши промежду себя, разошлись с миром.

В этот же день был у меня из деревни Заборной крестьянин Аким Петров: он изъявил желание присоединиться к Церкви, что впоследствии и исполнил. Ему отроду 32 года; живёт он с матерью: вот жители деревни Заборной, проведав, зачем он пошёл ко мне, и научили мать, чтобы не пускала сына в дом к себе, – говорят: он отступник, и если ты его пустишь, мы и тебя выгоним из деревни. Вот, когда Аким Петров пришёл от меня домой ночевать, то мать заперла двери и в дом его не пустила, а беспоповцы взяли палки и выгнали его из деревни. Итак, он, бедный, ночью пришёл опять в Данышевку, ко мне на квартиру, и я, как мог, утешил его, говоря, что должно терпеть за истину и что терпение спасение соделывает.

Того же 22 числа приехал из Рубенишек отец Иоанн и Кириак Сильвестров. Повидавшись со мною, Кириак Сильвестров отправился опять домой, чтобы собраться ехать со мною в Витебск и чтобы собрать подписи к прошению, которое в окрестности Рубенишек живущие намеревались подать витебскому преосвященному: прошение было о том, чтобы их присоединить к Церкви, и ещё, по совету данышевских, просили, нельзя ли данышевскую часовню обратить в единоверческую церковь. Под прошением подписалось около сорока человек.

23 февраля я отправился в Витебск с Кириаком Сильвестровым: с нами поехали ещё из деревни Зерново Константин Михайлов, да из деревни Василево сын умершего беспоповского наставника Иларион Тихонов, который с отцом своим всегда управлял беспоповской службой, потом ещё присоединился к нам динабургский мещанин Семён Васильев Вавилов, – он желал у преосвященного взять благословение перейти из беспоповской секты в Православие. 24 февраля мы приехали в Витебск, явились к преосвященному Савве и были приняты им по-отечески. Я объяснил преосвященному все обстоятельства желающих присоединиться, – именно: что в их краю религиозное движение среди старообрядцев начинает широко распространяться, идут большие толки о Церкви и надобно это движение поддержать; что около Данышевки есть желающих присоединиться человек сорок, но все они смотрят, дадут ли им священника – совершать службу по старопечатным книгам, и в самой деревне Данышевке бóльшая половина не прочь от присоединения к Церкви, но только опасаются, что им не дадут устроить в деревне церковь, между тем как беспоповская моленная там останется и будет служить притоном беспоповства; поэтому они поопасались подписать прошение о присоединении к Церкви. Преосвященный послал меня посоветоваться об этом деле с губернатором. Господин губернатор принял меня внимательно, и я всё ему рассказал. Он заметил: «Хотя данышевских и бóльшая часть желают присоединиться; но ведь окрестные деревни тоже имеют право на данышевскую моленную; если взять её, они будут недовольны». Я ответил: «Точно так; но могут ли быть довольны и православные, если в их деревне будет притон беспоповства, а сами они не будут иметь места для общественной молитвы?» Господин губернатор спросил: «А если отобрать моленную, как бы между окрестных раскольников не произошло волнения?» Я ответил, что за это поручиться нельзя. Тогда он объявил, что лучше моленную оставить беспоповцам, а для тех, которые присоединятся, построить в Данышевске новую церковь. После этого желающие присоединиться, по совету преосвященного Саввы, подали ему вторичное прошение, в котором писали, что ходатайствуют о дозволении устроить в Данышевке временную церковь, которая была бы для них прибежищем молитвы и поддержкою единоверия среди беспоповцев. Тогда же Кириак Сильвестров изъявил усердие пожертвовать на устройство этой церкви принадлежащий ему готовый сруб. Преосвященный обещался скорейшему устройству церкви содействовать. Со своей стороны, я подал прошение преосвященному, чтобы позволено было мне совершить обряд присоединения над рубенишковскими старообрядцами, изъявившими желание присоединиться к Церкви, также отслужить литургию в Динабурге и присоединить динабургского Семёна Васильича Вавилова. Всё это мне было дозволено.

26 февраля, в высокоторжественный день, мы приехали в Динабург и пошли слушать Литургию. После Литургии, только что мы вышли из церкви, толпою обступили меня старообрядцы: это был день базарный и много съехалось старых моих знакомых. Стали меня спрашивать, почему я оставил первое моё убеждение, и много других давали вопросов. Я очень рад был этим встречам со старыми знакомцами и их вопросам, на которые дал им посильный ответ. В заключение разговоров я сказал им: «Ваши старики сопротив Евангелия проповедуют и обещают вам без причастия Святых Таин живот вечный наследовать: а Христос не по учению стариков будет судить вас, а по своему Евангелию, яко же Сам рече: слово, еже глаголах, то судит в последний день (Ин.12:48)». Итак, побеседовав мирно, разошлись.

Того же 26 февраля я отправился в Рубенишки. Здесь, в доме Кириака Сильвестрова, 28 числа, в неделю третию поста я служил вечерню, утреню и обедницу. Пред обедницей Кириак Сильвестров и его жена³, василевский Иларион Тихонов, данышевский Егор Дорофеев и другие (всех 10 человек) присоединены были к Церкви и за обедницею запасными приобщены Дарами. За то, что Иларион Тихонов присоединился к Церкви, беспоповцы сильно против него вооружились, – приехали родственники его жены и жену хотели у него взять. Иларион – человек начитанный и в слове сильный: он показал им от Писания, чтó его понудило оставить беспоповство и идти в Церковь, – нарочно брал у меня книги, чтобы подтвердить им справедливость своих доказательств. После этого беспоповцы долго между собой советовались и отобрать у него жену не решились: «Что же, – говорили, – ведь он всё показывает от книг! может и их правда! посмотрим, что ещё будет». И ещё у одного из новоприсоединившихся, у Григория Фёдорова, женины сродники много хлопотали отобрать жену; напоследок и они, впрочем, успокоились. Подобное дело было и в прошлом году, в Ковне. Петербургский священник Алексей Троицкий присоединил Михея Яковлева Ползунова: жена Ползунова осталась в беспоповстве и по требованию родственников ушла от него, взявши и ребёнка. Когда я приехал в Ковну, Ползунов стал хлопотать о жене, а больше о детище. Я попросил за него господина губернатора, и он, потребовав налицо жену Ползунова, вместе с родителями, спросил её: ты жена такого-то? Она ответила, что шла к нему не в жёны, а в любовницы. Этим дело и кончилось, а между тем они брак совершали со всей беспоповской церемонией.

В четвёртую неделю поста я обещался в Динабурге служить Литургию; а до того времени вознамерился съездить в Режицы, повидаться с Л. И. Маслениковым, и – если представится случай, побеседовать с тамошними старообрядцами. Отправился вместе с Кириаком Сильвестровым, которому нужно было ехать в Петербург. По пути заехал в деревню Василево, посетить новоприсоединённого Илариона Тихонова. Услышали старообрядцы о моём приезде и собрались ко мне поговорить. За это я благодарил их и похвалил, что расположены к беседе. «Вам никакого вреда не будет от того, что со мной побеседуете, – сказал я, – если я стану говорить не от книг, а от своего смышления, вы это увидите, беседы моей не примете, и не только не повредитесь, а и паче утвердитесь в вашем положении; если же я буду говорить с вами от книг, от Писания, то почему вам не послушать тех книг, которые и у вас приемлются и почитаются?» И мы стали беседовать, на основании книг. При этом случилось мне прочесть в катехизисе великом на листу 121, на вопрос: что есть Церковь соборная? ответ: «се есть Церковь соборная, иже всему Евангелию и всему учению Вселенских соборов верует, а не части, иже не верует веру умышленную». И ещё на листе 21, на вопрос: по чему познавать еретика? ответ: «аще не призываеми входят в чин учительства и учат не тако…»

Старообрядцы сказали: «Разве у нас есть чтó несогласно Писанию, и ужели мы не всему Евангелию верим? А наставники наше разве не званные входят в учительство? – Их у нас избирают, и наставники наши благословляют».

Я ответил: «Так, – вы не вполне верите Евангелию, ибо не верите евангельскому слову о вечности Церкви и Таин и не имеете истинного пристанища – Святой, Соборной и Апостольской Церкви, утверждённой от Христа Спасителя и предназначенной существовать с тремя чинами иерархии и с семью Тайнами; а наставники входят в учительство не призванные, ибо не имеют благодати рукоположения по чину соборной апостольской Церкви. Церковь имеет преемственно чрез рукоположение от апостолов влекущуюся ту самую благодать, которую они прияли в день пятидесятый во огненных языцех: сие рукоположение и есть призвание, или поставление на учительство и строение Таин. Без того Сам Господь и апостолам не повелел от Иерусалима на проповедь отлучатися, но ждати, дóндеже облекутся силою свыше. А ваши наставники того рукоположения во священство, от апостолов уставленного и епископами совершаемого, не имеют: посему и в учительство входят непризванные, а это, по свидетельству катехизиса, есть признак, по чему познавати еретика».

Старообрядцы возразили: «И наши наставники имеют преемство поставления. На совершение Таин и пасение стада преподал им благословение Павел, епископ Коломенский, и наши наставники то его благословение один другому передают: посему они не суть самовольные, не призванные учители»⁴.

Я ответил: «В принятом у вас поставлении наставников два суть нововведения, противные церковным правилам, апостольскому уставу и учению Самого Христа. Первое нововведение ваше – поставлять наставников посредством начала (приходные поклоны), чего в Церкви никогда не бывало, ибо по апостольской заповеди чрез возложение рук и уставленную молитву совершается епископами поставление во священство; второе ваше нововведение то, что простые, непосвящённые наставники других возводят в наставничество и паству словесных овец пасти им поручают: это действие есть вполне восхищение епископской власти, ибо по апостольским правилам того творити не только простым отнюдь невозможно, но ниже пресвитером».

Тут я прочёл им из Апостольских правил, где говорится, что «пресвитеру несть достойно поставление творити и развращати чин священнический», что «дерзнувый таковая борется с великим архиереом Христом»; прочёл также в Номоканоне на листу 57, что «сие дело, еже не дарованная восхищати, есть горше бесов». Прочитавши это, я продолжал:

«Видите, каково преступление, если священник дерзнёт другого поставлять во священники: он Христоборец и горше бесов. А у вас даже простые дерзают поставлять наставников! Вы говорите в оправдание, что от Павла, епископа Коломенского, ваши непосвящённые наставники приняли власть поставлять других в наставничество вашею новою, небывалою хиротониею. Да если бы и так было, разве можно верить Павла Коломенского уставу, когда устав сей делает вас противниками Христа, ибо действующих так, как вы действуете, якобы по уставу Павла Коломенского, правило Апостольское называет Христоборцами!»

Потом была беседа о том, что без причастия Святых Таин нельзя иметь надежды спасения. Беспоповцы говорили, как и во многих местах имеют обычай говорить, что они причащаются хлебом и святой водичкой: святой водичкой они зовут простую воду. На это я сказал им:

«Есть хлеб, трудами приобретаемый, осудил нас Господь в наказание за грех: в поте лица твоего снеси хлеб, сказал Бог падшему Адаму; а Таинство Причащения установил Христос во оставление грехов наших, и хлеб и вино в сём Таинстве, пришествием Духа Святого, чрез молитву и благословение священника, прелагаются в истинное Тело и в истинную Кровь Христовы и ктому уже не суть хлеб и вино».

Старообрядцы сказали: «А ежели священник грешен, – преложатся ли хлеб и вино в Тело и Кровь Христовы?»

Я ответил: «Тайны человека кто знает и от греха кто из людей чист быти может? Никтоже, но точию Бог един. Разве нет и у вас наставников с пороками? Однако вы, не рассуждая об их пороках, без сомнения принимаете совершаемое ими крещение, ибо силу крещения полагаете не в добродетели наставника, а в произносимых им при троекратном погружении крещаемого, уставленных словах. Так точно и в таинстве Евхаристии хлеб и вино прелагаются в Тело и Кровь Христовы не за добродетель священника, а силою благодати чрез совершаемое священником, по данной ему власти, установленное священнодействие. Итак, ради порочной жизни некоторых священников вам отделяться от Церкви и лишать себя Таин никак не должно: не на жизнь священников следует смотреть вам, а испытывать, чиста ли Церковь от ереси. Ереси же ни единой в Церкви вы указать не можете».

Так поговоривши со старообрядцами, в тот же вечер я отправился из Василева в Режицы.

