Приступая к печатанию творений св. Никифора, патриарха Константинопольского, редакция считает необходимым предпослать им житие св. отца, написанное учеником его Игнатием. – В известном словаре Свиды о последнем сказано: «Игнатий, диакон и скевофилакс великой Константинопольской церкви, а потом митрололит Никейский, грамматик, написал жития Тарасия и Никифора, святых и блаженных патриархов, надгробные элегии, письма, ямбы на бунтовщика Фому, известные под названием «Против Фомы», и многое другое».
1. Если-бы, братие, время слез ко призывало к сокрушению сердца и еслибы тяжесть горя не подавляла душевных сил, то, быть может, как бы по ровному пути и по течению несущееся слово, насколько в его силах, хотя и не в меру высоты предмета, удовлетворило бы своему стремлению. Теперь же оно, неотвратимо угнетаемое такими страданиями, как бы оцепенев для того, чтобы направить язык к радостному прославлению, предпочитает плачевную речь и, отказавшись от присоединения похвал, делается все полно уныния. И ктоже, о возлюбленный, преграждает его (слово)? Что за причина порождает уныние, волнует ум и погружает его во мрак? Богоносного отца, друже, отшествие и лишение, – пресветлого светоносца церковного погашение, – вестника единого только служения Богу утрата, – велегласной трубы, пробуждавшей к истинной вере, молчание, – многоценной сокровищницы неземного учения сокрытие, – уст, быстрых в уловлении пустого и ветряного неверия, закрытие, – по истине самой победе соименный1, хотя, как человек, и был побежден смертию. Вот что делает язык неспособным к славословию, вот что причиняет слову немоту, вот что зовет ум к неуместности плачевной речи. Поэтому я, – еслибы не боязнь обвинения в неблагодарности, ибо сын решился бы молчать об отшедшем отце и презреть столь великое чудо, коего никак нельзя покрыть забвением, убедил было себя, окутанного мраком невежества и отгоняемого, как древний тот народ, вихрем греховности, не приступать к горе добродетелей сего мужа и не касаться ничего ему присущего, дабы с своей недостойной попыткой не уподобиться по дерзости зверям и не быть побитым камнями или забросанным копьями. Однако, извиняясь слабостию cвоих сил, но воспламеняемый в сердце внутренним желанием и зная, что творимое по силам угодно Богу, я, насколько возможно, опустился в глубину похвал всеславного отца. И да будет дано мне молитвами вашими к Всемогущему собрать скрытый в нем жемчуг, вынырнуть с неповрежденным умом и доставить всем нам желающим сокровище неподдельное. И я оказался бы несправедливым, еслибы, получив от него повод и содержание речи, не принес бы воздаяния ему из слов.
2. Итак, отринув плач, приступим к слову и деяния богоносного предложим добролюбцам, как некий общегодный образец добродетели. Они будут на пользу и удовольствие всем, кои с любовию стремяться к добру и охраняют догматы неповрежденной веры, потому что оно делает явною крепость истины и попирает силы неправо взирающих на нее. Необходимо обнять и по возможности припомнить2 не только то, насколько преуспел он в нравственности и достославной жизни, но и то, как до крови подвизался он за саму истину. Я хочу и рад иметь слушателями всех питомцев православия и тех, коих Церковь, обнажив свою грудь, т. е. учение избранных, насытила совершенною и духовною пищею для различения добра и зла. Но я удаляю и отгоняю тех, кои, будучи охвачены мерзким учением, мыслят неcогласно с сим отцем, стараясь, без сомнения, тщетно поколебать основание Церкви и, говоря словами пророка, надеясь на лжу (Ис. 30, 12); ибо худо расположенные к нему и умышляющие на него все дурное, они никогда не могут сочувствовать похвалам ему и присоединиться к ним. Ведь мерзость грешникам, как кажется Соломону и истине, благочестие (Сир. 1, 25). Преследуемые сетями слов его, из коих невозможно выпутаться, блуждая в безвыходном лабиринте его обличений, толкаемые своим безпомощным положением, они обратились к злодеяниям и не перестают подобно неразумных псам лаять на святого. Упорная и закоренелая развращенность еретиков, хотя бы и поражалась безчисленными обличениями, всегда остается безстыдной.
3. Итак, повествование о них (деяниях), уклоняясь от тягостного (предмета речи), обращается прямо к тому, чтобы славить ныне прославляемого. Дивиться и повествовать о роде и блеске жизни, об отечестве и богатстве и о всем другом, чего требуют внешние законы3 для похвальных речей, в отношении к тому, кто не желал употреблять на это никакого старания, но украшал себя, как и подобает, только речами о благочестии, – не является, полагаю, приличным и святым делом для тех, кои вознамерились восхвалять добродетель. Не подлежит правилам софистического пустословия тот, кто по делам своим является верным правилом и мерилом добродетелей. Но так как знание славы земного отечества его и благочестия его родителей является путем, ведущим к душевному услаждению, а также делает ярче облик того, о ком речь, как кто-то из лирических писателей сказал где-то, то мы из очерка рода сего мужа, из предначертаний материала его жизни представим вам целый образ человека, небесный и духовный.
4. Первенствующий и царствующий град градов явил его от истинно благочестивых родителей, как бы некую животворную искру, ибо с самых пелен он стал озарять мир и умел гасить нечестие едва только занявшегося еретического пламени. Имена его родителей свидетельствуют, что они даны были им в виду особого обстоятельства, ибо с Феодором соединенная для брачного сожития Евдокие произвела славного (εὐδόϰιμον) и богодарованного (ϑεοδώρητον) Никифора и, как небесный отпрыск, возрастила его в древо. Благочестие их было настолько замечательно и славно, что за истину избрали опасности, ссылки и бичевания. Думаю, что как бы предуказанием на будущую судьбу сына и некоторым предъизображением было то, что сын и отец подвергались опасности за одинаковый образ мыслей, хотя и не в одно и тоже время.
5. Случилось, что в то время, когда Константин4 держал бразды царской власти, Феодор исполнял должность нотария и служил в царском секрете5. Украшенный чистым светом правого исповедания и веры, как другой Авраам, он был обвинен чрез донос пред жестоко гнавшим ее (веру), что почитает иконы Христа, Его Пречистой Матери и всех святых. Враг истины, благодаря неожиданности слуха, возмутившись духом, приказал, чтобы тот предстал пред ним и немедленно оправдался в распространившейся относительно его молве. Феодор явился, как на пир, и, не признавая за собой вины, слух признал совершенно истинным. Когда царь узнал истину, а непреклонная твердость мужа, возбудивши его упорство, воспламенила его гнев, он разразился необычайными угрозами и присудил его, как преступника, к бичеванию. Не смирив его поруганием, судья свирепо взглянул на него, отнял у него плащ и чин и присудил к тяжелой ссылке.
6. Спустя потом некоторое время, царь приказал вызвать его из Пимолиссы, – ибо эта крепость была назначена для ссылки, – и возвратить в столицу, надеясь, как кажется, что суровое обращение с ним научило его признавать хорошим то, что считал таковым сам, но нашел его тверже алмаза, выше угроз и запугивания и готовым к другим, если потребуется, более суровым наказаниям. Он безбоязненно шел на это и хотел скорее украситься язвами Христовыми, чем преступить церковные законоположения, позволяющия по обычаю апостольскому и отеческому изображать Христа Бога нашего и поклоняться Ему. Когда святой муж устами исповедал опасение и признал себя принадлежащим к стороне, противной тиранну, то подвигнул его к другим родам пыток, которые перенеся весьма твердо, был он изгнан в Никею Вифинскую, где, проведя благочестиво остаток жизни и дав всем пример твердости в истинной вере, преставился к жизни вечной и покою в чаянии получить награду за труды в то время, когда будет изследоваться все, содеянное нами.
7. Соединенная с ним божественным законом жена, любившая и Бога и мужа, всюду сопровождала своего супруга в опасностях, ссылках, в печалях, оружии правды, по божественному апостолу, десными и шуими (2Кор. 6, 7), т. е. в горе и радости. Подвизаясь вдвоем и поощряя друг друга к добродетели, они были не менее соединены духом, чем их тела. После блаженной кончины сожителя она достаточное время жила с сыном, который именно в это время изучал светские науки и трудился над усвоением каллиграфического искусства. Он взят был на службу писцом в царский тайный приказ, ибо (данное этой должности) название Асекретис (= ὰ Secretis) на латинском языке означает того, кто (служит) при тайнах (в тайном отделении). Она видела также его блистающим светочем, поставленным на свещнице высшего священства и непрестанно испускавшим свет по стезям нашим, и до самой глубокой старости, как следует, пользовалась от него подобающим родителям, после Бога, почтением. Признав непрочность этой жизни подобною ткани из нитей паутины, она вступила на поприще аскетических состязаний и, борясь со врагом, победив его и достойно окончив течение своего призвания, в смерти она облеклась венцом безсмертия, участвуя с девами в брачном празднестве и сохраняя свою лампаду неугасимою елеем добродетельности. О, счастливый сын, получивший столь добрую рекомендацию в благочестии своих родителей! О, счастливые родители, получившие сына, столь преуспевшего в добродетели!
8. Но относительно родителей праведника слово, оказываясь ниже их заслуг, здесь да престанет. Предстоит сказать, как сам он устроял себя на основании добродетели и, говоря словами пророка, восхождения в сердце своем положи (Псал.83:6), хотя слово колеблется при мысли говорить не в меру высоты заслуг, даже еслибы справедливый слушатель и не требовал, чтобы оно было в меру этой высоты. Итак, значительно сокращая и облегчая себе затруднения, я попытаюсь разсмотреть кое-что из содеянного им и по части показать вам целое, как по когтям льва.
9. Царь и двор имели в нем, знаменитом словом, как бы некое божественное украшение и славу, как Филипп – Пэаниейского оратора. Он не был многоречивым декламатором льстивых речей, говорившим приятное в погоне за похвалами. При случаях, звавших говорить, он предлагал слово, не ласкавшее слушателя отборными выражениями, а такое, которое имело в виду невычурно и просто оказать пользу. Когда некоторые в то время из числа управлявших Ромейской империей потерпели крушение относительно правой веры, он, насколько было в его силах, остановил волнение. С горедливым намерением уничтожить издревле, по обычаю апостольскому и отеческому, хранимое непорочною церковью предание, т. е. изображение и почитание священных икон, и как бы боясь взирать на Христа, представленного в телесных чертах, они подобно свиньям все сразу устремились на ея благолепие. Закрасив всякое богомужное изображение претерпевшего плотию немощи наши Христа, истинного Бога нашего, как и телесные изображения всенепорочной Его Матери и от века угодивших Ему святых, задумали они созвать в царствующем городе местное собрание епископов6, истинно сказать, фарисейский синедрион. Беснуясь против Христа, те подверглись вине богоубийства, а эти, взирая помутившимся взглядом на телесное изображение Его, стяжали себе достоинство христоборцев. Черпая оправдания для себя из ничего не говорящих в своей связи текстов Священного Писания, обрезая неразумно изречения из отеческих слов, говоренных против идолов, сокрыв незрелым определением искомое и преложив, как говорит Писание, пределы отцов (Прем.22:28), они запечатлели память о своем безумии.
10. Но когда суд вышней силы, карающий злых, лишил жизни и власти боровшихся с Церковью, особенно тех, которые злоумышляли против честной веры нашей, соименная миру (εἰρήνη) вместе с сыном Константином приняла от Бога, как отеческое наследие, державу царства, – Ирина, женщина сильная духом и любящая Бога, если можно женщиной называть ту, которая благочестивым образом мыслей превосходила и мужчин. Чрез нее Бог подкравшееся тогда к Церкви, как змея, опасное разделение силою Своего человеколюбия привел к единению в правой вере. Решив созвать собрание священных мужей с концов вселенной в столице Вифинии Никее для пресечения заразительной болезни, она при помощи Божией выполнила свое решение. Председательствовал на соборе Тарасий, святейший предстоятель столицы, и присутствовали святейшие представители Адриана из старого Рима, Политиана из Александрии, Феодорита из Антиохии и Илии из Элии7. Соприсутствовать с этими избранными главами (ἐξάρχουσι) был назначен и Никифор помимо многих своих сослуживцев, при чем ему вручено было царское воззвание к священному тому собору; объявляя чрез него всем чистую веру и как бы с возвышенного места провозглашая и объясняя издревле преданное начертание и почитание честных икон, он был сопричислен к священному собранию, не имея еще священного одеяния. Таков подвиг благочестия совершен был блаженным. Это первая неотъемлемая ему награда и венец, гораздо более драгоценные, чем те венки из шерсти, маслины и сельдерея, которыми древние чтили состязующихся.
11. Когда отеческое и богоизбранное собрание, водимое веянием божественного духа, благополучно ввело корабль исповедания в гавань православия и хитон Церкви был снова украшен священными изображениями, а порождение ереси дало мертвый плод, тогда великий Никифор, нося (в своем имени) знамя победы, составил песнь, пронзающую и разящую врагов веры, уча, что Христос не описуем по простому и неосязуемому божеству, но что Он описуем по человечеству, осязуем и сложен, из чего неопровержимо следует возможность изображать Его, если только мы не будем держаться фантастических бредней последователей Манеса. Говоря это и так думая, пребывал он, как сказано, в царском секрете, занимался службою и трудился над делами общественными.
12. Но так как знал он заповедь более таинственную, повелевавшую внимать себе и быть свободным для одного Бога, ибо только так возможно отвлекаться от земного и возноситься к Богу: то он старался укрыться в уединение желанной тишины, умоляя и прибегая ко всяким просьбам, чтобы убедить увлекавших его в круговорот жизни не мешать выполнению его желания. И, конечно, убедил и скоро получил полное удовлетворение своему желанию. С этого времени, презрев докучливые собрания и шум сутолоки, увенчав шерстью пышность своего чина и сказав – прости – всему, что зовет к разслаблению, изнеженности и телесныму сладострастию, переселяется он на один холм против Воспора Фракийского, ничего не неся с собою на новый Кармил, кроме милоти Илии, т. е. нестяжательности, которая по истине созидает первое убежище для добродетели, и приобретение которой дарует безсмертие и любовь к жизни ангельской. Итак, избрав ее в сотоварищи и возлюбив ее более, чем другие любят камни Суфирские и ткани Сирийские, сей великий купец, как сказано, отправился на новый Кармил, который казался непривлекательным, благодаря дикости и пустынности, представлялся непригодным для обработки по отвесности вершины горы, безводным, не орошенным и совершенно негодным, потому что он был лишен даже дождевого орошения, вследствие своей крутизны.
13. И зачем распространяться много о суровости местности и о неудобствах ея расположения, когда желающий лучше всякого описания может сам познакомиться с нею и решить, чем она была и что из нея сделалось? Сбросив с себя, как старое и рваное платье, дикость и запустение, удалив от себя безплодие, чтобы сделаться плодородной, и орошаясь сверху дождем при помощи разселин, проходивших от одних водоемов до других, взаимно сообщавшихся, она превзошла красоту дворца Алкиноя и Ксерксова золотого платана настолько, насколько истина выше мифических выдумок. Освященная храмами мучеников, которые были все разукрашены изображениями их подвигов, она (местность) уподобилась, чтобы сказать словом Писания, раю Божию. Кто не подивится пригодности ея и удобствам для обитания, прежде даже чем сам испытает? Итак, он основал честной сонм священных мужей для непрестанного славословия Бога, с коими и сам непрестанно в ночное и дневное время выстаивая молитвы и службы и наслаждаясь высшей мерой воздержания, занимался чтением божественных книг и науками, не желая и слышать о Сиракузском столе и питаясь яствами, достаточными (только) для поддержания жизни.
14. Так как вспомнил я о науках, то не считаю неприятным отступлением напомнить об усердии к ним и о высоте в них сего мужа. С изучением Священного Писания соединял он занятия и светскими науками для того, чтобы при научении сильнее убеждать, а с другой стороны для того, чтобы изобличать нелепость заблуждений. Как достоинство закона сказывается в понимании справедливого и несправедливого, чтобы каждому из тяжущихся присуждать достойное воздаяние, так и полнота образования требует изучения того и других. Не ставим мы их рядом, нет: служанка не может соперничать с госпожею, ни сын рабыни не может наследовать с сыном свободной, как было сказано Аврааму. Как силен он был в грамматике, ея частях и формах, при помощи коих отличается правильно написанное от неправильного, исправляется греческий язык и определяется размер стихов, – известно тем, кои хоть немного понимают это искусство. Насколько сладкоречивым и медоточивым являл он себя в многозвучной свирели риторов, не трудно видеть: удаляя приторное и лишнее и все то, что походило на софистическую безсодержательность и болтовню, он старался придать приятность и красоту сочинению путем ясности и чистоты.
15. Что касается усвоения математической четверицы, которая получает свой состав из величин непрерывных и из величин раздельных, ибо величины или движутся и образуют предмет астрономии, или неподвижны и дают содержание для геометрии, или существуют, как отношения, и образуют предмет музыки, или безотносительны и создают предмет арифметики: то своим усердием он дошел до того, что изучая их в связи и каждую в отдельности, во всех достиг он совершенства. А музыкальную лиру настраивал не такую, как Пифагор Самосский и обольститель Аристоксен, а напротив – стопятидесятиструнную, и играя на ней, он отгонял всегда от слушателей болезнь, которою некогда страдал Саул, и смягчал свирепого тиранна, пораженного духом зловерия и упорно бесновавшегося против домостроительства Христова, и тем спасал свое стадо от его заразы.
16. Занявшись весьма основательно этими четырьмя служанками истинной науки, он потом перешел легким и верным путем к их госпоже, т. е., к философии и ея умозрениям. Он надлежащим образом изучил: какие (существуют) ея определения, сколько их и каковы их особенности, – что такое подлежащее и что такое сказуемое, и это последнее относится ли ко всему (объему подлежащего), или ни к какой (части его), или к целому и тому подобное, – что должны означать их элементы и суть ли они омонимы одних только геометрических и физических (элементов), – сколько видов суждений и как они превращаются, – каково значение противоречия, – какие бывают предикаты, какие определения и чему соответствует неопределенное по ним, – сколько видов силлогизмов, какие и сколько фигур, – какой силлогизм гипотетический и какой категорический и чем различаются; все-ли можно доказывать чрез сведение к невозможному, а фигуры как и когда могут смешиваться, как делаются заключения и как разлагаются, – как составляется паралогизм, какой паралогизм софистический и как он может быть ложным и в тоже время убедительным, – какой силлогизм состоит из одной посылки, – каким образом силлогизм диалектический, будучи принят, ведет к заключениям вероятным и как их опровергнуть; какую силу имеет силлогизм аподиктический, доказывающий истину (чрез вывод) из низшего (к высшему), – каковы проблемы их, аксиомы и то, что походит на аксиомы, – что принимает материю, смешения и соединения, – какие у физиков первые начала и каким образом они недоказуемы, – что такое покой, сколько видов тождества и различие где, в отношении к чему, как и когда бывает, – непрерывна ли цепь причин и не простирается-ли она в безконечность, – кто двигатель, что такое органическое, что рождающее, что предшествующее и что производное и посредством чего и к чему склоняется, по избранию или по насилию, что такое носитель качеств, по какой нужде они, по учению их, являются, если из ничего не бывает ничего, и каким образом от противного приходят к бытию и существованию и как опять этим противным уничтожаются и разрушаются?
17. Это и подобное сему изследовав по возможности внимательно и с полным усердием и осторожно испытав пользу сего, считал весьма похвальным молчание и выказывал возвышающее к небу смирение, ибо совершенное познание человека состоит в том, чтобы полное постижение благодарно приписывать Богу и сознавать, что нельзя постигнуть сущее, как оно есть в себе. Таким образом силою природных дарований, влечением души и с помощию Божиею усвоив науки, он не менее стремился подняться в божественных добродетелях, ибо не думал, что совершенство в тех (науках) будет препятствием для него в стремлении к добродетели. Пользуясь тем и другим путем и порядком, он старается успеть в обоих и достиг совершенства в каждом.
18. Посредством умеренности и воздержания сделав сожительницею своею целомудрие, поборающее природу, смиряя гордыню заложенных в чреве ярых страстей, соединяя негневливость с природною кротостию, являясь пред всеми ласковым и приятным, он сгонял с лица своего неприятное выражение гнева. Ярость была присуща ему не как змее, а устремлялась только против дракона, виновника нашего падения. Отсутствие сребролюбия, приготовляющее человека к жизни духовной, он не скрывал в бочке, подобно известному цинику философу, а постоянными подаяниями на бедных он доказывал свое презрение к деньгам и к тому пути, который ведет к ним. Не думая ничего делать для виду и обладая чистою совестию в этом отношении, он не только правую руку снаряжал на дело милостыни, но и левой сообщал понятие о ней, так что до всецелого безстрастия довел этот ненасытный порок (сребролюбия).
19. Посему благодать восхотела, чтобы он по настоятельному требованию императоров был попечителем самого большого приюта в столице, предуготовляя для него и, так сказать, вручая ему этим частным опытом управление соборною церковью. Но об этом пусть повествуют другие писатели, которые с любовью и усердием подобно пчеле собирают как бы с цветущего сада достоинства и для сладости сота, то есть божественной славы, отлагают их при помощи слова. Думаю, что в том, что имеет отношение сюда, недостатка не будет, ибо достоинства его велики, многочисленны и не допускают предпочтения одних другим, так как все они достигают совершенства. Мы же, избегая длинноты слова, возбуждающей неудовольствие в слушателе, перейдем с помощию Божиею к последующему.
20. Вскоре Тарасий неугасимый светильник Церкви, хорошо направив корабль веры, показав его силу противиться буре ереси, введши его обремененный грузом православия благополучно в гавань, удалившись из (среды) смертных к лучшей доле, приложился к отцам отец, – к патриархам принявший патриаршество ради истины, ко святым жизнию своею свято чтивший святость, к истинным пастырям подражавший архипастырю Христу, по имени знавший и звавший овец, словесным посохом отгонявший от них волков, загонявший их в ограду правого исповедания и веры. Вот сей-то небесный муж, в жизни земной подражавший, насколько то возможно, ангелам, вместе с непобедимою8 душею предавший в руки Божии и бразды священства, предстательствовал, как я думаю, пред Богом в чистой молитве, чтобы явился достойный первосвященник и был указан славный герольд невесты Христовой Церкви. С великим трудом в поте срезав под корень выросшия в ней терния ереси, уничтожив водительством Духа (возникшия в ней) соблазны и нестроения, вспахав словесным плугом пашню веры и посеяв не при пути или на камнях и в тернии, но на почве хорошей, плодородной и, как говорится, возвращающей сторицею, – богопреданные символы домостроительства Христова, он и после смерти желал и стремился видеть человека, который бы ухаживал за его нивой. И он не обманулся в своей просьбе, ибо Бог ищущим Его всегда являющийся, стучащим отверзаюший дверь, истинные прошения божественным мановением и духом исполняющий, – ясно указал на Никифора, как на человека, достойного священного помазания, и очевиднейшим образом открыл его тогдашнему соименному ему императору, бывшему совершенным в отношении истинной веры.
21. Этот, как не уступавший никому в мудрости, был сильно озабочен тем, чтобы доставить вдовствующей (Церкви) обручника и женихова представителя, способного держать убедительное слово при научении и мудро идти по стопам прежнего пастыря. Посему сообщил он (о деле) всем священникам и монахам и тем, коих знал за наиболее отличных и выдающихся из состава синклита, дабы к справедливому избранию большинства, подтвержденному согласием Божественного Духа, присоединиться с своим мнением. Они же, так как невозможно людям избежать пристрастия, разрушив согласие враждою друг к другу, все выбирали и влекли разных лиц, – не того, кого предназначало предвидение Верховной Силы, а кого отмечало и понуждало желание каждого. Царю, напротив, здравый ум указывал архипастыря в Никифоре, и он приглашал всех обратить внимание на него, напоминая о выдающихся достоинствах мужа, о его красноречии духовном и светском, о кротости и мягкости его нрава, о сердечной чистоте его и нераздражительности по отношению ко всем. И вообще (говоря), как бы сплошным снегом своих царственных речей наполнив слух всех, он, без всякого насилия, всех как бы в сеть уловил к одному решению. Тогда Никифор был провозглашен патриархом всеми единогласно.