В Режицу я приехал 1 марта вечером. В это время предназначен был в Режице выбор градского главы; по этому случаю купцы, которые позначительнее, и собрались в дом Масленникова посоветоваться между собою, кого выбрать. По окончании их советов и мне удалось поговорить с некоторыми о Церкви, так как они все почти старообрядцы. Лука Иваныч и сам имеет такой обычай, что между разговоров всегда заведёт беседу о Церкви. Те, с которыми удалось мне поговорить, внимательно слушали мою беседу и о Церкви рассуждали здраво. Мне весьма утешительно было видеть, что прежние Луки Иваныча приятели, которые в прошлом году были в таком неудовольствии на него за присоединение к Церкви, теперь опять приняли его в первую любовь. Я спросил и супругу его Мавру Артамоновну: «Что прежние твои приятельницы – так ли же от тебя удаляются, как и в прошлом году?» Она отвечала: «Нет, – опять дружим по-старому». Это мне случалось видеть и на многих присоединившихся к Церкви: сначала не только знакомые, но и ближние сродники-старообрядцы оставляют их с неудовольствием; а после, через полгода, много через год, всё враждебное забывается и приходят в первое любовное положение.

3 марта я поехал из Режицы опять в Рубенишки, куда имел надобность. Сойдя с железной дороги, нужно было нанять подводу; а деревни около станции нет, только неподалёку один от другого стоят несколько двориков. Пришёл я к одному дворику, спросил, не довезут ли до Рубенишек; хозяин-поляк отвечал: «У меня коней дома нет, – поди к русскому!» – Пошёл я, и думаю – вот, по крайней мере, узнаю, как здесь русские, т. е. старообрядцы на меня смотрят. Подошёл к дому; молодой парень тешет колья; «Нет ли, – спрашиваю – коней нанять до Рубенишек?» Он ответил: «Вот я у батюшки спытаю», – и пошёл в избу. Выходит старик и говорит: «Что же ты, батюшка, отец Павел, в избу к нам не войдёшь? Погрейся, покуда ребята коней впрягают, а я оденусь, сам отвезу тебя». – «Как же ты, дедушка, знаешь меня?» – спрашиваю. Старик ответил: «Я, батюшка, летось в Данышевке тебя видел, – вы там беседовали». – «Сколько же, дедушка, ты возьмёшь с меня довезти до Рубенишек?» Старик ответил: «Ну полно, батюшка, – что дашь, тем и буду доволен: нам бы и так без платы надобно свозить тебя». Я подумал: «Слава Богу! ещё не так враждебно здесь смотрят на меня, как я полагал!»

В Рубенишках 5 числа я стоял вечерню, утреню и часы; исполнил несколько треб: исповедал присоединённых и приобщил Святых Таин, ещё одного присоединил к Церкви; а вечером отправился в Динабург, где предположено было 7 числа, в четвёртую неделю, совершить присоединение С. В. Вавилова.

Готовясь к присоединению, Семён Васильич разослал к динабургским наставникам и значительнейшим старообрядцам письма, в которых писал, что и прежде много с ними говорил о Церкви, а теперь уже решился присоединиться и спросить их, – если они имеют какие-нибудь основательные доказательства от Священного Писания в оправдание старообрядчества, то показали бы ему и его поддержали бы пребыть в прежнем положении. Один из первенствующих старообрядцев динабургских на это письмо дал ему письменный же ответ такого содержания, что он при своём положении оставаться нимало не сомневается, и при добрых делах спастись надеется, а ему, Семёну Васильеву, от книг в оправдание старообрядства ничего показать не может. Такой ответ Вавилов признал неосновательным: «Если ты в своём положении спастись не сомневаешься, – рассуждал он, – а на чём свою несомнительность основываешь, от священных книг показать того не можешь, то эта несомнительность есть только ни на чём не основанная самонадеянность». И другие старообрядцы-начётчики приходили к нему уговаривать, чтобы не шёл в Церковь; но никаких ересей в Церкви, почему бы не следовало идти в оную, показать не могли; одно только и представляли, – неисправную жизнь священников. Семён Васильев доказал им от книг, что и недостойными священниками благодать действует на спасение приходящих и что людинам не достоит священников осуждать, подлежат они суду епископскому. Потом приступили к нему с плачем и укорами жена, мать, сродники, говорят ему: «Ежели ты и уверился в правоте Церкви и желание имеешь присоединиться, всё-таки должен погодить; разве ты один толкуешь о Церкви? Посмотри – и тот толкует, и другой, – да нейдут же. Зачем ты первый?» А старуха-мать даже заперла у него всю праздничную одёжу, так что он остался в одном романовском полушубке, в котором ходил присматривать за работами; она думала, что без праздничной одёжи сын не решится идти на присоединение. Но Семёна Васильевна ничто уже поколебать не могло: он вообще человек основательный, твёрдого характера и, уверившись от Писания в правоте Святой Церкви, остаётся непреклонен в этом своём убеждении.

Приехавши в Динабург 6 числа, в субботу, рано утром, я сказал своему спутнику отцу Иоанну: «Нужно бы сходить к Семёну Васильеву, дать ему знать о нашем приезде и узнать от него, чтó он – совсем ли готов к присоединению, не поколебали ли его какие старообрядческие прилоги». – «Этому быть ненадёжно», – ответил о. Иоанн; впрочем, пошёл наведаться к Семёну Васильеву и по пути вздумал зайти к его товарищу по подрядным работам, тоже Семёну Васильеву, который о Церкви вошёл также в рассуждение. В доме о. Иоанн встретил жену его, и та, лишь только увидала его, сейчас подумала, что и муж её хочет присоединиться к Церкви и что о. Иоанн пришёл повестить его, чтобы готовился назавтра к присоединению; вообразив это, она встретила о. Иоанна бранью: «Вы, – говорит, – развратники, ездите только людей развращать!» О. Иоанн кротко заметил ей, что мы, напротив, желаем добра им и о душах их заботимся; а говорим не развращённые слова, но от священных и отеческих книг! – Такие трудности и преграды встречает каждый, кто первый между старообрядцами желает проложить путь к соединению с Церковию, – и это замечал я в каждом почти месте. Для следующих за тем бывает уже гораздо легче и покойнее.

Семён Васильев сам пришёл ко мне на квартиру, в доме Пимена Тихоныча Крымова, и просил наутрие присоединить его ко Святой Церкви. В Динабурге приехал и Л. И. Маслеников с супругою, чтобы участвовать в торжестве присоединения его друга Семёна Васильича и исполнить долг исповеди и причастия Святых Таин. Вечерню я слушал в единоверческой церкви, на старом форштате, и там же 7 числа, в неделю четвёртую поста, пред Литургиею, по отпусте часов, при большом стечении старообрядцев, совершил присоединение Семёна Васильича, помазав его миром по старопечатному потребнику. За литургией он и Л. И. Маслеников с супругою приобщались Святых Таин. Семён Васильев так был утешен всем этим и в таком находился умилении, что и наружный вид его светил радостию. По окончании Литургии сказал слово о посте и плодах его для православного и для глаголемых старообрядцев; а Семён Васильев роздал присутствовавшим печатные листки, заранее к этому дню приготовленные, в которых, ответствуя на укоризны старообрядцев, обвинявших его в отступничестве, доказывал, что от веры он не отступил, а напротив, вступил в Церковь, где неповреждённо сохраняются и вера правая, и священство, и все богоучреждённые таинства, которых лишили себя старообрядцы. Слово же мною произнесённое здесь привожу вполне:

«Отцы и братия! В сей святой великий пост, приношение Богу десятины от всего лета, должны мы поститься постом, приятным Господеви. Благоприятный же Господеви пост есть не только брашен отложение, но паче и от зла удаление. Если кто полагает пост только в воздержании от брашна, а от зла не удаляется, такового поста Бог не приемлет. Слыши о сём глаголюща Самого Господа пророком Исаиею: “Аще в судех и сварех поститеся… не сицеваго поста аз избрах; и аще слячеши яко серп выю твою, и вретищ и пепел подстелеши, ниже тако наречется пост приятен и не таковаго поста аз избрах, глаголет Господь. Но разреши всем союз неправды, разреши одолженных насильных писаний… раздроби алчущим хлеб твой, и нищия и безкровныя введи в дом свой, и аще видиши нага, одень… Тогда разверзется рано свет твой и исцеления твоя скоро возсияют, и предыдет пред тобою правда твоя и слава Божия обыдет тя. Тогда воззовеши, и Бог услышит тя, и еще глаголющу ти речет ти: се приидох”. Сие глаголет Господь не от поста удерживая нас, но научая не со злобою поститься, наставляя нас тому, что аще и великим кто постом постится, но от злобы, и льсти языка, и лукавства, и судов и сваров не удаляется, несть приятен пост его Богу; а с удалением от злобы и умеренный пост есть истинный и Богу приятный.

Постимся во святой сей пост мы – православные христиане; постятся и глаголемые старообрядцы беспоповского согласия и говорят, быть может, что постятся паче нас. Но сколько и как постится кто, это знает совесть каждого; труды постные и мы имеем, и они имеют, и великость их измерять нам не должно; но от Божественного Писания должны мы рассмотреть, одинаковый ли плод приносят их постные труды и наши.

Мы – православные, совершив пощение, исповедуем грехи свои поставленным от Бога священникам, приемшим власть вязать и решить грехи: имже отпустите грехи, отпустятся им (Ин.20:23), а по исповеди приемлем причастие Святых Таин, Тело и Кровь Господню, и чрез то получаем оставление грехов и наследие живота вечного; о том, что чрез приятие Святых Таин получается оставление грехов, Сам Господь Исус Христос сказал в сих словах: пийте от ея вси, сия есть кровь моя новаго завета, яже за многи изливаемая во оставление грехов (Мф.26:27–28); и Иоанн Богослов в соборном послании глаголет: кровь Исуса Христа Сына Его очищает нас от всякаго греха (1Ин.1:7); а яко причастие Святых Таин подаёт наследие живота вечного, о сём сам же Господь глаголет: ядый мою плоть, и пияй мою кровь имать живот вечный. Итак, оставление грехов и наследие жизни вечной – вот, по указанию слова Божия, плоды поста для сынов Церкви Православной, запечатлевающих пост свой исповедию и Святых Таин причастием.

Рассмотрим теперь, также на основании Писания, какой плод получают глаголемые старообрядцы от своего поста. И они, совершив пощение, исповедуют грехи свои, но не по уставу апостольскому поставленным священникам, от Бога приемшим власть вязать и решить грехи и на приятие исповеди имеющим от епископа повеление, а самочинно, по своему их изволению избранным наставникам, не получившим от епископа ни рукоположения, ни священства, ни повеления на приятие исповеди. В Номоканоне, на листу шестом, о таковых писано: “Аще кто без повеления местнаго епископа дерзнет приимати помышления исповеди, сицевый по правилам казнь приемлет, яко преступник божественных правил, ибо не точию себе погуби, но и елицы у него исповедашася, не исповедани суть”. Да видит глаголемый старообрядец, что свидетельствуют старые книги о том, какова исповедь, без воли епископа совершаемая их нерукоположенными наставниками, и какой плод она приносит: не только не подаёт она оставления грехов, но и пагубу привлекает: ибо, по словам Номоканона, “не точию себя погуби (дерзнувый исповедати без воли епископа), но и елицы у него исповедашася, не исповедани суть“. Итак, глаголемые старообрядцы действительной исповедью, подающей разрешение грехов, поста своего не завершают; не сподобляются они и причастия Святых Таин Тела и Крови Господни. А не приемля Тела и Крови Господни, лишают себя наследия жизни вечной; ибо о таковых Господь сказал: аще не снесте плоти Сына человеческаго, ни пиете крови Его, живота не имате в себе; и святой Златоуст в книге о священстве (слово 2, гл. 4) глаголет: “не ядый тела Господня извержен есть от вечнаго живота”; о том же писано и в книге, называемой Златоуст (в пяток четвёртой недели поста): “подобает убо всякому христианину трижды в лето причащатися пречистых Таин Христовых и каятися грехов своих; а по нашей слабости хотя единожды в лето, в великий пост, и то много очищение есть; аще ли кто и того не сотворит, а случится ему смерть, лучше бы ему не родитися”. Вот что сказано о том, кто хотя единожды в год не приобщится Святых Таин. Что же теперь должно сказать о беспоповцах, которые всю жизнь изживают без приобщения Тела и Крови Христовой? Какой суд их ожидает? Суд сей изъяснён уже Христом Спасителем: аще не снесте плоти Сына человеческаго, ни пиете крови Его, живота не имате в себе! Таковы горькие плоды старообрядческого поста: не оставление грехов и наследие жизни вечной последуют ему, но лишение оной и пагуба. И не жалостно ли видеть сие? Труд поста они имеют, но за труд свой не награды сподобляются, но пагубу на себя привлекают. Впрочем, не пост тому причиною: пост сам по себе добр и споспешник спасения; но мзду поста они тем погубляют, что с противлением повелениям Господним пощение совершают.