22. Итак, император посылает к нему мужей с известием, чтобы он немедленно и безотлагательно явился в столицу. Он же, предпочитая похвальное послушание непохвальному ослушанию, хотя и неохотно, последовал за посланными. Когда царь добился того, к чему стремился, и увидел осуществление своего желания, то, говорят, сказал ему: «предо мною, богобоязненный, еслибы только я вменял ни во что заповеди Божии и нерадел об их исполнении, открывался наклонный и широкий путь, идя которым я сделал бы архиереем столицы не человека достойного кафедры, а первого встречного, который бы изъявил желание на это. Но так как из божественного Писания я знаю, каков должен быть иметь имеющий священнодействовать и других долженствующий возводить в священные степени, – знаю, что он должен быть высок в добродетели и с чистыми устами, страж знания, истолкователь закона и вестник всемогущего Господа, то боюсь, чтобы пренебрегши этою священною заповедью, мне не подвергнуться осуждению за нерадение и не навлечь на себя грозного проклятия. Ныне, когда Бог вручает вам священство и бразды сего священного поприща, не отвергните предложения и, решаясь на божественную брань, взирайте на то, что полезно всем. Знаем, что, по слову твоего и общего наставника Павла, ты выказываешь искусство борьбы не против воздуха, и надеемся, что бежишь не для того, чтобы ничего не получить (1Кор. 9, 24–26), а для того, чтобы с достигнутым тобою порабощением тела быть глашатаем для других, – и да «сияет слава твоя паче золота. Не просите Бога только о вашем спасении и уединения не ищите только для себя, а старайтесь, чтобы спасение получили все. Обручите за себя прекраснейшую невесту, послушно принимающую своим ухом жемчуг правых и чистых догматов, с главою, покрытою венцом благодатных даров, блистающим отеческими преданиями, как драгоценными камнями, с украшающим ея грудь и таинственно возлежащим на ея шее золотым ожерельем из определений семи боговдохновенных соборов; а внутри она облечена всякою славою и евангельски украшена священными и честными изображениями. Иначе обручит ее себе какой-либо прелюбодей, который, сея в ней плевелы еретических семян, опозорит красоту истинных сынов ея, или же в овчей одежде будет лицемерно излагать здравую веру, а внутри обнаружит волка неверия и загонит стадо в горы и места, не посещаемые Господом. Имея Агнца Божия Христа истинного Бога нашего руководителем для удержания стада на правой стезе, не отвергни призыва и не презри нашей просьбы, чтобы не навлечь тебе гнева Божия на себя».
23. Доводами царя, как бы копьями, брошенными из сердца, раненый в душу, он отвечал: «мне думается, государь, что пасти словесное стадо способен только тот, у кого нет связей с землей, – у кого есть непоколебимое стремление идти по небесным стезям при отсутствии всякого препятствия этому со стороны плоти, – кто считает себя не подлежащим страшным прещениям против пастырей, изрекаемым пророческими устами (Иер. 23, 1), – кто, по примеру Пастыреначальника и единого Архиерея Христа, готов душу свою положить за стадо свое, – кто входит в ворота овчарни церковной не для того, чтобы закалать и убивать пагубным учением, а для того, чтобы животворить, спасать и заботливо охранять детей в ограде веры, – кто следит за каждым шагом, взглядом, настроениемь и образом жизни пасомых и для уврачевания каждого разнообразит свои пастырские заботы, употребляя чаще свой посох на то, чтобы исправить и удержать от падения, и только иногда пользуясь жезлом, биющим без поранения, и воздерживаясь от всякого недоброжелательства. На такую брань я не готов и не хочу выступать против невидимых, непримиримых и всегда готовых к бою и хорошо вооруженных (врагов). Плоть я – и неумею достаточно владеть духовным оружием против тех, от нападения коих не может укрыться никакая сила, хотя бы она и охраняла себя со всех сторон».
24. Царь, прерывая его, возразил: «нет у тебя основания и повода противиться и отклонять священное иго Христово, ибо, как сказал я, само Слово, являясь на помощь, будет сопастырствовать и соусердствовать и сделает легким для вас все, что казалось доселе трудным». Всегда совершенно послушный божественным (внушениям), повинуется (Никифор) и этим (внушениям) и тотчас просит императора переменить одеяние мирянина на ангелоподобный образ монашеский, присоединяя к (прежней) строгости (новую) строгость и к успешно понесенным трудам еще более трудное совершенство. Царь согласился и мудро нашел приличным, чтобы остриженные волосы священной главы его, равно как и блестящее пурпуровое платье его, были приняты руками сына его и соправителя; ибо подобало, чтобы волосы, взращенные вершиною божественных добродетелей, были приняты самыми высшими по достоинству и чтобы имеющий войти в славу высшего священства блистал необыкновенною славою. Когда было совершено божественное пострижение в монашество, согласно тайносовершителю и мудрому Дионисию, и возведение в священные степени по чину сообразно священным канонам, последовало украшение и архиерейским посвящением, – когда и как, к повествованию о сем обращаюсь.
25. Когда царь и синклит собрались в великую церковь праздновать страшное воскресение9, когда золотые струи света, обливая сверху это священное собрание, как бы предуказывали на блеск чаемого безсмертного прославления, когда стеклась толпа, блистая белыми одеждами: тогда Никифор, держа в руках божественный свиток веры, им самим прежде составленный, исповеданный сердцем и устами и согласно с ним провозглашенный клиром, приступил к божественному руковозложению, ссылаясь на сего непреложного свидетеля и обещая ни в чем не преступать изложенного в нем и предстать в великое и славное пришествие великого Бога и Спасителя нашего с этим истинным и чистым исповеданием. Сей свиток после совершения над ним таинства он положил под престол как бы для освящения и для получения от Бога утверждения. Когда священное таинство по божественному изволению было совершено, народ воскликнул трижды: ἄξιος ἐπὶ τῷ ἀξίῷ. После сего взошедши на священное возвышение трона, как бы на высочайшую вершину горы, которое дивный Аввакум духовно назвал именем божественной стражи (Авв.2:11), возгласив всему народу блого мира и получив себе таковое же пожелание, сам совершал остальную часть божественного жертвоприношения.
26. Таким образом Бог, Который смиренным дает благодать, судил вручить ему за его любовь к духовному восхождению высшую должность Церкви, получив каковую и начав строить на ней достойно евангелия, он сохранил неподвижным основание веры. Нашедши Церковь в спокойном состоянии, ибо соблазны ереси, как сказано, были изгнаны отеческим собранием, он при полной тишине поплыл по морю Церкви, не опасаясь для нея еретического волнения. Посему ревность подвигла его обратиться на другой путь против безбожных и странных ересей, с недавних пор тогда начавших совершать дерзновенно полные мерзости тайны их безумия, т. е. против иудеев и фригийцев (монтанистов) и против пивших чашу неверия из болтовни Манеса. Посредством составленного им сочинения обстоятельно ознакомив царя10 с их нелепым культом и в личной беседе разъяснив, что подобно гангрене этот культ может причинить вред всему обществу, если им впредь будет позволено делать, что хотят, он так поразил богоубийство иудейское, странные баснословия фригийцев и бредни манихеев, что их мерзости не исходили уже открыто из уст и болтовня их обмана раздавалась только в тайных сокровенных местах. Лишенные властью возможности открыто говорить и действовать, нечестивцы были доведены до невозможности делать что-либо даже скрытно.
27. Таким образом волнение беззаконных ересей мало по малу утихло и правая вера истинного исповедания нашего, ярко заблистав, доставила отдых Церкви Божией. Но когда совне все обстояло так хорошо, он перенес свое внимание на то, что внутри, – говорю о порядках жизни монашеской. Мужи, избравшие себе сию небесновысокую жизнь или давшие обет избрать ее, под предлогом будто бы родства или иного благовидного соображения, надумали строить свои монастыри рядом почти с обителями женскими, причем хотя и избегали явного сожития, но не могли совсем избежать приражения помыслов. У них все было общее и имущество и доходы, однако иначе, чем как говорится (Деян.4:32) о древних верующих. У тех, при добром отречении от имущества, предпочиталось общее, здесь же, при дурном общении во всем, выходило, что не отрекались ни от чего. И было некое нарушение высокой жизни, и всякий стал подозревать в блудодеянии давших обет девства. При виде сего целомудреннейший ум патриарха без всякого промедления решил не допускать соблазна до полного развития и искоренить склонность к любострастию. Пользуясь апостольскою властию и избрав стоящих на страже ея исполненных ревности Финееса архиереев, послал их как бы на вторую проповедь, чтобы поразили они гнусную страсть канонической секирой и прекратили заразу увещательной кротостию. Посетив все места, пораженные этою болезнию и искусно пользуясь спасительными лекарствами, постарались они довести до заживления эту гнойную язву: они удалили мужские помещения от женских и снабдили эти последния всем необходимым, чтобы не были стеснены нуждою и не держались за воспоминания о бывшем довольстве, и чтобы не сделалось последнее горше прежнего их сожития. Мужей же возвратили они к их занятиям и в монастыри, а вернее – к заботе каждого о своей душе, – и внушили им впредь избегать, как укушения змеи, женского сожительства, дабы страсть к наслаждению, прокравшись в дверь помыслов, не пустила стрелы и не причинила поранения душ. Таким образом приложив все заботы об исправлении священного стада монахов, эти вожди целомудрия доставили Пастыреначальнику душеполезный доход от своих занятий с значительным приростом.
28. Также и во всяком другом месте и городе, если находил присутствие этой болезни, действовал пером и чернилом, составляя лекарство против нея. Нечто таковое совершил он в одной из местностей Таврских. Управлявший тогда тамошним народом воевода, охваченный сею позорною страстию, старался развестись с своей женой, чтобы на место ея привести какую-то распутницу. Решившись смыть с него постыдную скверну, Никифор поставил ему на вид его грех при помощи требований и прещений Писания, которым он справедливо будет подлежать, если не захочет воздерживаться от него. И это так почти и случилось.
29. Так как он старался проверять чистоту своей православной веры определениями отцов, то согласно каноническому и древнему обычаю, повелевающему иметь общение веры с апостольскими кафедрами, изложив ее (веру) в соборном послании, отправил к тогдашнему папе Римскому Льву; (и это послание) было позорным столбом для ложных ересей и памятником для православной веры. Если кому угодно на деле познать силу слова сего мужа, пусть прочитает это послание и он поймет высоту и ясность (разумения им) божественных догматов. Удивился сему священный Лев и приняв с любовию, заявил, что (все это) совершенно согласно с главными догматами Петра. Тождество естества и равночестность единосущной Троицы он изложил так безукоризненно, что ни в чем не уступал выдающимся богословам. Явление в последния времена единого из лиц Святой Троицы от пречистой и непорочной Девы и Богородицы Христа истинного Бога нашего разъяснил и исповедал согласно с вселенскими Соборами, так что не было опущено ничего из относящегося к богопочитанию. Заступления пред Богом и предстательство пречестной Богоматери, небесных сил, апостолов, славных пророков, мучеников и всех святых праведников, покланяемые их останки и священные их изображения он объявил достойными почитания настолько, насколько справедливо почитать и величать так живших и так Богом прославленных. Так было твердо обосновано служение в духе и истине единому Богу, истинно поклоняемому, так было приготовлено чистейшее питье здравой веры, не подцвеченное каким нибудь составом, а состоящее из смеси богопреданных определений и исцеляющее всякое разстройство, вызываемое близостию мутной ереси. Но разве одним только исповеданием великий (муж) сей изъяснил сущность истинной веры? Разве исповедание не было сопутствуемо ревностию? Разве это подлежит спору и разве он не оберегал веру от опасностей? Разве этим опасностям он не сопротивлялся, как алмаз, и робостью слова разве решался когда либо вызвать к себе неблаговоление у Бога? Нет, – но при исповедании и ревности и среди опасностей горячее слово его, острейшее меча, опускалось над мыслями тех, которые решились силою бороться с божественным, в корне посекая их учение.
30. Видя это, всегда завидующий доброму противник, умышляющий сильную бурю для порядка вещей, непримиримо воюющий с тишиною и миром, приткав к крепкому хитону Церкви старые отрепья ересей, не захотел видеть твердый покой Церкви и государства, но задумав смятение, равное его дерзости, повел против обоих войну, которая не была объявлена. Выковав не острые стрелы и мечи, (чтобы поразить) тело, как это принято у противников, а отточив на оселке злобы своей языки, способные умышлять дурное, двинул войско свое для причинения душевной опасности, сделав (при этом) императором гордого недавнею своей тираннией Льва11, похожого разнообразием своего нечестия на меняющего свой вид хамелеона, потерявшего здравый ум при самом его провозглашении (императором), переманувшего в свое злочестие всех знатнейших, притеснявшего подобно как (фараон) Израиля при Моисее и оказавшегося для нового Израиля даже более страшным, чем амаликитяне, своею свирепостию превзошедшего Сеннахерима, свою гнусностию – Рапсака, а постыдным служением чреву – Навузардана.
31. Он, возстав против почтившего его императора, который поставил его начальником первого ранга военного отряда или фемы, вменил ни во что честь и почтившего и ринулся в бездну тираннии. Во Фракии у царя возгорелась война с гуннами, грабившими города, во время которой Лев, будучи главным виновником поражения, способствовал постыдному бегству всего войска. Царь в это время находился в городе, напрасно ожидая плодов победы. А Лев, соблазняя войско бунтовщическими речами, обольщая его пустыми обещаниями и пользуясь силой, завладел царскою властию, с каковою поспешно явился в столицу и, находясь наглец внутри стен (чего не должно было бы быть), с обычными почестями, по главной улице отправился ко дворцу и лишил достоинства мужа, царствовавшего до него, который более украшался простотою невинности, чем порфирой. Когда он увидел неблагодарного лаявшего Льва и услышал львиное рычание против власти, то, сняв царскую одежду и остригши волосы, облекается в черное платье вместо золотого и укрывается с женой и детьми за священной оградой. Это едва склонило Льва не поступать с ним жестоко; отправив скорее его в ссылку, сам стремился к тому, чтобы надеть на свою голову царскую корону.
32. Узнав об этой беде и догадываясь о нетвердости мыслей и склонностей мужа, намеревался он заставить его подписаться под писаным изложением веры. Составив свиток, содержавший символ пречистой веры нашей, он увещевал царя чрез некоторых архиереев подписаться собственноручно под ним. Он согласился с доводами, но отложил сделать это, готовый подклонить себя церковному игу после того, как он удостоится чести венчания, если ей суждено осуществиться. Между тем побуждаемый внутренним невежеством и влечением и худо пользуясь ими, как бы чернилом и пером, до коронования подписался под свитком ереси, скорее предав себя водительству демонов, чем послушав отцов, радевших вести ко спасению.
33. Таким образом прибыл он в храм Софии для коронования. И тотчас неусыпающий глаз, дающий видеть будущее, совершителя торжества великого архиерея и праведника удостоил видеть, что с ним будет. Святому казалось, что при возглашении молитвы и возложении короны, когда время было коснуться головы коронуемого, он вложил свою руку в терновник и колючки; он также открыто говорил, что при прикосновении к короне он ощущал боль. Так эта колючая голова при прикосновении к ней святого предвещала беззаконную ярость его (Льва), вскоре имевшую обрушиться на Церковь.
34. Но удалился к себе увенчавший царской короной главу свою, на которую (потом) по справедливости принял и последний удар, так как оказался попрателем всякого права. На другой день его царствования богоносный Никифор снова убеждал нового царя подписаться под православным изложением веры, но он упорно отказывался. Добившись порфиры ложью и приняв маску Притея, он всем обращающимся к нему представлялся в разных видах. О, преданная демонам душа, благодаря коей потрясается основание веры! О, разнузданное блуждание мыслей, извращающих учение правого исповедания! О, многообразное сплетение лжи, которым спутывается простота православных догматов! Не с противниками и врагами, в то время обложившими стены города, была первая борьба его, но против Того, Кто решением, Ему одному известным, вручил ему бразды правления, двинул он войско. Совершенно или почти не заботясь, как сейчас сказано, о врагах, неспособный вступить в бой или отбиваться от них, благодаря хитроумному, придуманному им, плану недавнего поражения, он выступает против Царя всяческих, употребляя все усилия, чтобы удалить из Церкви Его икону. Вместо того, чтобы богобоязненно относиться к вещам, достойным почитания, с благоговением принимать древнее предание, вместо того, чтобы держаться надежного божественного пути, по которому проложены стопы святых, и страшиться сопротивления богоносного пастыря, он с неистовым упрямством и помраченным умом держался за свое решение. Подобно рабу тому Иеровоаму, отвергнув без разсмотрения наставления древних и благополезные советы мудрых, обратился он к легковесным речам нововводителей и басням баб, изрекавших не (по вдохновению) свыше, а от земли и обещавших ему долголетие и победы, если изрыгнет нечестие против древнего положения дел.
35. Так созывает он к себе на собрание отчасти тех, коим каноническими правилами возбранено было священное служение, а отчасти тех, которые и против воли подчинились давлению силы. Поместив их во дворце и распорядившись кормить их, как свиней, этот отступник от старого учения приказал сочинить новую веру. Ободряемые царскою дерзостию, подобно мифическому Эгеону12 безчинствуя почти во всяком храме, искали они и отбирали книги и те из них, которые были направлены против идолов, они одобряли, как согласные с их зловерием, а те, в которых защищались иконы, они сожигали, как обличавшия их баснословие.
36. Приглашает он и многих епископов, чтобы их авторитетом прикрыть это новое разсмотрение. Но когда епископы приближались к гавани на противоположном Византии берегу, то не переправлялись тотчас же и добровольно к архипастырю, посылая по установившемуся обычаю уведомление к нему, а встречая воспрещающее царское распоряжение и насильственно арестовываемые, пересылались для наказаний Эхета и Фаларида. И если они соглашались с их взглядами, следовало прекращение насилий и освобождение, если же кто, движимый любовью к истине, несколько боролся с нечестием, то осуждался на заключение, голод и подземные ужасы, которые ни в чем не уступали привидениям Эмпусы13. Так составляется соборище второго Каиафы, так злоумышляется борьба многоглаголания Иоания и Иамврия с новым Моисеем; так уничижается звезда священства и отец вселенной Никифор изобретателями мрака и радетелямии предтечами антихриста. Принудив учителя к молчанию, они заставляют учить по церквам тех, кои не получили даже степени учеников, препятствуют златоточивой реке слова течь как должно, не страшатся (доверять) вести самоуверенно Церковь тем, которые роют яму для своей погибели и не имеют воды мудрости; архиерею возбраняют касаться священной трапезы, а тем, коим не дозволено входить в храмы Божии, вручают святое святых; всячески стараются потрясать столбы Церкви и хвалятся, что поддерживают ее своими пустыми и нетвердыми измышлениями.
37. Видя это, слуга Божий Никифор всячески просил Бога, заклиная и призывая на помощь, сохранить Церковь чистою и непорочное стадо не замарать гнусною скверною ереси. Посему всех к себе привлекал, наставлял, увещевал не примешиваться к закваске еретичествующих, убеждал как яда и порождения ехидны избегать чуждых извержений их учения. «Они, говорил он, причиняют не телесную болезнь, поддающуюся уврачеванию лекарствами, но вводят повреждение во внутренняя души, не поддающееся лечению снаружи. Итак, не уступим веянию времени и даже насилию власти, хотя ересь и увлекает царя и с ним множество зломыслящих, но ни во что обратится сила их и ничего не будет значить против Церкви Божией, ибо не ко множеству благоволит Бог, но призирает и на одного, трепещущего и боящегося словес Его, и одного ясно являет представителем целой Церкви. Посему станем молитвою испрашивать благословения Божия, всенощным стоянием будем смиренно умилостивлять Бога и просить Его избавить нас от перенесения всего, что умышляют против нас преследователи». Сказал он это, и все, собравшись в храме, молились в течение всей ночи.
38. Когда царь узнал о том, как они воспевали гимны, то им овладел страх и робость (при мысли), не замышляется-ли что против него под влиянием уважения к архиерею и (сочувствия) к его положению. Около времени пения петухов отправляет он в храм, сердясь и негодуя, упрек за это архипастырю, как виновнику безпорядков. «Не следовало, говорил он, в то время, когда царь все направляет к миру, замышлят несогласия и разделения и отметать мир. Так как вы оказались поступающими против воли царя, то с наступлением дня идите во дворец, чтобы он мог касательно происшедшего получить точные сведения». Когда собрание узнало о присланных, оно изъявило полную готовность слушать. Не было никого, кто не возсылал бы от сердца слезной молитвы и не просил бы Промыслителя и Судию всех воздать справедливое кафолической вере. Когда служба кончилась, святейший муж к священному собранию сказал следующее:
39. «Нельзя было, богоизбранное собрание, даже во сне видеть Церковь в том состоянии, в каком она находится теперь, и среди тех бед, которые уготовляются для нея, потому что вместо радости она облачается в скорбь, от глубокого мира направляется к смятениям, – она, пасущая всех при совершенно добровольном послушании каждого, подвергается невольному расхищению пасомых, – призывая всех к согласию, она раздирается враждебными мнениями. Ту Церковь, которую Христос стяжал кровию Своею, которую соделал чистою от всякой скверны и порока, которую, окружив апостолами, пророками, мучениками и всеми праведниками, явил огражденною, как рай, мы видим теперь претерпевающею от кажущихся нашими, но на самом деле совсем чуждых нам, такие беды, о каких молимся, чтобы не терпеть нам даже и от врагов. Вместе с образом Христа ныне безчестится и первообраз, если, конечно, честь образа относится к первообразу; ныне издревле хранимое церковию устное и писанное предание устраняется и упраздняется, и врагами истины изобретается предание неслыханное. Но не следует склоняться пред их угрозами и падать духом, а напротив нужно воодушевляться, ибо для войны у нас есть помощь: враги истины подобны тем, которые стараются плыть против течения стремительной реки: как эти, усиливаясь двигаться вперед, против воли рекою относятся назад, так и те, сколько бы ни болтали против истины, даже невольно соглашаются с ней. Истина непобедима, всесильна и во всем имеет решающее значение: она умеет увенчивать всегда достойных и поражать везде врагов; с нею неуязвим и безоружный; без нея легко победим и тяжеловооруженный. Примером для сказанного являются те, против которых я говорю: не заботясь об истине, они оказываются посмешищем даже в глазах школьников, ибо впадают в противоречия и уподобляются безумным, которые бьют свои тела».