Мы же, православные, за подвиг поста имуще великие награды – грехов прощение, Святых Таин причастие и обещание живота вечного, станем поститься постом приятным и угодным Господеви, удаляющеся от всякого зла, да с чистою совестию достигнем праздник Воскресения Христова и будущей жизни наследницы будем. Аминь».

В понедельник 8 марта я уехал из Динабурга в Вильну. Здесь явился к господину начальнику края попросить, чтобы утвердили план на постройку церкви в Новоалександровске: он принял меня весьма ласково и обещал исполнить просьбу. Также и супруга его Екатерина Васильевна, несмотря на то, что была не здорова, приняла с великим вниманием и обещала споспешествовать распространению православия между старообрядцами. Спаси её Бог! Она не словом только, но и делом помогает нам: если какая нужда есть для новоустроенных единоверческих церквей, – иди к ней, и что может, с большою поспешностию постарается исполнить: «Мы, – говорит, – числимся членами Общества ревнителей Православия». 9 марта я сходил принять благословение от преосвященного Иосифа, и отправился в путь за границу.

Прежде описания поездки моей за границу, считаю не излишним сказать о причинах, побудивших меня предпринять сию поездку.

В 1851 году я жил в Австрии, в Буковине, в селении Климоуцах. Тогда мне случалось ходить в город Сучаву на поклонение мощам святого великомученика Иоанна Нового, и в церкви, где почивают его мощи, созданной в начале шестнадцатого века, видел я на стенной иконописи, современной построению храма, изображения руки, благословляющей именосложно, или именословно. Тогда я смотрел на эту иконопись с отвращением и, как все старообрядцы, относил её к тому времени, когда страна отпадала от благочестия или уже отпала. Теперь же, по обращении в Православие, я очень желал иметь случай ещё раз быть в той стране и со вниманием посмотреть ту древнюю святыню.

Между тем, из живших в Буковине беспоповцев некоторые мои давние знакомые, благодарение Богу! – начали рассуждать правильно о Святой Церкви и приглашали меня посетить их, чтобы утвердить их ещё более в здравых понятиях о Церкви и способствовать им к соединению с Церковию; также писали и к митрополиту московскому, – просили дать мне разрешение на поездку к ним. Исполнить их желание я считал своим долгом: прежде был я между ними проповедником лжи и клевет на Святую Церковь; не тем ли паче обязан теперь возвестить им истинное о Церкви учение? К тому же представился и удобный случай проехать в Буковину: по распоряжению преосвященнейшего митрополита я должен был отлучиться из монастыря в Литовскую епархию; а Литва не в противную от Австрии сторону. Итак, я доложил преосвященнейшему митрополиту о своей готовности съездить в Буковину, и получил на то разрешение от него.

Я упомянул о прежней моей проповеди между климоуцкими беспоповцами. Нелишним почитаю сказать о ней несколько слов.

Когда я пришёл в Климоуцы, в 1851 году, там происходила полемика между беспоповцами и белокриницкими поповцами, принявшими новоучреждённую с принятием Амвросия иерархию. Белокриницкие полемики брали верх, и климоуцкие беспоповцы были в изнеможении, ибо не имели у себя людей, которые могли бы заграждать уста защитникам белокриницкого священства. Будучи смолоду знаком с поповщинским учением и имея сильные против него возражения, я по приезде в Климоуцы поддержал беспоповцев против поповских начётчиков, разъяснил им, что австрийская новоявленная иерархия не есть истинное Христом основанное священство, по силе живота Его неразрушимого, есть священство вечное, а учреждённое поповцами священство есть недавно явившееся, человеческое произведение. Беспоповцы климоуцкие так внимательны были к моим толкованиям о священстве, направленным против белокриницкой иерархии, что многие и сами начали с успехом споры; а мне были благодарны и с признательностию говорили: «Если бы вы не поддержали нас, то мы впали бы в эту лжеиерархию». Тогда же усердствующие из беспоповцев построили мне с товарищами келью и дали место в вечное владение: здесь и основал я маленький скиток, или монастырёк. Проживши в Климоуцах один год, я по обстоятельствам возвратился в Пруссию, а вместо себя для прений с поповцами прислал отца Прокопия; на помощь ему остался также отец Иосаф.

Моя проповедь против австрийской иерархии, основанная на учении священных и отеческих книг, снискала мне уважение и доверенность в среде климоуцких беспоповцев; но, к сожалению, этим не ограничилась моя проповедь, – я проповедовал и иное учение, которое причиняло моим слушателям немалый нравственный вред и должно бы поколебать их ко мне доверие: я был тогда федосеевцем по Преображенскому кладбищу и проповедовал безбрачие.

Живущие внутри России федосеевцы и филипповцы, держась того убеждения, что существование законных браком ныне уже невозможно на земле, держатся правила, женатых на совокупное моление не допускать, а неженатым всячески внушать, чтобы в браки не вступали, объясняя притом, что если и не смогут безукоризненно проводить безбрачную жизнь, всё-таки она будет лучше жизни брачной⁵. Но прусские федосеевцы хотя браки и не признавали, однако с такой строгостию, как московские, их не воспрещали, говоря так: хотя нынче законного брака нет, но жениться надо, чтобы не прекратился род человеческий. Такое их учение московские безбрачники с укоризною называют поблажкою, или потачкою блуда⁶. А климоуцкие беспоповцы допускали безбрачных в совокупное моление; однако же брак без священнословия (т. е. священнического благословения) законным не признавали. Признавая таким образом свои браки незаконными, они, для успокоения совести, желали придать им хотя вид законности, и для этого придумали звать в свою часовню для венчания браков беглого попа из Белой Криницы. Так они делали до самого учреждения новой иерархии у поповцев: климоуцкий беспоповец Тимофей Фёдоров, брат Михаила Фёдорова, слывший за большого богача, нарочно для таких случаев сшил плисовые священнические ризы. Это он сделал вот для чего: поповцы обыкновенно не пускали своих попов венчать беспоповские браки и риз им не давали; но беспоповцы посулят попу денег, он потихоньку и прибежит в Климоуцы, облачится в готовые ризы и венчает у беспоповцев браки, даже и тех, которые по нескольку лет без венчания жили. Особенно случалось это, когда какого-нибудь попа выгоняют из Белой Криницы вон, что случалось нередко: тогда, на прощанье, он и приходил в Климоуцы венчать у беспоповцев браки. Рассказывал мне Егор Федотов про свою свадьбу, как венчал его белокриницкий поп. «Привезли, – говорит, – попа из Белой Криницы: пошли мы с женою венчаться, уже сколько времени живши вместе. Мне и не хотелось идти к еретику; да делать нечего, пришлось, потому что старики без венчанья жить не велят, зовут блудников. Пришедши к попу, не хотелось мне у попа руку целовать, потому что еретик; поп осердился, да и выпивши был хорошо, начал бить по Евангелию рукой, кричать на меня во весь голос: “Целуй у еретика руку! Ты меня еретиком считаешь, а венчаться ко мне идёшь, – нужда пригнала: так целуй же у еретика руку, целуй!” А сам всё колотит рукой по книге…» Так беспоповцы климоуцкие противоречили сами себе: крещёных белокриницкими беглыми попами перекрещивали и все прочие Тайны, от них совершаемые, ни во что полагали; а венчанием их думали навершать свои браки, подавать этим бракам законную силу! Понятно, что при такой шаткости и неосновательности их понятий о браке, мне нетрудно было посеять между ними безбрачное Преображенского кладбища учение. Я говорил им: «Брак без священнословия сами вы признаёте не браком, а блудом, и священнословие беглопоповское не есть священнословие, браки ваши браками сделать не сильно: значит, проповедуя браки, вы проповедуете блуд и, принимая женатых на молитву, потворствуете блудникам». Климоуцкие возражали: если ныне жениться уже нельзя, то как же будет и мир стоять? Эта для федосеевцев трудная задача, по-федосеевски разрешалась так: «В раю, прежде грехопадения, Адам жил без брака: и ныне, на конец света мы должны быть по первому образу, так же без брака, дабы начало и конец были одинаковы». Это учение федосеевцы заимствуют из книги Сергея Семёнова Гнусина, именуемой «Новая пандекта»⁷. Однако же, климоуцких беспоповцев это доказательство удовлетворить не могло; они говорили: «Мы не в раю теперь живём и не под таким законом, чтобы всем повелевалось вместить девство». Но в то же время и свои браки оправдать не знали, как и чем. И вот климоуцкие беспоповцы разделились надвое, как это и во многих местах бывает у беспоповцев: одни приняли наше учение безбрачное и стали ходить молиться к нам, другие в прежнюю свою моленную. Тимофей и Михайла Феодоровы, оставшиеся при прежней моленной, говорили нам: «Отцы, хотя брак без священника и незаконный, но молодым людям воспрещать жениться невозможно: ежели будем воспрещать им жениться, то у нас в Климоуцах полны сажалки будут накиданы младенцев, – негде будет и воды напиться…»⁸ Но я мало ещё знал тогда жизнь федосеевских безбрачников и вполне доверял учению стариков, что будто весь мир может вместить безбрачную жизнь, да только не хочет, и что ныне, в последнее время, Бог, отъяв священство, узаконил всем вообще жить безбрачно и тем род наш возвысить к ангельской чистоте: посему разрешать брак уже противно воле Божией⁹. Я думал тогда, что в городах и сёлах дети, живя при отцах, под их надзором могут проводить безбрачную жизнь безбедно (как о том и Гнусин пишет в своих пандектах), и огорчался на тех наставников, которые делают поблажку молодым жить развратно; думал, что при строгом наблюдении наставников можно всеобщую в федосеевцах водворить чистоту. Так рассуждал я в то время и был ревностным защитником федосеевства; но потом, когда пристальнее рассмотрел, что производит федосеевская безбрачная жизнь, к каким страшным приводит преступлениям, оставил это пагубное учение о всеобщем безбрачии. Именно, приехавши из Австрии опять в Пруссию к Алексею Михеичу, я нашёл, что там уже по запрещении браком появились известные лекарки, которые давали молодым девицам снадобья, чтобы не родить: это зло побудило меня размыслить внимательно о том, можно ли и в самом деле всемирно водворить безбрачную жизнь и воспрещать браки. Я говорил Алексею Михееву, который остался проповедником безбрачия: «Ты думаешь, что все без исключения могут девствовать; а если бы сделать опыт, населить какое-нибудь село молодыми людьми обоего пола и сделать устав, чтобы согласно нашему закону не мог никто из них жениться и тебя сделать бы настоятелем в этом обществе, что ты – управил бы это село во всеобщем девстве, или бы скорее оно сделалось образом Содома и Гоморры?» Отринуть учение Гнусина, что ныне Бог прекратил браки, много помогло мне понятие о вечности Церкви: оно развязало мне руки, дало возможность рассуждать беспристрастно о всём старообрядческом положении¹⁰…

Когда я оставил учение о всеобщем безбрачии и перешёл на сторону приемлющих браки, тогда помянул и о Климоуцах, что там мною посеяно бракоборное учение, плоды которого падут и на мою ответственность: нужно было позаботиться исторгнуть там это учение, и я послал в Климоуцы вторично отца Прокопия, заняться проповедью о браках. Услышал отец Иоасаф, живший уже в Молдавии, что отец Прокопий в Климоуцах проповедует в защиту браков, и нарочно приехал сюда из Молдавии, чтобы поддержать безбрачие; но опровергнуть отца Прокопия не мог, ибо не мог доказать, что от возбранения браков разврата не происходит. Климоуцкие от его проповеди отвратились, и учение бракоборное в Климоуцах до конца исторглось. Федосеевское, также филипповцев и аристовых учение я называю бракоборным не за то, что они брак, совершаемый без священнословия, почитают незаконным (в этом отношении их учение правильно, согласно учению Церкви и служит не на попрание, а на утверждение брака); но за то называю их учение бракоборным, что они извращают смысл сказанного Спасителем о жизни безбрачной: не вси вмещают словесе сего, и проповедуют, что брак для существования рода человеческого не нужен, что его существование продолжается ныне не чрез посредство благословенного Богом брака, но по прелести диавола чрез блуд. Такое учение есть явное бракоборство, отрицание Богом установленного и благословенного брака.