40. Сказав кратко это и надев на плечи священное одеяние (τὸ ἱερὸν ράϰος), со всем церковным собранием отправился он во дворец. Царь не приветствовал его, по обычаю, рукою и лобзанием, как выражениями искреннего расположения, а бросив гневный и яростный взгляд, прошел и сел на царский трон, а праведнику предложил второе место около трона. О чем он говорил в то время с царем один на один и как он засыпал царя изречениями из божественного Писания, так как уже настало время, сейчас будет разсказано. Думал этот обуреваемый нечестием раб одолеть святого, если сразится с ним одним и безоружным. И так, начинает он, в то время как гнев поджигает его ум, как бы из сокровеннейшей глубины, говорить следующее:
«Ради чего вы возбуждаете смуту, даже более – неразумное возмущение против царской власти? Ведь всякий, кто без нашего дозволения пытается устраивать собрания, внушать разномыслие с нами и вымышлять молитвы к Богу, является врагом общественного блага. Если бы наша власть решалась предпринять что-либо для уничтожения православных догматов и старалась, как утверждаете вы, поколебать их древность, то каждый имел бы и время и средство подвергать нас порицаниям и обвинять в ереси. Но когда мы выказываем любовь свою к православию, стараемся устранить всякие раздоры и добиваемся всех привести к единению в вере, почему же оказываемся несправедливыми в этом, желая умиротворить Церковь? Разве ты не знаешь, что не малая часть народа волнуется и отделяется от Церкви ради того, что в ней воздвигаются и пишутся иконы, и ссылается на веления Священного Писания касательно их воспрещения? Если эти выражения будут оставаться без изследования, то ничто не препятствует согласию веры разрешиться в разделения и потом уже никогда не придти к единству православия. Поэтому мы убеждаем вас без всякого промедления иметь относительно их беседу с сомневающимися и решили убедить или убедиться, чтобы, познав правду, быть на ея стороне и ей доставить содействие. Если же вы не согласитесь сделать это и пожелаете молчанием добиться правды, то вы знаете, как пойдут ваши дела».
41. Выслушав, светоносец истины Никифор отвечал: «не виновники мы, государь, разделения и смуты и не в качестве оружия против твоей власти воздвигли мы нашу молитву, ибо молиться за царей, а не зложелательствовать им научаемся Писанием (1Тим.2:1–2). И здравое учение веры мы не направляем к недугу иноучения; с такими нам воспрещает обмениваться даже приветствиями вождь истины (2Иоан. 10–11). Мы знаем также и пред вами, знающими это, возглашаем, что мир есть высшее блого по признанию всех людей, у которых есть хотя немного разума, и что всякий нарушитель его причиняет беды не только соседям, но и соплеменникам и родственникам своим. Лучшим царем оказывается тот, который умеет избежать войны и придти к миру. Ты же, когда дела Церкви обстоят благополучно, съумел вызвать войну с нами без повода и, когда правые догматы, в коих проповедуется крест Христов, блещут, – ибо ни восток, ни запад, ни север, ни юг не стоят вне этого света, – ты решился однакож воздвигнуть против них какое-то темное учение людей погибельных. Разве Рим, первозванная кафедра апостолов, согласился с вами в отвержении честной иконы Христа? С нами же он сотруждается и сонаслаждается в почитании ея. Разве Александрия, священный удел евангелиста Марка, отказывалась когда-либо чтить плотское материальное подобие Богоматери? С нами же она в этом случае поступает и мыслит согласно. Разве Антиохия, славная кафедра первоверховного Петра, допускает поругание изображений святых? С нами же она содержит их древнее почитание. Разве Иерусалим, славная кафедра брата Господня, единомысленна с вами в упразднении отеческих преданий? Кто из иереев, пребывающих под вашей державой, следует за вами и соглашается с вами добровольно, без насилия? Какой из вселенских Соборов, которыми под водительством божественного Духа составлен чистый символ веры, говорит об этом согласно с вами? Между тем кто не соглашается с ним, тот не может ткать покрова догматов для Церкви. Итак, государь, не подавай руки ереси, во прахе лежащей и осужденной на приличествующее ей молчание, не внушай вопля против Церкви. Да исчезнет она с ея изобретателями, да будет попрана и обезчещена. Несравненное же великолепие Церкви да пребудет навсегда. Ни одна часть вселенной, как сказали сейчас ваше величество, не решается опечалить ее из-за священных икон, ни одна не умышляет смятения против прочного ея порядка, ибо, обладая миром и твердостию, она одолевает бури, волнения и самые врата ада. Не пускайте этих новоизобретенных учений против нашего древнего предания, ибо они наставляют говорить не то, что угодно Господу, и суть извержения чревовещателей. Если же кто-либо из иномыслящих поколебал ваш правый образ мыслей, ибо знаем, что до коронации ты прилежал непорочной вере, – и учение, способное осквернить слух, коснувшись вашего уха, переубедило и породило у вас недоумение: то, если хотите найти разрешение его, мы с помощию Божиею решаемся представить вам это разрешение. Это наша обязанность и самая важнейшая из всех обязанностей – уничтожать при помощи Божией то, что причиняет вам соблазн. Открывать же уста и вместе изследовать духовное с людьми, чуждыми духа, мы не считаем себя обязанными, какая бы крайность не побуждала нас к этому, и не согласимся с изречениями, набранными ими из книг Писания и отеческих, ибо, давно уже разъясненные многими отцами, они потеряли силу».
42. Царь, прерывая его, сказал: «но неужели тебе кажется, что Моисей относительно их (икон) изрек неправду? Неужели ты можешь сомневаться, что слова Моисея суть слова Бога, Который запретил делать идолов и изображения не только людей, но всех вообще и неограниченно (живых существ), летающих по небу в воздухе, живущих на земле, плавающих в воде? Зачем же вы, делая иконы, воздаете им почтение, когда это запретил законодатель?
Патриарх. Как бы в глубокое и безпредельыое море спора влечешь ты нас, государь. По нему многие часто плавали, но никто, насколько нам известно, не достигал гавани. Одни, считая иконы неразумным обычаем и остатком эллинского заблуждения, не давая себе ясного отчета в душе, клевещут на них и присоединяются к обвинителям. Когда же доходит до дела, дают задний ход и поступают противно тому, как думают, ибо имеют иконы у себя и в церквах, и на площадях, и в домах, а некоторые даже держат их при себе, как неотлучных спутников на суше и на море. Другие же, склоняясь пред трудностями, тотчас при первом столкновении бросая духовное оружие, показывают противнику тыл, – и не почитают икон пророков, ни изображений апостолов и мучеников, но строят храмы, лишенные всего этого, без фигур и образов, и возносят свои молитвы к невидимому и безтелесному Богу. Впрочем, если угодно, мы не откажемся от изыскания и не забудем выхода, чтобы нам, не делая кругов, но идя словом по следам истины, уловить ее сетями. Итак, выслушай учение мудрое и истинное, которое ты примешь и одобришь, если действительно любишь правду и стремишься к истине.
43. Не знаешь разве, какое заблуждение относительно Божества некогда владело душами Египтян, и как низведши несотворенную и нематериальную славу Бога в материю и форму, почитали ее в человеческом образе? Каковы были те Озирис, Тихон, Орос, Изида и сонм других богов-людей, жизнь которых выказывает и изобличает невоздержание, войны-жадность, смерть-природу? И разве только до этого они низвели Божество, разве они не изображали Божество в виде неразумных животных и в формах безсловесных? И они поклонялись, как богу, собаке, воспевали быка-Аписа, козла-Гермеса, рыбу-Афину, неразумных неразумно считали богами. Соединив же этих друг с другом, измыслили они и других богов многообразных и многовидных, одного вообразив с козлиными ногами (это был Пан), другому приставляя морду собаки (этот назывался, кажется, Анувисом), – который не признавался ни за полного человека, ни за полную собаку. Говоря это, я, по твоему мнению, ошибаюсь или близок к истине?
Царь. Ты говоришь правду.
Патриарх. Когда законодатель, выводя преданный ему Богом народ из Египта, хотел стереть глубоко въевшияся в душу его нечистоты и очистить его, чтобы он не представлял Божество человекообразно или под видом животных, то увещевал и давал следующия заповеди: не делайте так, как в Египте; да не будет среди вас, неразумно учившихся у них, изображения Бога под видом тварей, летающих в воздухе, живущих на земле и плавающих в воде. Это все не Бог, хотя Египтянам и кажется это, и нельзя изображать того, что не может быть видимо. Божество не имеет вида и очертаний, оно не видимо и не есть ничто из того, что является и познается человеческим зрением. Оно может быть созерцаемо только умом, если это кому по силам. И если Он творец всего, то не может быть чем-нибудь из этого всего; если Он обнимает все, то не может быть заключен в одном. Таким образом законодатель во имя единого Бога запретил делать изображения. И что это так, он показывает сам тем, которые желают правильно понимать им написанное, ибо говоря о Боге и к Нему единому относя речь, он прибавляет: да не поклонишися им, ниже послужиши им: Яко Аз есмь Господь Бог твой, Бог ревнив (Втор. 5, 9). И будет нечестивым, легкомысленым и нелепым замыслом, если кто Бога, превысшего всякой природы, сущности и разумения, Которого никто не видел и видеть не может, осмелится представить себе взяв форму и образ Его из мира явлений. На это нечестиво дерзали эллины: ища Бога, они не горе устремляли взор души своей и, не над воздухом и небом возносясь мыслию, там искали желаемое, но склонялись к земле и материи и, внизу истощив всю свою мудрость, объявили Богом явления. Если кто-либо, чествуя царя, или прославляя вождя, или преклоняясь пред героем, делает их портреты, то, я думаю, он не поступает несправедливо, изображая красками тех, кем он восхищается и кого он видел своими глазами, – только тварь отнюдь не должна чествоваться сообразно их (эллинов) глупой болтовне, как Бог, ибо вот такое-то почитание и запрещает Моисей, отвергает христианский закон и не дозволяет Бог: славы Моея, говорит, иному не дам (Ис. 42, 8). Кто так понимает изречения законодателя, тот сохраняет чистым свой духовный взор и, созерцая неизменно Чуждого изменения, разумеет, что Его не обнимает ни образ, ни краска, ни время, ни место и ничто из того, что свойственно телам и что привлекает к себе ум чрез посредство глаз. И опираясь на Того, Кто чужд телесности, он пребывает твердым и стойким в добродетели, сохраняя и дела свои незапятнанными и чистыми. Кто же иначе понимает это и в душе своей страдает недугом головокружения относительно невидимого и духовного, тот, удаляясь от мысли о Боге, спускается в долину Леты, пресмыкаясь около тел и земли.
44. И так чтоже? Если понимать заповедь Моисея согласно с твоими неопределенными разсуждениями, то разве не пришлось бы тебе признать, что и все святые мужи, которые руководились наставлениями Моисея, не соблюли закона, ибо не избегали делать изображения того, что на небе, земле и в море?
Царь. Почему и каким образом?
Патриарх. Неужели не слышал ты, государь, что Соломон, строя храм, внутри двора устроил медное море, в котором священники омывали руки, замаранные кровию и грязью? На чем он водрузил его? Не отлил-ли он из меди двенадцать волов и, подставив их, распростер над ними море? Каким же образом соблюл он закон, допустив подобие волов в том, что посвящал он Богу? В них, я думаю, он предуказал равночисленный сонм апостолов, которые, как мудрые пахари слова, поднимая море, то есть мир, на высоту возделыванием благочестия, очищали и водою учения омывали оскверненные кровию жертв руки священников, чтобы они, прекратив те (жертвоприношения), приносили безкровную жертву Господу (3Цар. 7, 23 сл. и 2Пар. 4, 2 сл.). Разве он, изготовив изукрашенные и многоценные престолы, не поместил в них изображения львов – верхних приставив к рукоятям, а нижних разставив на ступени? Сделаны же были эти львы из слоновой кости (3Цар. 10, 18–20 и 2Пар. 9, 17–19).
45. И зачем говорить о других, когда возможно доказать, что и сам законодатель, если так судить, не следовал собственным постановлениям? Разве ты не знаешь, что он сделал из чистого золота очистилище (крышку), положил его над золотым кивотом и, как говорит Павел, считал это очистилище образом Спасителя и Господа нашего (Евр. 9, 4 ср. Рим.3:25)? И потом не поставил-ли он над сим очистилищем двух херувимов, которые распростертыми крыльями осеняли его и покрывали и безгласно и молча проповедывали тайное и непостижимое божество Явившегося на земле? Неужели ты не признаешь, что существуют эти одаренные разумом силы, вверху небесных светоносных сфер окружающия и славящия Бога, наслаждающияся миром и полнотою ведения, которое оне имеют о том, к чему стремятся. Каким же образом законодатель, запретивший по твоему изображения, сделал изображения херувимов? Видя также некогда народ Израильский умирающим в пустыне (смерть же причиняли змеи, незаметно подползавшие и впускавшие свои смертоносные жала в путешествовавших), сделал он медного змея и повесил его как знамение, взирая на которое враждебные силы-змеи умирали, а незаметно укушенные вдруг исцелялись от ран. И это, как говорят, предуказывало и предзнаменовало моего Иисуса, при виде Коего висящим на крестном древе те (силы враждебные) тотчас цепенеют, становятся бездыханными и вотще извергают и испускают накопленный ими против людей яд зла; мы же, взирая на Него, становимся или совсем невосприимчивыми к причиняемым ими воспаляющим укушениям или пораженные выздоравливаем. Начальник же змей дракон, сознавая силу Висевшего на древе и помня устремленные на него оттуда стрелы, убегает прочь в страхе от прежнего поражения, оплакивая еще и новое свое попрание. Видишь-ли, как не безопасно толковать так безразсудно и неосновательно то, что сказано законодателем?
46. Может быть, припомнишь, государь, и то, за что некогда законодатель вознегодовал на народ Израильский?
Царь. Знаю, что (негодовал) часто; но какой случай напоминаешь ты, не знаю.
Патриарх. – Тот, когда справедливо гневался на них за то, что сделали голову золотого тельца. Забыв чудеса в Египте, переход через море, внезапное избиение первенцев, изменение стихий, они, пока законодатель находился на горе, голову тельца объявили богом. Неужели в этом погрешившими они должны представляться тебе, и законодатель разве обвиняет их именно за то, что они безразсудно отлили тельца?
Царь. Почему?
Патриарх. Потому что если мы будем порицать их за это, то должны будем обвинить и Соломона за то, что он поставил волов. Итак, и мы обвиняем евреев и законодатель вменил им в преступление именно то, что они объявили тельца Богом и нечестиво приписывали ему спасение в Египте. Поэтому не просто только подобие запретил он делать, но подобие Бога. Посему и Писание говорит, что взяв золотые серьги у женщин, они сделали золотую голову тельца, прикровенно указывая, кажется, на то, что уши этих людей, восприняв правильное учение о Боге, а потом впав в заблуждение, обнажились и лишились украшений. Но законодатель, как говорит тоже Писание, растер тельца и, размешав его в воде, напоил ею народ. Что означает это? Видя, как думаю, что народ не сознает своего заблуждения относительно идолов и не понимает громадности проистекающего отсюда вреда, он учил его, давая точное и ясное понятие о нем (заблуждении), поил народ и внедрял в сердца, чтобы впредь, не овладевало им так легко неведение нечестия.
47. Теперь я хочу сказать еще вот что.
Царь. Чтó именно?
Патриарх. Не принято-ли у людей делать изображения свирепых львов с страшным взглядом, или диких ощетинившихся вепрей, или как бы в горах и долинах скачущих лошадей, или разных птиц, представляемых поющими так (живо), что (зрители) нередко готовы бывают слушать голос их? И это люди изображают одни на стенах, другие вышивают на одеждах, а некоторые даже, изваяв из меди и золота, для услаждения и украшения ставят их в домах или на площадях. Неужели же это оскверняет людей и человеческую жизнь, если только они по нечестивому эллинскому пустословию не называют сделанного Богом? Если же кто-либо по неразумию, следуя демонскому заблуждению, будет считат что-либо из этого Богом, то не забросаем-ли мы тотчас камнями, не сожжем-ли огнем, не ввергнем-ли в свирепые пасти зверей?
48. Итак, есть только один путь, государь, справедливо решить (вопрос) – это узнать и признать, что законодатель запретил и возбранил нам делать изображения одного только Бога. И если мы утверждаем это, то уже ни древних, живших под законом, не можем осуждать, ни мы христиане не погрешаем, изготовляя иконы мучеников и других святых людей и посредством видимого образа обозначая то, что невидимо в них. И если согласятся со мной сторонники благочестия, предмет этот надо разделять и определять таким именно образом и разсматривать с двух сторон, которые извращать и смешивать невозможно.
Царь. Как и в каком отношении?
Патриарх. Так, что не должно делать изображений Бога14, а если кто дерзнет на это, то как последователь эллинского учения подлежит самому строгому наказанию. Но можно изображать людей святых, прославленных близостию к Богу и чистотою жизни, являющихся посредниками между Ним и нами, возносящих к Богу прошения и приносящих нам от Бога даруемое. Ведь не одно и тоже, не одно, государь, те, которые приступают к Богу, и те, которые прославлены Им. Близость к Богу соразмеряется с жизнию и за делами следует соответствующее воздаяние. Бог вечен и не происходит; все же невечное и происшедшее во времени получило свое бытие от Существующего15. И на этом основании можно называт служебным в отношении к Богу все то, что происходит, ибо произведение по справедливости считается служебным в отношении к производящему. Но по степени приближения к Богу и по различию обусловливаемой этим славы для приходящих к Нему полагаются разные наименования. Кои из страха наказания воздерживаются от грехов, тех можно называть слугами Божиими, по истине нерадивыми рабами, имеющими нужду в бичеваниях, заключении и угрозах, чтобы не грешит. Другие, стремясь к добродетели в надежде на будущия блага, не могут быть названы домочадцами, но суть наемники, так сказать, Бога, ради выгоды и награды исполняющие долг. Но есть наконец и такие, кои, превосходя этих, искренно и безкорыстно предаются добру и стремятся к нему не из страха грядущих наказаний и не в надежде будущих благ, а делают добро ради самого добра. Обладая истинными сокровищами мудрости, они по справедливости могут быть названы сынами Божиими, как наследники Божии и сонаследники Христа. Они, хотя и люди, однако усердно молят Бога всяческих и ходатайствуют за людей уже во время пребывания в этой скитальческой и безпорядочной жизни, но особенно тогда, когда, скинув отрепья, сбросив остов и обременяющий прах, возвратив материи материю, чистые чисто восходят к благому и милостивому Господу.
49. Царь. Так чтоже? Неужели по твоему не являются общниками эллинских учений делающие изображения, как сказал ты, таких святых людей?
Патриарх. Нельзя так, без всяких оснований, обвинять их, но должно разсмотреть и изследовать это.
Царь. Зачем же христиане приготовляют эти изображения, зачем пишут?
Патриарх. Неужели, государь, они наделяют свои изображения неизреченною и божескою Сущностию?
Царь. Никаким образом.
Патриарх. Разве чтут их, как причастных существу первой и высочайшей Причины?
Царь. Конечно, нет.
Патриарх. Считают-ли их смертными людьми?
Царь. Да.
Патриарх. За что же порицать нас, если, видев их, как людей, мы как людей и изображаем их. А имя Божие, как исключительное, к сотворенным природам неприложимое, мы оставляем для Сущности, превосходящей все, как Ему одному подобающее, которую (сущность) мы не должны изображать, ибо как изображат то, чего мы не видали глазами? Напротив, мы должны употреблять иконы мучеников и других святых мужей, почитая их не как богов (да не преступим этим должного), а как верных слуг Божиих, чтобы воздать им за их мужество, и чтобы то, что мы сами, обремененные грехами, не можем просить у Царя, они, как царские оруженосцы, лично испрашивали за нас.
50. Если угодно, свою речь я поясню примерами из человеческой жизни. Не согласишься-ли ты, что Творец мира, как добрый кормчий, заботясь о спокойствии плавающих в нем, поставил на земле царя, как бы образ Себя Самого, чтобы гонимые людьми не претерпели в волнах жизни участи корабля, лишенного груза?
Царь. Да.
Патриарх. Он же, – не будучи Богом, но желая подражать Богу, насколько это возможно для человека, поскольку он (царь) ограничен и есть просто только человек, – посредством назначения других начальников наполняет государство своим присутствием, чтобы и в отсутствии быть пред всеми и, находясь далеко, наводить страх на подданных. Так неужели же потерпит он, если мы поставленных им правителей станем называть царями и присвоять им его достоинство?
Царь. Нет.
Патриарх. Но будет-ли он порицать нас, если мы станем обращаться и просить поставленных им и согласно его воле ведущих дела начальников и чрез них представлять ему прошения, которых представить не можем мы сами?
Царь. Отнюдь нет.
Патриарх. Так, государь, нужно думать и о Боге: Он гневается, если божескую честь мы воздаем другому, и похваляет и радуется, если мы желаем чтить слуг Его.
51. И мудрейший Павел оказывается близким к этому воззрению, когда в послании к Римлянам не просто осуждает иконы и не укоряет за одно только употребление икон, но именно за то, что они изменили славу нетленного Бога в образ, подобный тленному человеку (Рим.1:23). Действительно, дерзки и безразсудны те, кои не видели ни образа, ни вида Бога и не в состоянии представить их (как земнороднне и грубые, как рабы чувственности, как плоть, как лишенные духа и движения. как безсильные нематериально устремляться к нематериальному и не могущие переступить природу видимого), чтили, как Бога, только то, что видели. И здесь должен ты весьма подивиться намерению Апостола: словом изменили он указывает и внушает, что насажденные в душах понятия о Боге и начальные предания первых людей знали только единого истинного Бога, но любители земной мудрости, при помощи нефилософской философии и неразумного разума дерзко вырвав корни благочестия, изменили их и извратили и, посеяв многобожие, утеряли истину, которою обладали, усвоив Богу подобие человека, птиц и проч. Ведь изменяет то, что прежде имел, предпочитающий несуществующее у него пред существующим, а чего кто не имел, того он никогда и не захотел бы изменять.
52. Царь. Следовательно, ты утверждаешь, что заповедь законодателя должна быть относима только к Богу и запрещает писать только Его иконы?
Патриарх. Да, я это утверждаю и утверждать никогда не престану.
Царь. Но разве ты не исповедуешь Христа истинным Богом?
Патриарх. Конечно, исповедую.
Царь. А разве ты не допускаешь икон Христа?
Патриарх. Допускаю.
Царь. Каким же образом, исповедуя Христа истинным Богом, ты допускаешь иконы Христа, если писать иконы Бога запретил законодатель?
Патриарх. Блого да будет тебе, государь. Выдвигаемый тобою вопрос сделает истину яснее. Скажи же, исповедуешь-ли ты Христа истинным Богом и истинным человеком?
Царь. Да, исповедую.
Патриарх. Христос, соделавшись человеком, не пребыл-ли совершенным человеком и совершенным Богом так, что ни собственной природы не умалил, ни ту, которую воспринял, не претворил в божественную природу?
Царь. Да.
Патриарх. Не признаешь-ли ты также, что мы никогда не разделяли Христа как Бога и как человека, но говорим, что он един есть и Бог и человек, страстен и безстрастен, первое – как Бог, а второе – Он же и как человек? Не есть-ли Он, как Бог, невидим, не осязаем и (только) умопостигаем, а как человек, видим, осязаем и представим? Итак, неужели изображаемого мы не признаем за истинного Бога? Ведь и по воплощении Христос пребывает истинным Богом. Но мы изображаем Христа не поскольку Он Бог и не постольку воздвигаем Ему иконы; но постольку употребляем иконы, поскольку Он был человеком и явился на земле. И видимое и описуемое мы не приравниваем к невидимому и неописуемому, дабы не погрешить нам относительно спасения, равно как безразсудно не дерзаем унижать Его, изображая неосязуемое (естество) Его, невидимое и неописуемое чертами осязуемыми, описуемыми и видимыми. Напротив мы хорошо знаем, что в едином Христе пребывает и видимое и невидимое, описуемое и неописуемое нераздельно и неслиянно в свойствах естеств, из коих состоит, и научены преданием каждому воздавать подобающее. На это указывает и способ писания икон, ибо изображают или лежащего в яслях, или кормимого Материю Богородицею, или беседующего с учениками, или предстоящего пред Пилатом, или висящего на древе, или другое что подобное, что говорит о пришествии Его на землю. Во всем этом нет ничего, что касалось бы Его, как Бога, а не как только человека. Если бы Он не стал человеком и не принял на земле добровольно образа и вида человека, то все это не изображалось бы и не допускалось бы в отношении к Нему. Если Слово стало плотию, явилось на земле и было видимо людьми, как человек, превечно сущий безплотный и безтелесный Бог, то, мне кажется, мы не погрешаем, желая изображать то, что мы видели.