Когда Господь вразумил меня о Святой Церкви, о неповреждённом её Православии, и поступил я на жительство в Никольский Единоверческий монастырь, тогда приехал в Москву из Климоуц беспоповский инок Пётр, мой бывший ученик. Мы подробно объяснили ему, какие причины побудили нас обратиться к Святой Церкви, и снабдили его книгами, – дали между прочим и две особенно важные для старообрядцев: «Выписки Озерского», изданные А. И. Хлудовым, и митрополита Григория «Истинно-древняя церковь». Отец Пётр, хотя не особенно острый и сведущий, но добросовестный человек: он сперва сам прочёл внимательно эти книги и, убедившись из чтения оных, что Церковь стоит незыблемо в благочестии, стал потом говорить и другим: «Вот мне дали книгу, где собрано из старых, уважаемых нами книг множество свидетельств, которыми оправдывают себя перешедшие от нес в Церковь: нужно нам эту книгу поверить со старыми, на которые она ссылается, и если увидим, что она ложно ссылается на старые книги, будем их обличать; а если найдём, что все приведённые в ней ссылки сделаны правильно, нужно нам подумать, не послужат ли и в самом деле эти свидетельства к оправданию тех, которые решились присоединиться к Церкви». Назначили день для собрания, запаслись книгами – иные были у них свои, другие выпросили в Белой Кринице. Стали поверять, – и какое место из книги Озерского ни отыщут, согласно указанию, в старой книге, откуда оно выписано, оказывалось, что каждое выписано верно, слово в слово. Это привело их к мысли, что должно быть и все другие выписки, сделанные из старопечатных и старописьменных книг, которых они у себя не имели, сделаны также верно и сомнению не подлежат. Тогда они, вместо того, чтобы сделаться обличителями присоединившихся к Церкви, стали сами вникать в свидетельства Писания о правоте, неповреждённости и вечности Церкви Христовой и о прочем. Отец Пётр и вторично приезжал в Москву, осмотрел с нами некоторые хранящиеся в московских соборах и библиотеках древности, подтверждающие правильность содержимых Церковию обрядов и уставов, а отъезжая домой, получил от нас и ещё несколько книжек, защищающих правоту Церкви против нападений от глаголемых старообрядцев. Потом в конце 1869 года, по совету своих близких, отец Пётр приехал в Москву и в третий раз уже с тою целию, чтобы окончательно о всём переговоривши с нами и ещё осмотрев московские древности, присоединиться к Церкви. В монастыре нашем он прожил всю зиму; здесь присоединился ко Святой Церкви и потом уехал обратно в Климоуцы, где старался и других утвердить в мысли оставить своё пагубное пребывание вне спасительной ограды Церкви Христовой. В ноябре месяце 1870 года климоуцкие прислали мне письмо, – просили приехать к ним помочь их намерению присоединиться к Церкви, и тогда же прислали, как выше сказано, прошение к преосвященнейшему митрополиту Иннокентию, чтобы дозволил мне к ним отправиться. Владыка, отпущая меня, дал мне наставление, чтобы в том случае, если климоуцкие старообрядцы будут просить меня совершить над ними чин присоединения к Святой Церкви, я, согласно правилам, испросил на то благословение от православного буковинского епископа.

9 марта, во вторник пятой недели Вел. поста, получивши напутственное благословение от преосвященного Иосифа, я отправился из Вильны за границу. На станции железной дороги встретился со мною один из моих прусских знакомых, житель ближайшей к моему бывшему монастырю деревни, сын одного из первейших тамошних землевладельцев, молодой человек, который и вырос на моих глазах. Он ехал из Вильны в Варшаву; узнав же о моём путешествии к австрийским старообрядцам, вызвался сопутствовать мне в Австрию. Я рад был таком неожиданному и хорошему спутнику, потому что ехал совершенно один. Дорогой я расспрашивал его о прусском монастыре и о живущих в Пруссии русских, кто из них присоединился к Церкви, кто близок к общению церковному, и кто противоборствует Церкви. Он рассказывал между прочим, как приезжал к ним в Пруссию, для присоединения желающих, посланный варшавским преосвященным из Сувалкской губернии единоверческий священник отец Иоанн Добровольский, как чинно совершал у них богослужение, чтó всем старообрядцам весьма понравилось, и как основательно доказывал необходимость соединения с Церковию. Мой спутник говорил мне также, что между прусскими старообрядцами много желающих присоединиться к Церкви и с тем вместе возвратиться на жительство в Россию. Эти его рассказы меня очень утешали.

10 марта мы приехали в Варшаву. Я пошёл к преосвященному архиепископу Иоанникию принять благословение. Он принял меня весьма внимательно и ласково, подробно расспрашивал куда и зачем еду, а сам рассказал мне, что были у него прусские старообрядцы, объяснились, что желают присоединиться ко Святой Церкви и перейти на жительство в Россию, просили его ходатайства о том, чтобы их приняли в русское подданство и дали землю для поселения где-нибудь поблизости Варшавы. Владыка прибавил, что он писал о них куда следует и ожидает ответа. Предложив мне трапезу и преподав благословение, преосвященнейший Иоанникий отпустил меня с миром в дальнейший путь, куда мы и отправились в тот же день.

11 числа мы переехали границу, а 12 прибыли в город Черновцы. Епископа Черновицкого Евгения, к которому я имел поручение от преосвященнейшего митрополита Иннокентия и с которым необходимо было мне объясниться о цели моего приезда в Буковину, к сожалению, в Черновцах не было, – по каким-то делам он находился в Вене. 13 числа, в субботу, и 14 – в воскресенье был я за службами, – желательно было помолиться Богу и вместе присмотреться к обрядностям румынской церкви. 15 числа повидался с братом епископа Евгения – протоиереем Николаем Гакманом; отдал ему для передачи епископу Евгению присланные от московского митрополита иконы преподобного Сергия и московских чудотворцев. Протоиерей сказал мне, что брат его епископ Евгений пробудет в Вене месяца три. Я между прочим предложил ему, по поручению Николая Ивановича Субботина, некоторые вопросы относительно учреждения Белокриницкой иерархии и когда для памяти хотел записать, что говорил протоиерей, то он подал мне засыпать написанное песку с Днепра и объяснил, что это песок днепровский, что, бывши в Киеве, он нарочно ходил на берег Днепра, набрал там песку и употребляет его в память Киева тогда только, когда пишет что-нибудь особенно достопамятное или примечательное.

16 марта приехали в Климоуцы. Все климоуцкие старообрядцы, расположенные по своим убеждениям к Православной Церкви, с радостию собрались ко мне повидаться и весьма благодарили нашего владыку-митрополита Иннокентия, что дал мне благословение посетить их. Тогда же я довольно поговорил с ними от Писания о вечности Христом основанной Церкви и о том, что без церковного единения и без причастия Святых Таин Тела и Крови Христовы спастись невозможно, что Церковь греко-российская никаких ересей не содержит, и что те мнимые нововведения, за которые порицают её глаголемые старообрядцы, существовали издревле; при этом я показал им в привезённом мною Евангелии, печатанном при патриархе Гермогене, изображение евангелиста Иоанна Богослова, где он представлен именосложно благословляющим ученика своего Прохора, и в катехизисе малом, напечатанном при патриархе Иосифе, Символ Веры без прилога: истиннаго; также показал им из старопечатных книг, что в Церкви допускалось издревле существование различных обрядов, как например: в Номоканоне повелевается на проскомидии пятую просфору приносить за царя, а шестую особо за всех живых православных христиан, в старопечатных же служебниках всех выходов повелевается, напротив, поминать всех живых купно с царём за пятой просфорой. Выслушав меня, они ответили: «Мы, благодаря Бога, в том уже убедились, что без Церкви и Таин спастись невозможно, и то рассмотрели, что обряды церковные бывали различны, от чего Церкви никакой повредности не было, что Церковь как греческая, так и российская никаким ересям не причастны, и что предки наши отделились от Церкви, сами не рассмотревши истины, противозаконно». Видя их совершенную уверенность в правоте Церкви греко-российской, я стал говорить им о Церкви румынской, так как они живут в епархии православного румынского епископа: «В правилах соборных повелевается, чтобы по делам церковным все повиновались своему местному епископу, а не чужому, и с его повеления всё творили; посему нужно вам иметь правильное понятие и о здешней буковинской церкви». Они ответили: «Когда мы вполне признали правоту греко-российской церкви, а здешняя состоит с нею в общении, то мы судить сию церковь или сомневаться в ней никак не можем: ибо греко-российская церковь не приняла бы её в общение, если бы имелись в ней какие-нибудь ереси; но только мы не привыкли к обрядности здешней церкви и к здешнему малороссийскому языку. Чтобы наш священник рукоположен был здешним епископом и находился у него в повиновении, на это мы согласны без всякого прекословия; но мы желаем, чтобы нам в священники поставлен был кто-нибудь из среды нас, и ему дозволено было, как в России единоверцам, отправлять богослужение по московским старопечатным книгам; поставленный из нас священник лучше будет знать и то, чем болят старообрядцы, и удобнее может подать им врачевание». Выслушав всё это и желание их почитая разумным, я предложил им съездить со мною в Черновцы к брату епископа Евгения протоиерею Николаю объявить ему о своём намерении присоединиться к Церкви на желаемых ими условиях и посоветоваться с ним, как начать это дело. Они охотно согласились и назначили ехать со мною отца Петра, Николая Васильева – наставника их моленной, что в долине, и Игнатия Егорова.

17 марта мы приехали в Черновцы и явились к протоиерею Николаю. Климоуцкие всё рассказали ему о своём деле; просили у него совета и наставления, как дело это начать и повести. Протоиерей ответил, что ничего определённого сказать им не может, ибо дело не от него зависит; но прибавил, что по его рассуждению нет препятствия разрешить им богослужение по старопечатным московским книгам, так как повреждений догматических в книгах этих не содержится, а есть только разность в выражениях и некоторое различие в обрядностях, ничего существенного в богослужении не повреждающее. «Во священники же поставить неучёного, который не образован в академиях, этого, – прибавил он, – нет у нас в обычае, и дозволить это можно разве только на первое время, а между тем из вас какого-нибудь молодого человека отдать в науки, чтобы приготовился к священству». В заключение он посоветовал климоуцким обратиться по своему делу с письменным прошением к епископу Евгению. Я просил, чтобы и он со своей стороны написал обо всём брату своему епископу; а климоуцкие просили, кроме того, написать ещё и о том, чтобы епископ дозволил мне совершить над ними чин присоединения к Церкви. Протоиерей ответил, что о моём приезде он уже писал епископу, что спрашивал и о том, соблаговолит он присоединять обращающихся, или нет. После сего я ходил к архимандриту-наместнику епископа Евгения, рассказал ему, что климоуцкие беспоповцы желают присоединиться к Церкви и просить снисхождения, чтобы дозволено им было совершать богослужение по московским старопечатным книгам. Наместник спросил: «Что же, – все они хотят присоединиться к Церкви?» Я ответил: «Не все, а часть». Архимандрит сказал на это: «А когда не все, то нечего о том и говорить! То не можно!» Я осмелился заметить ему, что и в прежние времена редко бывало, чтобы все жители какого-нибудь места зараз принимали правую веру, но и о тех, хотя бы даже не многих, которые изъявят желание обратиться от заблуждения, нужно попечение иметь и в презрении их не оставлять. Архимандрит сказал: «Вот приедет епископ: пусть его просят! как он хочет!»

Возвращаясь из Черновиц в Климоуцы, я проехал в город Сочаву, исполнить своё намерение поклониться мощам святого великомученика Иоанна Нового. Церковь, где почивают его мощи, посвящённая имени святого Иоанна Предтечи, создана воеводою молдавским Стефаном: начато здание в 1514, а окончено в 1522 году. Церковь украшена внутри и снаружи стенным иконописанием, современным зданию; внутри иконописание всё цело, а снаружи только частию сохранилось на полуденной стороне; письмо хорошее, имеет сходство в греческой иконописью. Здесь видел я изображения святых с именословным перстосложением благословящей руки и начертания четырёхконечного креста, – именно: на правой стене, на иконе Богоявления у Спасителя благословящая рука изображена именосложно, точно так же изображены благословящие руки у преподобного Павла и ещё какого-то святителя (здесь же у Николы чудотворца рука изображена двуперстно); на левой стороне святитель Мелетий написан, благословляющий именосложно. У места, где сказывают проповеди, икона царя Константина и матери его Елены; посреди их изображён крест четырёхконечный, с подписью Іс҃. Хс҃. В паперти церковной на образе Преображения Господня у Спасителя благословящая рука изображена с именословным перстосложением. В том же городе Сочаве есть церковь святого Димитрия, построенная в 7049 (1541) году, в которой стенная живопись также современна зданию; и здесь за правым крылосом Иоанн Предтеча изображён с именосложно благословящею рукою, и на иконе Пресвятой Богородицы Знамения у Спасителя благословящая рука изображена с именословным сложением, а в куполе изображён крест четырёхконечный.

Из Сочавы я отправился в монастырь Драгомирну. Там живёт теперь отец Сергий, бывший австрийской иерархии епископ, присоединившийся к Церкви в Москве, вслед за другими членами той иерархии: он с великою радостию меня принял. В Даргомирнском монастыре, на древней стенной иконописи, в алтаре, у святителей благословящие руки изображены тоже с именословным перстосложением.