53. Царь. Но что ты скажешь об изображениях ангелов? Думаю, что ты не станешь утверждать, что живописцы знают внешний образ ангелов и изображают их по их доступному зрению виду?
Патриарх. Я не стану утверждать, что они знают вид и образ ангелов и пишут их потому, что видели, но они усвояют им образ человеческий, руководясь, думаю, Писанием.
Царь. На каком основании ты говоришь это?
Патриарх. Разве ты не знаешь, как Писание говорит об ангелах, явившихся Аврааму у дуба, и о том, как Авраам, возведши очи, увидел трех мужей? Не провожал-ли он ангелов, явившихся в виде мужей, к Содому? Таким образом, они (живописцы) не измышляют сами и картины их не плод неразумной дерзости; но какими ангелы являлись, такими они и изображают их на иконах.
Царь. Но откуда явилось у них прибавление крыльев?
Патриарх. Думаю, что этим прибавлением указывается различие их от людей, чтобы они не почитались совершенно за людей. Изображая их с крыльями, (живописцы), мне кажется, руководятся в отношении к этому прибавлению не неразумным основанием, а указывают на их способность носиться в воздухе и пребывание их на небе с Богом, а также на то, что они с готовностию нисходят оттуда ради нас и ради нас туда восходят. Притом они не без основания воспользовались примером Моисея, поставившего окрыленных херувимов (которые суть ангелы, ибо все небесные и умные силы Дионисий называет ангелами). И опять, государь, нужно припомнить сказанное раньше и твердо хранить в душе, что если мы и пишем иконы ангелов, то изображения их для нас также остаются творением, и приступаем мы к ним, не как к причастникам высшей и первой сущности (да не будет, чтобы мы безумствовали так и тварь принимали за Бога), но как к сорабам, богатством своих добродетелей стяжавших великую близость к общему Владыке».
54. Царь, удрученный своей неспособностию возражать, промолвил едва слышно: «но мыслящие иначе приводят еще множество отеческих изречений, которые не уклонитесь обсудить пред нами и пред ними». Божественный отец отвечал: «мы уже говорили и еще скажем, что готовы с помощию Божиею обсудить места Писания и отеческие пред вашим величеством; но мы не пойдем на собеседование с теми, которые удалили себя от Церкви и навлекли на себя анафему, и не желаем уничтожать или устранять что-либо из соборных определений и постановлений. Если же ясно узнать желаешь, что не только издавна так мыслим и теперь решаемся говорить не за себя одних, но великое множество небезъизвестных епископов и монашествующих вместе с ними твердо ступают по правому пути этого исповедания, то вот они стоят у ворот вашего дворца. Если прикажете им явиться, узнаете и от них, что касательно образа мыслей у нас с ними нет разногласия».
55. Дал знак им войти; с ними повелевает войти самым высшим из лиц правительственных по установленному порядку с мечами у бедр, думая, жалкий, устрашить воинскою рукою неустрашимых. Итак, входит священное церковное собрание в палаты, блиставшия золотыми потолками, хвалясь своею трудно поддающеюся описанию смелостию и как бы божественною ревностию побуждаемое к свободе речи. И когда в виду сидевшего тиранна они приближались, увидели архипастыря, громко спорившего и силлогизмами побивавшего царя, как ребенка. Отсюда они возъимели твердую решимость говорить и освободились от всякой робости.
56. Гневно взглянув на них, львоподобный сказал: «ни от вас, как видите, и ни от кого не сокрыто, что мы поставлены Богом быть посредником в отношении к сему славному словесному стаду, готовые с полною охотою и усердием устранять и уничтожать выростающия в ней терния. Так как и теперь еще некоторые спорят относительно существования и почитания икон, приводя говорящия против них места из Писания, то совершенно необходимо разъяснить их, чтобы было приведено к концу то, чего мы добиваемся (а добиваемся мы единомыслия всех в мире). Поэтому всем недоумевающим и делающим возражения необходимо предложить изследование; об этом мы уже говорили и с архиереем и теперь в общем собрании с ним повелеваем вам немедленно дать решение обсуждаемого вопроса, чтобы медлительность молчания не была поставлена вам в вину и не причинила бы вам беды за ваше непослушание». Тогда сотрудники и сопастыри доблестного архипастыря, извлекши против зверонравного и с волчьими мыслями Льва колчан божественных речений и истратив каждый по очереди находившияся в нем стрелы обличений, все тело превратили ему в рану. И чтобы нам не входить в подробности сказанного тогда каждым, изложим общее содержание всех речей в одной нижеследующей речи.
57. «Что, государь, неисповедимыми судьбами вы поставлены быть посредником в отношении к великому стаду Христову, это, как ты сказал, и нам и всем известно. Но что весы посредничества с самого начала вами наклонялись лишь в одну сторону, это тоже не менее известно всем, могущим судить здраво. Ведь посредник не тот, кто влечет туда или сюда и предоставляет свое влияние тому или другому, а тот, кто радеет одинаково об интересах каждого. Посему, если ты желаешь быть посредником и уничтожить появившиеся в Церкви соблазны, то почему не выказываешь одинакового благорасположения ко всем? Всякий желающий видит сторонников правого учения подвергающимися угрозам и претерпевающими бедствия наравне с злодеями, а мыслящих иначе пользующимися вашею любовью и услаждающихся всякими о них попечениями. Разве не они водворены в золотых палатах, а нас заключают в тесных тюрьмах? Разве не им щедро предлагается царская пища, а нас угнетает голод и наполняет пресыщение нуждою? Не им-ли все книги представлены для изследования, и не угрожает-ли суд тем, которые доставляют их нам? Где же хоть искра посредничества во всем этом? Разве таким образом может быть водворено безпристрастное равенство прав? Разве твердость ума безпристрастно распоряжается здесь и удерживает совесть от склонения в одну сторону? Видя все это и зная, куда всецело направлено ваше расположение, – а также то, что уже с первой встречи мы присуждены к изгнанию, мы решились почтить святость кафолической Церкви молчанием, дабы не замараться грязью богохульства и не осквернить себя учением, неудержимо безчинствующим против домостроительства Христова. Кто, обладая здравым смыслом, последует за вами в этой вселенской смуте? От восхода солнца до Гадеса и Иракловых столбов чтутся священные иконы, существование коих порождено не вчерашним вымыслом, а пришествием Христа к людям. И мы научены, что на этом основании строили пророки, апостолы и учители, признаем, что цари должны повиноваться и пещись о том, что решено ими, но мы совсем не знаем, что бы они (цари) могли законодательствовать и утверждать в Церкви подложные определения. Что это истинно, суд об этом предоставляем совести слушателей. На страшном и нелицеприятном суде истина увенчает своих друзей, а противников благочестивых догматов отвергнет и отгонит в поношение лжи».
58. Этим и многим другим доведенный до оцепенения мысли и как бы лишенный слуха от голоса сих дивных мужей, вообразив, что они нанесли ему непростительное оскорбление, он как сочинением сей явной клеветы, так и трусливым бегством от собственнного слова признал таким образом полное свое поражение; ибо не мог он оказать себе помощи своим словом и смело противостать им для опровержения их слов. И это естественно, ибо нахальство, завладев властию хотя и на короткое время, делает овладевшего совершенно безумным и лишенным способности разсуждать. Вместе с тем он чувствовал себя легко победимым в словесном состязании, ибо знал, что истина непреоборима и не победима. Посему, сочинив какой-то к делу не относящийся вздор для устрашения этих ревнителей, безсильный отклонить свое поражение, с угрозами изгнал он их из дворца вместе с их тайноводителем. Такова склонность сего мужа ко злу! таково его отпадение от добра! С этого времени он надевает против Церкви, как говорит пословица, львиную шкуру и явно окружает себя ея врагами. А добровольных борцев за нее он немедленно же отправляет в ссылку, разделив их друг от друга и далеко отогнав от двора церковного. Надеялся он при первом же нападении уловить в сети ереси и самого архиерея, в случае же неудачи – заставить его добровольно отречься от священства, так как у него не было сотрудников из священного чина. Так один, неся тяготы времени, взирал он на вышнюю помощь и в молитвах усиленно призывал ее к себе одиночествующему и лишенному помощников.
59. Видя мужа отрекающимся от истинной веры, и оказывающим непослушание уже самому Богу, пишет он (Никифор) супруге его, напоминая о правой религии и вере христианской, чтобы она убеждала царя и супруга воздержаться от такого страшного дела. Писал он также к тогдапшему распорядителю общественных имуществ, любимому царем за его откровенность и ум, чтобы не умышлял против Церкви, умиренной и успокоенной, и не возбуждал волнения, напротив – погашал бы пламя, зажженное в ней людьми, достойнными вечного огня, и укрощал бы свирепость царя. Писал он и к тогдашнему первому секретарю царскому Евтихиану, который помогал еретикам и извращал изречения православной веры, что если он не перестанет искривлять прямые пути Господни и предпочтет идти с волхвом Элимою (Деян.13:8–11), то от Верховного Правосудия понесет наказание посредством ужасных бед его (дальнейшей) жизни. И так как он не хотел внять этим угрозам, то оне и исполнились на нем, ибо несчастный с этого времени в остальную жизнь, поражаемый непрерывными скорбями, полуживым постоянно стоял у дверей смерти. Так Бог врачует тех, которые причиняют Церкви трудно излечимую болезнь.
60. Не исправившись от этих многополезных и мудрых наставлений учителя, царь устремлял свою мысль только к тому, чтобы изгнать и его и соткать невесте Христовой (Церкви) одежду вдовства. Так обязанность проповедания в церкви и попечения о священных сосудах он поручил некоему патрицию, устранив от всяких забот о сем архиерея, и не пропускал по пословице двинуть ни одного камня, чтобы потрясти основание Церкви. О, как слово, не находя, где пройти к последующему, желает возлечь на одр молчания и прежде, чем повествовать о болезни блаженного, само оказывается нуждающимся в лечении! И так, он возлежал, удрученный приступом какого-то недуга в теле и боролся с трудно излечимою болезнию. Но ничто так не мучило праведника, как заговор против Церкви, задуманный врагами: ту борьбу он выдерживал один, а эта угрожала всей Церкви.
61. Между тем синедрион, собравшийся против Церкви, надмевался и, утучняемый постоянно жиром лжи, искал обнаружения. Посему они опять склоняют царя, носимого всяким ветром зловерия, поскорее пригласить учителя на диспут. Царь посылает Феофана, брата царицы, царского оруженосца, чтобы он привел архиерея на то преступное сборище заговорщиков. (Патриарх), ссылаясь в оправдание свое на тоже, что было изложенно раньше, явиться на диспут с безбожниками отказался. «Пастырь, сказал он, лишенный овец, не вооружается на волков и не спешит сражаться со зверями, заботясь только о своем спасении, но загнав стадо в безопасную ограду и отогнав далеко страх, если он есть, снаряжается на охоту против волков. Каким же образом, лишив меня моих овец и отогнав их насильно с истинного пастбища, зовете меня одного бороться с вами, страшными зверями? Не подобает это пастырскому званию. Но если вы желаете достигнуть успеха ваших выдумок, ибо выдумки – все то, что выставляется вами против нас, и не имеет в себе ничего истинного: то предоставьте свободу мнения каждому, пусть каждый будет господином своей воли, пусть откроются тюрьмы, пусть возвратятся томимые в тяжелых ссылках, пусть откроются ваши подземелья и из них выйдут мужи, изнуряемые голодом и терзаемые жаждою, ежедневно услаждающиеся, по словам псалмопевца, нощию просвещением в сладости их (Псал.138:11); пусть прекратятся бичевания, поражающия тела богомыслящих. Если будет так, если каждому вы предоставите свободу и насилию не дадите докончить его дела, тогда, по удалении явных врагов Церкви, не имеющих и следа священства, и следовательно, не могущих обсуждать церковные вопросы, с прочими, – если кто, чего да не будет, останется, – мы согласимся явиться на собеседование; ибо непосвященным не подобает составлять собрания для изследования священных предметов. Пусть скажут сторонники давно уже осужденного на молчание и отвернутого учения Константина16, кто возложил на них священный сан? Пусть покажут, силою какого священноначальственного рукоположения, признаваемого церковными законами, возведены они в степень священнослужителей. Если церковный чин признает их недостойными, то кто им позволяет говорить в храмах? Это да будет известно пославшим вас. И если они согласятся с нашими словами, то мы назначим время и место, убодные для диспута: время для соисповедания и собеседования, когда Богу угодно будет облегчит мою болезнь и если Бог даст нам остаться в живых; а место для божественного слова – славный храм, в коем пребывает Бог, мудро определяющий и справедливо разъясняющий все, что касается православной веры».