20 марта, в Лазареву субботу, я возвратился в Климоуцы. На праздник Цветоносия климоуцкие новообращающиеся, желая видеть служение единоверческого священника, просили меня отпеть вечерю, утреню и обедницу; но я ответил, что без повеления местного епископа исполнить их просьбу не могу. В праздник, после обеда, пошёл я к Дию Тимофееву, сыну бывшего климоуцкого богача; туда явился и брат его Сидор: они управляют крилосом и уставом в климоуцкой моленной, чтó на горе; собралось и ещё несколько беспоповцев. Я начал беседу, – доказывал, что без единости Церкви нет спасения, и самая даже тайна крещения не пользует (Апост. толковый зач. 149), что без тайны миропомазания не совершен (катехизис великий о тайне миропомазания), что без причастия Святых Таин Тела и Крови Христовы жизни вечной наследовать невозможно, и что исповедь, пред простолюдином совершаемая, не есть Таинство, потому что разрешения грехов данною священникам от Самого Христа властию простолюдин преподать не может. Вызванный на беседу о самых существенных для старообрядца вопросах, Дий последовал общему в таких случаях обычаю беспоповцев. Вместо того, чтобы отвечать на предложенные вопросы и доказать несумнительность своего спасения, беспоповцы обыкновенно уклоняются в сторону, сейчас же приступают к разным клеветам на Церковь, что в ней такие-то и такие-то содержатся будто бы нововведения, и таким образом стараются отклонить и привести в забвение вопросы, на которые прямого ответа дать не в силах; какой вопрос ни предложи старообрядцу о его уповании, он всегда ответит на него вопросом о перстах. Так точно и Дий Тимофеев всё, о чём был разговор, все предложенные мною вопросы, о необходимости единения с Церковию и участия в церковных Таинствах, оставил без внимания, аки не нужное, и вместо всяких ответов подал мне печатную тетрадку: «Присяга хотящим взыти на степень священства», аки бы составленную Иоакимом патриархом, говоря при том: «Вот каким проклятием ваша Церковь проклинает всё древнее церковное предание! Эта тетрадка печатная, потому и достоверна есть». Этим он хотел подорвать в слушателях доверие к Церкви. Я ответил: «Эту самую тетрадку напечатали мы, в Пруссии, с литографической изданной в Москве поповцами, полагая, что есть она и печатная; но печатной “присяги” никто никогда не видал и нигде не имеется. А между тем, если бы “присяга” эта действительно была издана Церковию, то непременно была бы и напечатана, как обыкновенно печатаются такие статьи, славянским шрифтом. Вот первое моё доказательство, что тетрадка эта подложная: ни одного экземпляра присяги, напечатанного по повелению церковного правительства, не имеется, мы же напечатали её с литографической, взятой у поповцев, не рассудив беспристрастно о её неподлинности. Второе доказательство следующее: в присяге этой, изданной будто бы патриархом Иоакимом, упоминаются такие раскольнические секты, каких при патриархе Иоакиме ещё не могло и существовать: ясное дело, что она есть подложное сочинение. Это разъяснил нам в Бозе почивший московский митрополит Филарет, когда напечатанную в Пруссии тетрадку “присяги” вручил ему Константин Голубов, явившийся объяснить владыке о своём намерении присоединиться к Церкви, – и нам было стыдненько пред владыкою, что напечатали статью с такими явными признаками подложности». После этого Дий Тимофеев подал мне другую печатную тетрадку: решение, или изречение собора 1667 года. «Ну, та тетрадка подложная, – сказал он, – а про эту что скажешь?» Я отвечал: «И эта тетрадка тоже нами напечатана в Пруссии, и напечатана не с подложной, а с печатной истинной книги; но в ней мы напечатали не всё соборное деяние, а взяли из него, по обычаю старообрядцев, только то, что они умеют обращать в оправдание себе. Именно в этой тетрадке напечатано только самое решение, или изречение соборное; а на кого и за что положено то изречение, этого в ней не напечатано. Между тем, чтобы правильно судить о соборном решении, непременно нужно принять во внимание, на кого и за что оно положено. В соборном деянии, если будем читать его вполне, всё это изъяснено, – именно говорится, что клятвы положены на хулителей Церкви и положены правильно за тяжкие их хулы на Церковь, за то, что они открыто проповедовали, будто бы Церковь пала, архиереи не архиереи, Тайны не Тайны, церкви не церкви». Дий Тимофеев подал мне и ещё тетрадку письменную, полученную из Москвы от глаголемого епископа Антония Шутова: в ней, кажется, из всех полемических книг собраны все жестокие на старообрядцев изречения, ещё и с извращением смысла. Я просмотрел эту тетрадку и некоторые более важные места разъяснил, о других, как писанных частными писателями, заметил, что за их резкие выражения Церковь неповинна, тем паче не может быть признана падшею, и что сам я ответствовать за них моим совопросникам нужды не имею. Дий Тимофеев возразил: «Положим, что за всех писателей Церковь не отвечает, пусть так! но зачем Димитрий Ростовский назвал двуперстное сложение демонским седением: ведь Димитрия Церковь признаёт святым!» Я отвечал: «Неправду вы говорите; святитель Димитрий не называл двуперстное сложение демонским седением, он только отвечал старообрядцу, который на троеперстном сложении написал: са-та-на. Желая обличить его дерзость, святитель Димитрий говорит ему, что пусть он, если уже настолько дерзок, напишет лучше на своём двуперстном сложении слово: де-мон. Вот подлинные слова Димитрия: “лучше бы им раскольникам написать на своём перстосложении…” Не ясно ли, что святитель Димитрий не сам пишет, а им предлагает написать? Но так как старообрядцы написать такую хулу на двуперстном сложении почли бы страшною дерзостию, то этим самым святитель Димитрий и даёт им знать, в какую великую хулу они впали, написав слово сатана на троеперстном сложении. А вы и доселе не только продолжаете хулить церковное перстосложение, да ещё клевещете на пастырей Церкви, аки бы они двуперстное сложение называли демонским седением…» После этого Дий Тимофеев возразил мне: «Если Никон патриарх книги исправил хорошо, то зачем же его свергли с патриаршего престола?» Я отвечал: «Это Никоново извежение есть самое ясное свидетельство правильности книжного исправления. Когда Никону патриарху не простили и того, что он самовольно оставил престол и за сие самое его осудили, то кольми паче не простили бы ему, если бы он посредством книжного исправления сделал какую-нибудь перемену в вере, напротив, непременно обличили бы такую тяжкую вину и всё, им повреждённое, не преминули бы исправить. Но в такой вине никто Никона обличить не мог, и не только не было о том ни единого слова во всё время суда над Никоном, но и все его действия по исправлению книг собор, осудивший его за самовольное удаление от престола, признал вполне законными и правильными. Это, повторяю, великое и неоспоримое свидетельство беспорочности произведённого Никоном исправления книг. Да Никон патриарх сам собою, своею волею, книг и не исправлял, а действовал по совету с российскими архиереями и по благословению вселенских патриархов, и исправленное предлагал на соборное рассмотрение. И если бы в никоновском исправлении книг и допущена была какая ошибка, то ошибка эта была бы только в наших русских, московских книгах, так как они только и были исправляемы; в Греции же никакого исправления книг не было, посему и зазирать греков в изменении книг старообрядцы никакого основания не имеют. А старообрядцы и греков зазирают. Но когда же Греция от истинной веры отступила? – этого старообрядцы точно указать не могут. Говорят, что по взятии Царя-града греки отступили от веры; но это их мнение опровергают наши старопечатные книги, которые благочестие греков похваляют (Кн. о вере, лист 27), да и самое поставление наших патриархов Иова и Филарета восточными патриархами о благочестии живших по взятии Царя-града греков ясно свидетельствует. А по вашему мудрованию теперь уже вся Церковь пала!» – Дий Тимофеев оставил без ответа все мои замечания и поспешил только возразить на последние слова: «А разве вся Церковь пасть не может?» – спросил он. – Я отвечал: «Воистину не может! О ней Сам Христос обещал соблюсти ю неодоленну адовыми вратами». Дий заметил: «Это Христос сказал не в смысле обещания, что Церковь соблюдёт неодоленну, а в смысле поучения, чтобы мы добровольно не оставили Церковь». Когда же я объяснил, что слова Спасителя: созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей (Мф.16:18), никак нельзя принимать в смысле поучения, а содержится в них ясно выраженное обещание Спасителя соблюсти Церковь свою вовеки невредимою, то Дий позволил себе сказать такую дерзость: «Ну что же! Пусть и обещался Христос соблюсти Церковь неодоленну! Мало ли что обещают, да не всё в исполнение приходит. И француз обещался победить Пруссию, а вместо того сам в плен попался!» Я заметил Дию: «Как же ты всесильного Христа уподобляешь Наполеону, человеку мертвенному!» За эти слова Дия Тимофеева осудили многие из самих беспоповцев. Я же в заключение беседы сказал ему: «На всё, в чём вы обвиняли Церковь, дал я по силе моей ответ; а на то, о чём я вас спрашивал, именно, как вы можете надеяться получить спасение без общения с Церковию и без Таин, никакого ответа вы мне не дали, ничего в своё оправдание не представили и представить, очевидно, не можете».

В Великий четверток, выходя от службы, беспоповцы усоветовали призвать меня на громаду, то есть в их сельское управление, чтобы выслать вон из Климоуц: об этом меня известили близкие мне люди. В пятницу Страстную утром действительно пришёл человек пригласить меня в сборную избу. Я подумал: уже ли они вправду решились в такой великий день составить соборище для изгнания служителей Христовых. Прихожу в громаду. Слава Богу! собрания нет, а только заседают несколько человек, в том числе и сам дворник, по-нашему староста, или сельский голова. Дворник спросил меня: «Ты, отец, зачем сюда приехал?» Я ответил: «По своим потребностям, – желательно было посмотреть в здешних монастырях древности, а также и повидаться со старыми знакомыми». – Дворник сказал: «Вы здесь разврат проповедуете!» – Я отвечал: «Напрасно вы так говорите; никакого разврата мы не проповедуем, а что видим в книгах, вами самими уважаемых, и чем убедились сами в правоте Церкви, о том и говорим желающим слышать». – Дворник продолжал: «Вы здесь хотите церковь строить! Этого мы вам не допустим делать и только узнаем, что вы зачинаете такое дело, выгоним вас отсюда». – Я ответил: «Чтобы здесь построить церковь, это от меня не зависит, а зависит от желания здешних жителей и от воли епископа; я же не имею на то никакого полномочия». – Дворник ещё сказал: «Вы прежде проповедовали здесь безбрачие!» – Я отвечал: «Правду говоришь, господин дворник, – и тогда бы, за эту проповедь безбрачия, вас следовало нас по справедливости выгнать; но тогда вы нас не гнали, а теперь, когда мы проповедуем истину, вы грозите нам изгнанием!» После этого дворник спросил: «А долго ли ты пробудешь здесь?» – Я ответил: «Когда исправлю все свои потребности, тогда и отправлюсь отсюда». – Дворник опять спросил: «Ты, можешь, целый год проживёшь?» – «Года жить не буду, – отвечал я, – а сколько мне потребуется, поживу». Дворник сказал: «Смотрите же, не развращайте наше село, а то мы вас тотчас же выгоним!» – Я ответил: «Если что буду говорить развратно, за это я подлежу суду начальства; но развратного я не говорил ничего и говорить не буду. Если же вы не верите этому, то извольте послушать мою проповедь, и увидите, что я всё говорю от книг». – Дворник сказал: «Я не хочу слушать», – а другие, бывшие тут, старшины из поповцев сказали: «Мы сами читали книги, сами знаем, что в книгах писано!» – Я отвечал: «Это и хорошо, что вы сами читали книги, знаете чтó в них писано: давайте, от знакомых вам книг и поведём беседу». Но от беседы и они уклонились, сказавши: «Мы занимаемся житейскими делами и всего знать не можем, чтобы состязаться в беседе». Я заметил им, что на то имеются у них духовные лица, с которыми я не откажусь и при них поговорить о вере. Так меня с громады и отпустили; просили только, чтобы я долго в Климоуцах не жил.

Первый светлый день Пасхи не только мне, но и новопознавшим Святую Церковь весьма грустно было встретить без церковного священнослужения. К Празднику Пасхи им желательно было присоединиться и приобщиться Святых Таин; а мне тогда вполне припомнилась мрачная моя прежняя без священства жизнь. Я, конечно, мог бы на первый день съездить к службе в православную церковь, но опасался этим ещё больше причинить скорбь новообращающимся к Церкви.

На другой день Пасхи с некоторыми желающими я отправился в горы, в монастырь, именуемый Сочевицы, построенный в начале XVII столетия; на второй день Пасхи бывает в том монастыре храмовый праздник. Мы приехали, когда там ещё готовились к службе. Я взошёл в святой алтарь и взял посмотреть лежащее на престоле ктиторское Евангелие: оно писано на пергаменте и кругом обложено серебром; в нём я нашёл перед началом Евангелия от Иоанна три изображения Исуса Христа, и на всех трёх благословящие руки изображены именосложно. Я подозвал приехавших с мною и показал им эти изображения. Потом мы рассматривали иконное писание. На западной стене на образе Св. Троицы, благословящие руки изображены именосложно, также у левого крылоса, у окна на иконе Спасителя и снаружи церкви: на северной стене, на образе сотворения мира, и ещё на иконе святителя Панкратия, – на всех сих иконах благословящие руки изображены с именословным сложением; но есть в этой церкви довольно изображений благословящей руки и с двуперстным сложением. Я удивлялся, почему в Сучавской церкви, где лежат мощи великомученика Иоанна, созданной в начале шестнадцатого века, в стенном писании нашлась одна только благословящая рука с двуперстным сложением, большая же часть изображены именосложно, а у некоторых больший перст изображён пригнутым к второму составу двух малых; здесь же, в Сочевицах, в храме семнадцатого века, много изображений с двуперстным сложением благословящей руки, и так, что три перста, большой и два малых, соединены вкупе. Я подумал, не по той ли это причине, что здешняя стенная живопись, по характеру своему близко подходящая к московской, писана может быть московскими мастерами. Эту догадку мою и подтвердил один иеромонах, который сказал мне, что церковь расписана действительно московскими мастерами; но точных справок, по случаю монастырского праздника, я навести не мог.

Во вторник по Пасхе я ходил в Белую Криницу; сопутствовали мне – отец Пётр, приехавший со мною прусак и ещё двое из климоуцких. Когда вошли мы на монастырский двор, один из иноков (Иоасаф) увидал нас в окно, вышел к нам и пригласил войти к нему в келью. Я спросил о Кирилле, дома ли он. Иоасаф ответил: «В монастыре его нет, – он ушёл в женский монастырь обедать; когда воротится, мы ему скажем о вас». Я просил не беспокоить его, потому что нужды до него не имею. Между тем к Иоасафу стали приходить в келью один за другим белокриницкие старцы, – набралось человек пять. Один старый инок-схимник стал меня спрашивать об отце Онуфрии и его товарищах, как они живут, и стал тужить, что ушли от них в Церковь. Я ответил: «Вы о них жалеете, а они жалеют о вас, что вы не вникнете в Писание, чтобы рассмотреть истину». Старик спросил: «А как ты, батюшка, думаешь о нас – неужто мы не спасёмся? ведь мы не беспоповцы, – у нас все Тайны совершаются, как и у вас». Я ответил: «Вечной, от Христа установленной иерархии, которой от Бога дана власть совершать Таинства, вы не имеете и от неё отделяетесь: посему и спасение ваше сумнительно». Старец, обратившись к своим, сказал: «Я, отцы, на это не знаю, что ответить; отвечайте вы». При этих словах в келью вошёл инок Корнилий, большой приверженец и почитатель покойного Павла Белокриницкого, принёс Павлову статью о четырёх церквах и начал показывать нарисованные там изображения руки с двуперстным сложением: «Вот видите, – говорит, – как благословляли в древности, – вот сколько собрано таких изображений! что вы против этого скажете?» – Я сказал: «Не спорю, – этот писатель собрал изображения рук с древних икон; но только собрал односторонне: где есть двуперстное сложение руки, те изображения он брал, а где на древних иконах изображено сложение именословное, тех изображений он не брал; на древних же иконах встречаются те и другие изображения. Я был во Пскове: там в соборе, на древней иконе Живоначальной Троицы, у одного ангела сложение руки походит на двуперстное, а у другого чисто именословное; также и в киевских памятниках, да и здесь в Сочаве встречается на древних иконах то и другое перстосложение. А Павел, составитель этой книжицы, одно изображение брал как угодное ему, а другое оставлял как неугодное, чего не следовало делать». Корнилий ответил: «В этом Павел не виноват: он брал из Поморских ответов. Если кто виноват, так виноват Андрей Денисов». Я сказал: «Денисов виноват; но нельзя и Павла извинять, потому что он многие памятники древности сам видел и мог знать, что Денисов приводил их односторонне, недобросовестно. Он же не только Денисова в том не обличил, но и других выписками из Денисова старался уверить».

Когда мы это говорили, пришёл от Кирилла посланный звать меня к нему в келью и всем инокам передал приказание идти туда же. Кроме того, Кирилл пригласил белокриницкого дворника и остальных белокриницких иноков. Сам он был одет в рясу, в красной камилавке и с панагией. Я вошёл и, помолившись, сказал: «Христос воскресе!» Кирилл ответил: «Воистину воскресе!» и пригласил меня сесть. Потом говорит: «Вы просили видеть меня, – что вам нужно?» Я отвечал: «Видеть вас я не просил; я пришёл посмотреть ваш монастырь и просил только, чтобы вы дали позволение посмотреть, а вам доложили, вероятно, что я прошу видеть вас. Однако я не отказываюсь от свидания с вами и от беседы».

Кирилл сказал: «Вы изменили своё убеждение, оставили беспоповщину, – это хорошо вы сделали: без Таин и священства спастись невозможно; но только не туда вы попали».

Я ответил: «В Церкви, к которой присоединился я, исповедание Православной веры не повреждено ни в чём, иерархия преемственная от апостолов существует непрерывно, также и все семь Таин сохраняются без прекращения, непресекаемо: посему я уверен, что не ошибся, присоединился к Церкви истинно Православной».

Кирилл сказал: «Так-то так, да ереси есть у них».

Я спросил: «Какие же есть ереси в Церкви греко-российской, скажите мне».

Кирилл: «Тремя перстами молятся, благословляют вот так» (при этом сложил персты именословно).

Я отвечал: «Троеперстие и прежде Никона патриарха существовало в Церкви греческой и киевской; но русские патриархи из-за него от Греции и от Киева не отделились и того, чтобы тремя первыми перстами образовать Святую Троицу, никогда ересию не называли. А именосложного благословения памятников множество, не только в Греции и России, но и у вас здесь, в Буковине, например, в Сочавской церкви, где почивает святой великомученик Иоанн, и в монастыре Сочевицах».

Кирилл: «Это здесь подделано».

Я ответил: «Если бы здесь хотели подделать древние изображения благословящей руки, то уже, конечно, подделали бы все. Почему же в Сочаве не поправлена рука на образе Николы Чудотворца? А в Сочевицах и сколько есть изображений с двуперстным сложением руки! Это доказывает, что как те, так и другие изображения не подделаны. Да и самое письмо показывает, что все эти изображения неповреждённые памятники древности».

Кирилл сказал: «Они (православные) почитают двучастный крест».

Я спросил: «А вы разве не почитаете четырёхконечного креста?»

Кирилл: «И мы почитаем двучастный крест, имеем его на ризах, на поручах; но не покланяемся ему и на церкву его не ставим. А они и на церкву двучастный крест поставляют!»

Я ещё спросил: «А что важнее, на церковь поставлять четырёхконечный крест или полагать его в алтаре, на святом престоле?»

Кирилл: «Каждому ведомо, что в алтаре, на престоле полагать важнее».

Я сказал: «Почему же вы Церковь греко-российскую укоряете, что она четырёхконечный крест поставляет на церквах, а себя в том не вините, что сами четырёхконечный крест в алтаре на престол полагаете?»

Кирилл: «Мы крест двучастный на престол не полагаем».

Я спросил: «А на проскомидии жрение Агнца каким крестом совершаете?»

Кирилл: «Вестимо, двучастным».

Я продолжал: «Агнца, по пожрении его крестом четырёхконечным, по-вашему двучастным, с сим крестом выносите на великом выходе, при чём все людие покланяются, возносите на престол и полагаете посреди престола на антиминсе. С боку престола четырёхконечный крест боитесь полагать, думаете, что он недостоин; а на среду престола, на антиминсе полагать его не опасаетесь: это показует ваше неведение о святости креста четырёхконечного».

Кирилл: «Там, на просфоре, есть осмиконечный крест; мы его возносим на престол».

Я отвечал: «Действительно, есть и осьмиконечный, но с ним полагается на средину престола и крест четырёхконечный, который некоторые старообрядцы, не боясь Бога, зовут кумиром. Но при этом нужно вам заметить, что просфора с положенным на ней осмиконечным крестом тогда только возносится на престол, когда воображён на ней крест четырёхконечный, которым совершается действие пожрения: этим яве показуется, что хлеб с образом креста четырёхконечного возносится на престол. И потом, по благословении Святых Даров, когда раздробляется Святый Агнец, вместе с ним раздробляется и осмиконечный крест, на хлебе изображённый, а четыре части раздробленного Агнца располагаются на дискосе образом креста четырёхконечного. Вот видите, крест четырёхконечный находится на престоле и без соединения с крестом осмиконечным».

Кирилл сказал: «Мы осмиконечный крест не освящаем, а двучастный освящаем, осеняем его рукою, как то на ризах, на поручах, а потом у же и целуем».

Я отвечал: «На благословенных хлебах вы полагаете крест осмиконечный, и когда осеняете благословением хлебы, то вместе осеняете и изображённый на них осмиконечный крест; равным образом, когда благословляете Агнца, то осеняете и изображённый на нём осмиконечный крест. Но скажите мне, что вы тогда освящаете, хлеб или осмиконечный крест?»

Кирилл: «Не крест, а хлеб».

Я сказал: «Подобным образом, когда священник ограждает благословением ризы и поручи, не крест четырёхконечный освящает при этом, а естество риз».

Зная достоверно, что все почти старообрядцы, как беспоповцы, так и поповцы, только любят толковать о святости креста осмиконечного, а в действительности и осмиконечному кресту истинного поклонения не воздают, я нарочно перевёл речь на вопрос о поклонении святому кресту.

«Вы говорите, что нужно почитать один только осмиконечный крест; но скажите мне, сами вы кресту осмиконечному поклоняетесь ли?»

Кирилл отвечал: «Поклоняется, – как же кресту осмиконечному не покланяться!»

Я сказал: «Вы, кажется, не совсем поняли, о чём я спрашиваю: я спрашиваю о поклонении собственно кресту осмиконечному, хотя бы на нём и не было изображения Христова распятия. Такому кресту вы покланяетесь ли?»

Кирилл: «Простому кресту, на котором нет воображения Христова, мы не покланяемся, – чему тут покланяться!»

Я сказал: «Значит, по вашим словам, крест Христов без изображения Христа распятого, ничем не отличается от четырёхугольной, или круглой доски, пока на ней не написана икона Христа Спасителя: как на этой доске нечему поклониться, так и на кресте Христовом! Мы же покланяемся кресту Христову – и имеющему изображение Христа распятого, и не имеющему».

Кирилл спросил: «А где о том написано, чтобы и такому кресту, без воображения Христова, покланяться?»

Я ответил: «Множество есть о том наставлений и свидетельств; по краткости укажу вам только некоторые места, где о том писано: в Евангелии толковом учительном на Воздвижение креста: “Хваляй бо крест, распятаго на нем почитает и покланяется”; о том пишет и Иоанн Дамаскин в слове о поклонении иконам, так же Иосиф Волоколамский в Просветителе, и в Кормчей, в сказании о семи Вселенских соборах, о том писано: “тако честному кресту покланяемся, на немже животворивое распростерто бысть Тело Господне…” Ниже: “еще же и образу креста, имже беси отгоними бывают”; да и в песни церковной поём: “Кресту Твоему покланяемся, Владыко!” Вы же, крест осмиконечный Христовым нарицаете, а покланяться ему не хотите, да ещё и Церковь понапрасну обвиняете, что акибы она осмиконечный крест не почитает. Церковь почитает и осмиконечный крест, и четырёхконечный; а вы не покланяетесь ни тому ни другому».

Кирилл сказал: «Так, правда: есть писано, что кресту надо покланяться; но у нас нет такого обычая».

Я заметил: «Ваш обычай не поклоняться кресту есть обычай крестоборный».

Кирилл ещё сказал: «Есть место, где кресту можно и поклониться».

Я отвечал: «Нигде того не писано, чтобы по месту покланяться кресту, чтобы место прославляло крест и даровало ему честь поклонения. Он прославлен страстию Христовою, и на всякому месте поклоняться ему должно, как писано в том же учительном Евангелии на Воздвижение Креста: “Иде же бо начертан бывает крест, благословляет и освящает, просвещает и вся спасенная дает”».

Тогда Корнилий, который со мною говорил прежде в келье Иосафа, с ревностию выступил в защиту своего митрополита: «По-твоему, – сказал он, – уже стало быть так, что где и в неприличном месте крест воображён, везде ему надо поклоняться!» – И наговорил много такого, что и повторять неприлично.

Я ответил ему: «Напрасно вы так поняли, что будто я велю писать Крест Христов в неприличных Его святыне местах: повелено изображать его на месте, приличном его святыне и покланяться ему; а ежели по какому-либо случаю крест будет воображён на месте, неприличном его святыне, то повелевают правила его заглаждать, дабы там его святыне не приносилось бесчестия (Шестого Всел. соб. Пр. 73). Я же только привёл из книги свидетельство против слов вашего митрополита, что будто кресту не везде покланяться можно, а есть для того какое-то особое место, чего нигде не писано».

Тогда некоторые белокриницкие старцы вступились за меня. Они тоже заметили: «Напрасно говорит Корнилий, что кресту покланяться нельзя; это неправда; надо кланяться». Дворник сметил, что старцы выдают не Корнилия, а самого Кирилла, – закричал на них: «Вам нужно молчать да слушать, или вон идти; а будете говорить, так вам достанется». Пришедший со мною климоуцкий Иван Фёдоров заметил дворнику: «Ужели здесь такое место, что при разговоре нельзя вашим старцам сказать правду, и за это грозит им какая-то беда?» Тут Кирилл, обратясь к своим старцам, сказал про меня: «Он только нас препирает, зная, что мы не имеем обычая покланяться кресту; а они и сами не кланяются, у них у самих такого обычая нет».

Я ответил: «Напрасно вы так говорите, что будто бы и мы кресту не покланяемся, и будто бы я только препирая вас говорю, что кресту покланяться надлежит. Ещё будучи беспоповцем, живя в Пруссии, против этого обычая старообрядцев не поклоняться кресту, я собрал из книг выписки, в обличение им, и эти свои выписки напечатал при книжке “Царский путь”, чтó и служит ясным обо мне свидетельством, что я поклонник креста Христова. Да и все у нас кресту Христову покланяются».

Кирилл сказал: «Укажите хоть один пример, где у вас поклоняются кресту».

Я отвечал: «У нас и в кельях всегда поклоняются кресту Христову (имеют его изображения резные), а соборне, в церкви, покланяются кресту в праздник честного Воздвижения: поставляют среди церкви икону Воздвижения, где, как вы знаете, крест святой написан без воображения Христа распятого, и поют: Величаем тя живодавче Христе и чтим крест твой святый, имже нас спасл еси от работы вражия. И за тем поклон до земли».

Кирилл сказал: «Да на иконе есть лица, – это им поклоняются, а не кресту!»

Я отвечал: «Напрасно вы так понимаете. Правда, на иконе изображены лица, предстоящие и держащие крест; но празднуют и величание поют и покланяются кресту, а не предстоящим».

Поговоривши так, мы попрощались. Кирилл вышел в сени и проводил меня до лестницы. Я выпросил дозволение посмотреть церковь. Выходя из церкви, я заметил на паперти прислонённый к стене крест, снятый с колокольни для исправления. Указавши одному из иноков – Николаю, я спросил его: «Чей это крест?» – Он ответил: «Христов». «То есть, победное оружие, имже нас спасл есть Христос?» – Он ответил: «Да, так». – «Крестом Христовым и победным оружием, – говорю, – вы его зовёте, а кланяться ему не хотите!» – Он ответил: «Можно и поклониться по нужде». – Я заметил: «Вот как! только по нужде поклониться можно победному оружию Христову!» Он заметно пристыдился.

Когда вышли мы из церкви и стали против дверей церковных, опять подошёл Корнилий. Я заговорил о вечности основанной Христом иерархии. Не имея чем защитить у беглопоповцев прекращения иерархии, Корнилий с горячностию сказал: «Это, о непрерывности иерархии, не вам единоверцам говорить, а вот кому, – Черновицкому епископу». Под черновицким епископом он разумел вообще православных епископов, получивших непрерывно от апостолов идущую хиротонию, а единоверцев хотел от единства церковноиерархического отделить. Я ответил ему: «Говорить о вечности и непрерывности церковной иерархии прилично Черновицкому епископу и всем вообще епископам православным, но также прилично и нам – единоверцам, ибо мы их духовные дети». Корнилий не знал, что сказать, сложил три перста и спрашивает: «Значит вы заодно с этим?» – Я ответил: «Да, заодно». – «А когда вы такие, – закричал Корнилий, – так зачем же вы пришли к нам? Вон отсюда, вон!» Я ответил ему: «Напрасно вы нас гоните, – мы и так уже уходим». Я попрощался со старцами, а Корнилий с жестокостию повторял нам вслед: идите, идите!..

На светлой же неделе случилось некоторым из климоуцких, новообращающихся к Церкви, иметь с поповцами беседу о вере. Они убеждали новообращающихся не присоединяться к Церкви, а принять австрийское священство. Те отвечали, что к поповцам не пойдут, потому что у них было, вопреки Христову о Церкви обетованию, прекращение епископства. Поповцы в оправдание себе сказали, что если у них на время прекращалась иерархия, не было епископства, то в этом виноваты не они, а виноват в том Никон, ибо он воздвиг мучение и истребил епископов. Тогда один из новообращающихся спросил поповцев: «Вы как рассуждаете о антихристе? признаёте ли, что он будет человек чувственный, будет царствовать и гнать Церковь Божию, а не духовно явится, как утверждают беспоповцы?» – Они ответили: «Антихрист будет чувственный человек, царь будет и станет мучить и гнать верующих во Христа». – Новообращающийся ещё спросил: «До тех пор, когда придёт антихрист, ваши епископы будут существовать или не будут?» – Поповцы сказали: «Будут». Он ещё спросил: «А когда придёт антихрист, – что он, истребит ваших епископов или не истребит?» – Поповцы ответили: «Нет, не истребит: они пребудут до второго Христова пришествия». Тогда новообращающийся сказал поповцам: «Ваши архиереи начало своё получили в Белой Кринице назад тому двадцать пять лет, и вы утверждаете о них, что антихрист истребить их не может и что пребудут они до второго Христова пришествия на землю; а как же вы утверждаете, что тех архиереев, которые приняли начало от Христа и по Его обещанию должны существовать в Его Церкви, дóндеже паки приидет, что их будто бы Никон смог истребить? это вы говорите противно Евангелию и ваше священство проповедуете быть твёрже основанного Христом!» Когда мне передали эту беседу, я порадовался, что есть уже между новообращающимися готовые дать ответ вопрошающим. А и говорил с поповцами человек не особенно начитанный.

В среду на Пасхе ездил я в Черновцы послушать праздничную службу и повидаться с протоиереем Николаем. На вопрос мой, не имеет ли ответа из Вены от епископа по делу климоуцких старообрядцев, он сказал, что епископ ответил ему в таком смысле: здесь, в Австрии, правительство с нами не единоверное, и о всяком деле необходимо предложить сначала правительству; потому и дело о присоединении старообрядцев нужно начинать официально, чтобы всё мирно было…

5 апреля, в понедельник по Фоминой неделе, я отправился в Яссы повидаться с бывшим беспоповским иноком Иоасафом, который печатал в Яссах книжки и большие листы против сочинений Константина Голубова о браке. На пути к железной дороге я встретился с ясским поповщинским уставщиком Агафоном: вместе с ним и отправился. Вечером в тот же день мы приехали в Яссы: у Агафона я ночевал. Он живёт около самой церкви (теперь старообрядцы в Яссах начинают строить новую, летнюю церковь). Утром я вышел походить по городу и встретился со старообрядцами рабочими людьми, родом из России. Разговорившись, я спросил их, не скучают ли о России. Они ответили чистосердечно: «О, батюшка, как не скучать! Никак не можем здесь привыкнуть: в России всё милее». В то же утро я отправился к Иоасафу: он живёт верстах в пяти от города, в садах. Принял меня очень радушно, бросил всю работу. При разговорах я спросил его о религиозных его убеждениях. Он объяснил, что противу браков уже не ратует, убедился и в том, что Церковь должна существовать непрерывно до скончания века во всей полноте чинов иерархии как основана Христом, но только не знает, где она находится. Я сказал ему, что он стал теперь на нашу дорогу, по которой шли мы к Церкви. Он с этим замечанием согласился. Рассказывал мне Иоасаф, как был он в Москве у федосеевцев, и по случаю его приезда происходило у них соборное рассуждение о монашестве, должно ли существовать оно в настоящее горько-плачевное время, когда все должны жить по-монашески, т. е. безбрачно. Решили, что по рассыпании руки людей освящённых, за неимением священства, монашеству быть не подобает; «да нам и нужды нет в монашестве, – говорили федосеевцы, – у нас все монахи». После такого решения велели ему Иоасафу снять иночество и говорили, что если не послушает, пусть в Москву и не является. Иоасаф снял иночество; а другие федосеевские монахи стали плакать. Видя их слёзы, федосеевцы смиловались и постановили – дожить им, не снимая иночества, а впредь уже в иноки никого не постригать. Начальником этого федосеевского собора был Егор Гаврилов. «Как же ты признаёшь теперь это соборное постановление федосеевцев?» – спросил я Иоасафа. Он ответил: «Это протестантство, – протестанты восстали так против монашества».

По случаю болезни я пробыл у Иоасафа два дня. Потом попросил его проводить меня в Яссы и походить со мною по церквам, ибо мне одному было бы это затруднительно по незнанию молдавского языка. Он с удовольствием исполнил мою просьбу. В Яссах было тогда торжество, – табельный день: молебствие в соборе совершал сам митрополит и с ним два епископа. Перед молебном я подошёл благословиться к епископу Иосифу: он чрез переводчика спросил меня, откуда, и потом – не знаю ли проживающего в Москве греческого митрополита Кирилла. После молебна ходили поклониться мощам преподобной Праскевы, потом зашли к епископу Иосифу, по его приглашению: он послал со мною книжечку греческому митрополиту Кириллу. Походивши по Яссам, пошли мы к гостеприимцу моему Агафону, который и приглашал меня зайти; но ему, видно, сделали выговор, зачем принимал меня, так что он от вторичного свидания со мною уклонился: жена его сказала, что мужа нет дома, а без него она принять меня не может. Я взял оставленную у Агафона сумочку и сел разговаривать с Иоасафом около того места, где старообрядцы строили церковь: в Яссах мне нужно было пробыть за полночь, потому что поезд оттуда уходит в третьем часу утра. Увидел нас дьякон старообрядческий Иоанн и пригласил к себе: у него мы и просидели до полуночи, беседуя о разных предметах. Между прочим был разговор об аллилуии – двоить справедливее или троить. При этом разговоре был ясский купец Василий Васильев Фомин. Я говорил: «Мы веруем в три божественные Лица и во Едино Божество: посему и правильнее говорить аллилуия трижды, в честь трёх Божественных Ипостасей, и единожды слава Тебе Боже, в честь Единого Божества». Они утверждались, защищая сугубое аллилуия, на свидетельстве списателя Евфросинова жития. В ответ им я сказал: «Что можно в честь трёх Божественных Ипостасей говорить дважды аллилуия и втретие слава Тебе Боже, этого я не отвергаю; но того списателя жития Евфросинова свидетельство принять невозможно, потому что он писал противно учению православной веры: он толковал, что аллилуия значит воскресе, и сугубо говорить аллилуия значит исповедовать, что будто Христос воскрес в двух естествах, в Божестве и человечестве, и ещё воскресение в двух естествах он приписывает и Отцу, и Святому Духу. Можно ли принять такое списание, исполненное еретических мыслей?» Поповцы сказали: «Неужто же можно о святом Евфросине сомневаться?» Я ответил: «Не Евфросина преподобного Церковь отметает, а оного неправославного списателя, который внёс в житие его еретические мнения». Зашла речь и о кресте четырёхконечном. Я спросил диакона: «Как ты мыслишь, свят ли четырёхконечный крест и подаёт ли освящение?» Он ответил: «Четырёхконечный крест свят, но освящения не подаёт». Я заметил: «Если так, то зачем же мы, для освящения себя, сим крестом знаменаемся?» Старообрядцы отвечали: «Мы освящаем себя не крестом, а молитвою; она подаёт освящение, а крест четырёхконечных не подаёт». Я сказал: «Если в крестном знамении крест не подаёт святыни, а подаёт одна только молитва, то зачем же и знаменоваться крестом? – достаточно одной молитвы». Они в доказательство того, что крест четырёхконечный не подаёт освящения, хотели прочесть что-то из окружного послания. Диакон взял тетрадку послания и стал читать: «Идеже бо начертан бывает крест, благословляет и освящает, просвещает и вся спасенная подает». Тут я спросил его: «На кого же вы прочитали это? не сами ли на себя?» Иоасаф, улыбаясь прибавил: «Экие вы, зачем вы это читали?» После этого Фомин ушёл, и сейчас же явился ясский старообрядческий священник. Я рассказал ему нашу о кресте беседу, желая испытать, как сам он думает, подаёт ли четырёхконечный крест освящение или не подаёт. Он сказал: «Если бы крест четырёхконечный не подавал освящения, то зачем бы я стал и ограждать им? Я верую, что крест четырёхконечный свят и подаёт святыню». Тогда я спросил его, верует ли он, что крест четырёхконечный есть животворящий крест и Христов. Он ответил: «Четырёхконечный крест не есть животворящий и не Христов; Христов крест и животворящий есть токмо крест осмиконечный». Я заметил ему: «Если четырёхконечный крест не есть животворящий, то почему же вы употребляете его в таинствах в оживотворение души от смерти греховной? и ежели крест сей не есть Христов, то откуда же получает он силу освящения, ибо и сам ты признал его подающим святыню?» – Вот каковы понятия о кресте четырёхконечном даже тех старообрядцев, которые держатся окружного послания, даже их священников: они при совершении крещения, ограждая воду четырёхконечным крестом, молятся ко Христу: да сокрушатся под воображением креста твоего вся сопротивныя силы, и в молитвах именуют его Христовым, и в то же время признать его Христовым и животворящим не хотят!

Из Ясс проехал я в Черновцы, где зашёл проститься к протоиерею Николаю, и оттуда возвратился в Климоуцы. Выйдя со станции железной дороги, за неимением подводы, я пошёл в Климоуцы пешком: идти было нетрудно, со мною была только небольшая сумочка, и воксал от Климоуц недалеко, каких-нибудь вёрст семь. С воксала по той же дороге шла толпа женщин белокриницких: они провожали своих на работы и возвращались домой. Я поздоровался с ними, говорю: «Мир дорогой!», они ответили: «Спаси Христос!» Одна старушка спросила меня: «Что, батюшка, как там у вас живёт отец Онуфрий?» Я ответил: «Слава Богу!» – «Как нам его жаль», – прибавила она. Я спросил: «А почему вас жаль его?» – «Потому, – говорит, – что человек-то он был хороший, жил хорошо!» Я ответил: «Он всё так же хорошо живёт и у нас, жизни своей не переменил». Старушка продолжала: «Мы, батюшка, надивиться не можем, что это сделалось такое, столько от нас переходит в Церкву хороших людей! Да не только от нас, и от беспоповцев-то сведущие люди идут все в Церкву!» Я ответил: «В старообрядчестве стоять-то не на чем, и все старые книги, на которых хотят утвердиться старообрядцы, гласят не в их пользу, а в пользу Церкви. А вы-то, бабушка, не сомневаетесь в своём положении?» Она ответила: «О, батюшка, как сомневаемся, так смутился весь народ, что не знаем, что и поделать, где и голову подклонить с надеждой спастися!» Вскоре дорога пошла надвое – одна в Климоуцы, другая в Белую Криницу, и мы расстались. Из приведённых слов старушки приметил я, что и в Белой Кринице у поповцев происходит немалое религиозное колебание.

12 апреля я вторично ходил в Белу-Криницу, в женский монастырь, повидаться со сродниками отца Филарета. Когда шли из монастыря по улице, то мои спутники сказали мне: вот на этом углу Акинф хочет строить противоокружническую церковь, независимую от Кирилла. Говорим мы это, а и сам Акинф выходит со двора от какого-то родственника. Поздоровались. Мне захотелось вызвать его на разговор о церкви, которую он задумал построить, и я похвалил выбранное для неё место: вот, говорю, какое хорошее место лежит пустое! Акинф с удовольствием отозвался: «Это церковь!» – «Какая, – говорю, – церковь! пустое место». Акинф ответил: «Тут будет церковь, – мне и денег тысячу рублей прислали на постройку; я тебя прошу в Москве сказать Крючкову и Давыду Антипычу, что Акинф церкву уже строит». Я заметил: «Вы хотите строить церковь; а может быть вам не позволят строить?» Акинф ответил: «Здесь правительство не возбранит». Я сказал: «Правительство не возбранит, да митрополит ваш может возбранить в своей епархии строить церкви». Акинф возразил: «А тебе беспоповцы могут возбранить в Климоуцах строить церковь?» Я ответил: «Я не беспоповец, не принадлежу к их епархии, – и какая у них епархия? Как же могут они возбранить построение не беспоповской церкви!» Акинф сказал: «Ты был беспоповец». Я ответил: «Был беспоповец, а теперь не беспоповец, теперь церковный». – «И я был с Кириллом, – сказал на это Акинф, – а теперь не с Кириллом, и ему теперь нет до меня никакого дела». Я заметил ему: «Оставить беспоповцев имел я правильную причину: у них нет ни священства, ни Таин, а перешёл я к Церкви, имеющей законное священство и все богоустановленные Тайны. Ты же какую нашёл причину оставить своего митрополита, по-прежнему пребывая поповцем? Вы, поповцы, от своего митрополита зависите, он ваш корень, он может связать вас и проклятию предать». Эти слова мои сильно затронули Акинфа, – он стал кричать: «Кто свяжет? Кирилл? Да какой он митрополит! он взяточник! кто больше денег даст, того сторону и держит: неокружники денег привезут, так он с неокружниками; а дадут больше денег окружники, так он идёт на сторону окружников! Скажи пожалуйста, хорошо ли так? сделает ли так добрый человек, чтобы на деньги веру менять?» Тут он прибавил и ещё ругательства, так что я начал унимать его, чтобы не ругал старика.

Это была уже вторая встреча моя с Акинфом: первый раз я встретился с ним и познакомился, когда ехал с климоуцкими в Черновцы на шестой неделе поста. Он и тогда бранил митрополию белокриницкую и её заводчиков, а похвалял беспоповство. Весь пост он молился особо от митрополии, без священника в своём дому, и так как во многом не знал, как без священника отправлять службу, то спрашивал совета у климоуцких беспоповцев, – они его и научали петь службу по-беспоповски. К Празднику же Пасхи Акинф привёз из Молдавии священника, – своего брата Тимофея. Тимофей был запрещён, но его разрешил формосский поп, который тоже был запрещён, но, в свою очередь, разрешение получил от простеца Прокопа Лаврентьева. Вот каково самоволие поповцев! В Пасху Тимофей в разделении от своего митрополита совершал у Акинфа службу. Прихожан, говорят, было немного.

13 апреля я совсем простился с климоуцкими и отправился в обратный путь. Они весьма сожалели, что остались не присоединёнными к Церкви. Прошение о присоединении, на имя епископа Евгения, у них было уже приготовлено и подписано; по моём отъезде они послали его в Вену к епископу; но когда последует их присоединение к Святой Церкви, остаётся неизвестным…

Из Черновиц мы выехали 14 апреля. Мне захотелось побывать во Львове, посмотреть там православные церкви. В Черновцах православные церкви зовут волохскими: мы поэтому и во Львове стали спрашивать, где волохская церковь. Но там волохскими зовутся униатские церкви, – нам и указали униатскую, вместо православной, которые называются там греческими. Вошли мы, и видим алтарь и царские двери, всё как в православной церкви; вышел из алтаря священник в нашем облачении, но бритый, и ставши на правой стороне от алтаря, начал совершать службу: тогда я понял, что это церковь униатская. Я подошёл к левому клиросу и спросил дьячка, не униатская ли это церковь. Они ответил: «Да, униатская». Я спросил ещё, поминают ли они восточных патриархов. Он ответил: «Не поминаем». «Однако же, – говорю я, – обрядность у вас восточных патриархов». Он отвечал: «Обрядность мы содержим патриархов восточных, а самих патриархов почему-то зовём схизматиками». Я сказал ему, что в России много униатов присоединилось к Православию. Он ответил: «Нам здесь нельзя; у нас и то, что осталось православного, хотели отобрать, и мы благодарим Бога, что не отобрали!» «А что это священник делает?» – спросил я. Он ответил: «Литургию шёпотишком служит». Я заметил, что у нас литургию «шёпотишком» не совершают, а он согласился, что не следует. Отыскали мы потом и православную церковь, очень небольшую; священник сказал, что и прихожан весьма немного. Церковь существует более для войска, в котором есть довольно православных. И жалко мне стало, что знаменитый православный город Львов так оскудел православными.

В Варшаве, куда мы приехали 16 апреля, я опять ходил к преосвященнейшему Иоанникию принять благословение. Он пригласил меня остаться и пробыть у него торжественный день 17 апреля и воскресный 18 числа. Много я пользовался его назидательными беседами; спрашивал и о прусских старообрядцах, в каком положении их дело. Преосвященнейший сообщил мне, что просьба их о наделении землёю уважена, и они приезжали смотреть землю, но, к сожалению, нашли её неудобною для поселения, – всё песок, ни воды, ни лесу нет поблизости. Я ходил потом к живущим в Варшаве прусским выходцам спросить, кто приезжал от Пруссии осматривать землю: мне подумалось, не приходили ли такие, что мало расположены к Церкви, и только отозвались неудобством земли, чтобы прикрыть своё нерасположение к намерению других вступить в Православную Церковь и переселиться из Пруссии. Но мне назвали таких людей, которые вполне расположены к Церкви и которые присоединились уже к Православию. Тогда я поверил, что земля, которая им назначена, должно быть и вправду неудобна для жительства. Я осмелился предложить преосвященнейшему, нельзя ли устроить так, чтобы прусские сначала присмотрели удобное для них место, и затем походатайствовать о дозволении им на том месте поселиться. Владыка был так милостив, что обещал это с удовольствием. Заботясь о своей пастве, он предлагал мне съездить в Сувалкскую губернию к старообрядцам мне знакомым; но я отказался, потому что пора настала рабочая, старообрядцам на беседы собираться будет неудобно, и поездка останется без пользы. Преосвященнейший отпустил меня с миром, даже одарив в благословение разными подарками.

19 апреля я приехал в Вильну и до отъезда машины успел сходить к преосвященному Иосифу, епископу Ковенскому, принять благословение. От него узнал я, что в Страшунах церковное богослужение уже устроено. Утром 20 числа приехал в Псков к отцу Константину Голубову: здесь нашёл моего бывшего спутника иеродиакона Иоанна, возвращавшегося также в Москву. Ходил к преосвященному Павлу принять благословение и благодарить его за внимание к отцу Константину. В Пскове прожил я и 21 число – праздник преполовения Пятидесятницы: в этот праздник бывает в Пскове крестный ход около города с древнею иконою Спасителя. Я ходил посмотреть этот крестный ход и много утешился неутомимым усердием народа, сопровождавшего святую икону. Здесь же в Пскове от отца Константина узнал я о несчастной кончине моего давнишнего приятеля Семёна Афанасьева. Он был весьма начитанный человек, к Церкви ревностный и всегда защищал её твёрдо и основательно против раскольнических нападений. За это псковские федосеевцы питали к нему сильную злобу и делали ему разные угрозы. Семён Афанасьев не обращал внимания на эти угрозы; но беда не миновала его: он найден был убитым.

Приехавши в Петербург 23 апреля, явился я к преосвященнейшему Макарию, архиепископу Литовскому, с отчётом о поездке моей в Литву и сподобился многих его пастырских назиданий. В воскресный день случилось мне в Петербурге и побеседовать со старообрядцами. Прихожу я к своему знакомцу Максиму Ерофеичу, у которого в квартире старообрядцы обыкновенно собирались со мною беседовать, и нахожу нескольких дожидавшихся меня. Тогда они разговаривали о пишемом в некоторых православных церквах изображении треугольника в образе Святой Троицы. Старообрядцы говорили, что это изображение в Кирилловой книге нарицается ересию. Я отвечал им: «Несправедливо говорите, что будто в Кирилловой книге треугольник нарицается ересию; в Кирилловой книге в словах Максима Грека именуется ересию не изображение треугольника, а латинское этого изображения толкование в пользу учения об исхождении Святого Духа и от Сына. Отсюда скорее можно то заключить, что изображение треугольника, в применении к догмату о Святой Троице, существовало издавна, и Максим Грек неправильное латинское толкование треугольника обличил, а самое изображение его не опорочил. И старообрядцы, ежели хотят быть согласны с Максимом Греком, также не должны изображение сие порочить». Потом беседовали и о других близких старообрядцам предметах. По окончании беседы один из слушателей подошёл ко мне с такими словами: «Я, отче, лет десять не ходил в церковь, а теперь уверился в правоте её и хочу ходить: благослови меня!» Я сказал ему несколько слов в назидание и благословил его.

27 апреля, по милости Божией, благополучно возвратились мы в царствующий град Москву.