62. Когда вестник довел это до слуха пославшего его, а последний ничего не скрыл от своих соумышленников, то поверг язык их в оцепенение и поразил сердце их скорбию, ибо (предложение патриарха) было невозможно и не осуществимо. Посему собравшись на совет, они пред царем изрыгали такие речи против непоколебимой опоры Церкви. «Не возможно, если согласиться с этим предложением, чтобы то, что определено твоею властию и решено настоящим собором, имело удачный исход; ибо если будет дано время мнению каждого склониться, куда оно пожелает, если осужденные в ссылку будут возвращены и если каждый будет господином своей свободы, без всякого понуждения, то мы скоро останемся беззащитными и одинокими. За ним скоро добровольно последуют все, наше дело окажется в безпомощном положении; и особенно его отказ от диспута с избранными приготовит для нас полное поражение. Итак, довольно приглашений. Вот уже третье увещание мы делаем ему, а он, слушаясь своеволия, не является. Но, если угодно, пользуясь соборною властию, сообщим ему письменно то, что обычно сообщается упорствующим, чтобы он явился и оправдался в том, в чем обвиняет его собор». Итак, составляют жалкую и убогую грамоту к вождю Церкви, в коей повелевалось ему предстать пред нерукоположенными и оправдываться в том, в чем они пожелают (обвинять его). Вручив эту грамоту нескольким епископам и клирикам, не имевшим хиротонии, посылают их к светочу православия, присоединив к ним толпу уличных бродяг, вполне достойную их гнусности. Когда они остановились пред воротами архиерейского дома, великому архиерею был сделан дерзкий доклад об их прибытии. Он же, удрученный одним видом зломыслящих (ибо таково свойство чистых душ – чувствовать омерзение ко всему, что чуждо истины), не имел расположения выдти на беседу с ними. Но насильственно понуждаемый патрицием, которому вверена была его охрана, не желавшим отослать их назад ни с чем, он спустя значительное время едва позволил им войти.
63. Вошедши, жалкие не устыдились тяжести болезни, но с обычною дерзостию, лицедейственно и трагически высказали ему то, что было начертано в той ничтожной грамоте. «Собор, говорили они, приняв жалобы на тебя, для их разсмотрения повелевает тебе явиться без всякого отлагательства и дать ясный ответ. Посему, прежде чем упорство твоего отказа подвергнет тебя наказанию низложением, измени свое мнение сообразно с мнением собора и царя, согласившись и мысля одинаково с нами относительно отрицания и устранения икон, ибо только таким путем возможно избавиться от обвинения, (возводимого на тебя) жалобами. Если же ты будешь еще упорнее отрицаться и мыслить иначе, то подвергаешься обвинению, которое может быть устранено не иным путем, как только личною явкою и оправданием в том, в чем тебя обвиняют». Сказав это нескладно архипастырю, волки в одежде пастырей, шепотом передавая друг другу какие то шутки (ибо не могли прямо взирать на тот чистейший ум и говорить с ним открыто), молчанием прикрывая позор своего стыда, стояли с оглохшими ушами, сильно желая, хотя и были враждебно настроены, воспринять приятный звук его речи.
64. Он же, хотя и удрученный болезнию, предупреждая обвинение, сказал к ним следующее: «кто такой угрожает нам жалобами и принимает против нас обвинения? Какой патриаршей кафедры хвалится он быть предстоятелем? Водимый какими пастырскими заботами, подвергает он нас каноническим наказаниям? Если зовет меня свято правящий браздами старого Рима, я явлюсь. Если обвиняет священноглашатай Церкви Александрийской, предстану без сопротивления. Если влечет меня на суд священнопастырь Церкви Антиохийской, не замедлю. Если приглашает меня предстать для оправдания управляющий Иерусалимской Церковию, не уклонюсь. Но если волки лютые, готовые напугать стадо, скрываются под шкурою овец и поносят пастыря, то кто согласится идти даже только посмотреть на тех, на которых, по словам божественного апостола, уже возложено бремя суда (2Петр. 2, 3)? Но если, согласно вашей болтовне, мы приняли бы учение царя и ваше, то загладилили бы мы позор обвинений против нас? И какой чин будет назначен нам, как подлежащим, по вашим словам, ответу и навлекшим на себя обвинение по канонам? Кто же может в один и тот же день низводить и возводить на высоту не могущего стоять даже внизу? Неужели вы считаете нас непосвященными и неспособными к изследованию божественных предметов? Разве не облеченные священством должны судить о них? В действительности же способно презирать и только попирать их именно нечестие, увлекающее повинующихся ему в пропасть ада. Итак, отступите от нас делающие беззаконие, обратитесь на свою блевотину и возвратитесь в свои вертепы разбойничьи. Не можете побороть вы опирающих свой ум на камень правого исповедания, не низвергнете укрепившихся на высоте соборных определений; но об вас самих будут разбиваться волны ереси, не причиняя наводнения Церкви кафолической».
65. Высказав это пред людьми, лишенными смысла и исполненными безумия, блаженный присоединил еще следующее: «еслибы даже престол наш остался без пастыря и попечителя, то и в таком случае нельзя было бы никому проповедывать хорошо прикрытую ложь, или составлять незаконные собрания и приходить из другой провинции, чтобы отменять здесь не подлежащия ему определения. Теперь же, когда она имеет пастыря и не лишена защитника, что может отвести от наказания по канонам вас, желающих на основании, украшенном золотом, серебром и драгоценными камнями, то-есть апостольскими и отеческими речениями, строить зловерие из дерева, соломы и тростника»? Так что справедливо объявить вас нарушителями божественных канонов и безумствующими против ясных и очевидных законов и весьма благовременно связать вечными узами». Потом, прочитав им канон и объявив приговор низложения, приказал им выйти из божественной ограды. Они же, как гонимые бичем, одержимые скорбию и яростию, с следовавшими за ними негодяями и бродягами подвергли проклятиям как его, так и Тарасия, этих непоколебимых столбов Церкви. Так эти гнуснейшие люди, безчинно пройдя по улицам и прибыв ко дворцу с ругательствами против святых, горделиво разсказывали пред царем и еретической толпой о том, что они слышали и что сделали.
66. Когда они узнали о своем осуждении на основании канонов и осведомились о непреклонности священной души его от своих лжевестников, то ослабели в своей дерзости и отказались от желания беседовать с ним. Но обратившись на другой незаконный путь, они стали говорить о насильственном удалении святого или даже полагали избавиться от него посредством тайного умервщвления его. И еслибы один из прилежащих православной вере и сопричисленных к клиру, осведомившись хорошо о замыслах против него, не раскрыл последних и не поспешил принять меры к ограждению его безопасности, то быть может вместе с повествовованием о героизме его были бы начертаны на папирусе уже и теперь рыдания о нем. Когда же убийцы в этом злодеянии потерпели неудачу, ибо верховная Божественная Сила хранила Своего служителя, то приложили старание к удалению его с кафедры силою, угрожая предать злой смерти тех, которые помогали ему в чем-либо для облегчения его болезни, и без всякой причины лишив его внешнего почета и узаконенного поминовения во время богослужения. Чудовище это (да не будет, чтобы мы стали называть его царем), иудействуя, угрожало всем, облеченным в священный сан, что если кто открыто назовет его архиереем, то будет исключен из синагоги.
67. Так одинокий, положившись на одну уже только надежду и распространенный в скорби Богом, как божественный Давид (Псал.4:2), не мог переносить он только одного – видеть стадо лишенным архипастыря и сделавшимся добычею волков. Что же надлежало, возлюбленные, ему делать для вашего спасения? Что совершать? Доколе же предстояло плыть среди множества опасностей так, чтобы не утонуть, не отступить пред плохими обстоятельствами и еще худшею властию, и посторониться пред обладавшими ею (властию) так, чтобы не впасть в тот же самый грех, который они совершили против него самого? Ибо он заботился даже о тех, которые поносили и преследовали его, подражая в этом своему учителю Христу. Но не таковы были те, которые против старавшегося благодетельствовать им выказали всякие злоумышения, ибо не пропускали случая измыслить против него что-нибудь пустое, угрожать смертию (и доходили в своих умышлениях) до того, чтобы извлечь его за врата Церкви и единодушно убить, говоря, как в притче Господа, приидите, убием его, и удержим достояние его (Мф. 21, 38). Посему своим неповрежденным умом уподобляясь пророку, созерцая будущее и видя окаменевшее сердце их готовым на пролитие крови, написал он царю следующее.
68. «Время требует от нашего смирения, когда мы впали в такое оботояние и телесную немощь, доложить вашему правдолюбному величеству следующее. Сколько было моих сил, я доселе боролся за истину и благочестие и, как думаю, ничего не упустил из того, что требовалось от меня саном, не лишая ни собеседования требующих, ни научения приемлющих. Когда же за это я перенес всякого рода оскорбления, стеснения, бедствия, безчестие, заключение под стражу, лишение имущества и притеснение лиц, мне служащих, то, наконец, некоторые, считающие себя епископами, дерзнули нанести нам безчестие и еще большее, чем перечисленные выше, возбудив народ и всякий сброд, вооруженный мечами и копьями, и направив его против нас. И он (народ) дерзко и безстыдно нанес нам всякие оскорбления, забыв страх Божий, почтение ко мне, как бывшему его архиерею, и мою крайнюю немощь, причем толпа вместе со мною подвергала проклятиям и предшествовавшего мне архиерея, что впрочем было для нас славою и величайшею похвалой. После всех этих бедствий я услышал, что враги истины устраивают против меня заговор, решив или низложить, или предать меня насильственной смерти.Чтобы не совершилось такое преступление и чтобы грех за него не пал на ваше величество (ибо большего гонения на меня и придумать невозможно), я против воли и желания, преследуемый оскорбляющими меня, по необходимости вынужден оставить свою кафедру. И как Бог разсудит и устроит мои дела, на том и успокоюсь и возблагодарю Его за Его благость».
69. Приняв это письмо, как последний удар, гнусный тот ум свирепо и злобно усмехнулся и к прежде указанному насилию прибавил новое еще большее: поручив патрицию, начальнику стражи богоносного отца, воинский отряд, приказал ему отправить среди ночи в изгнание светоч света Господня. Зачем же это? Затем, чтобы настоящее событие и умысел не разнились от заговора против Христа, ибо и те во время ночи строили нападения и козни против Христа и эти, пользуясь содейстием ночи, изобличаются в подобном же предательстве доброго пастыря. Он же, чувствуя, что пришел час, и видя толпу, явившуюся за ним, подобно слетевшимся комарам и саранче, попросил света и, встав с постели, велел поддерживать себя одному из домочадцев своих, ибо болезнь была еще в полном ходу и чувствовался упадок телесных сил. Итак, левою рукою он поддерживал свою слабость, а правою, взяв божественное кадило, облагоухал своды того священного здания. Вошедши в славные катихумены17 величайшего храма, где часто возносил Богу всенощные молитвы, зажег две восковые лампады, потом, оставив то, что было в руках, отрешившись от всего видимого и простершись на землю и направив праведную душу свою к небу, произнес:
70. «И ты, Превеликий и Преестественный, Господь дивных созданий и неиследимой премудрости, коей в них явил едва малый след, единый Обладатель, яви человеколюбивое попечение на великом, возвышенном и дивном строении Твоего храма, в коем, принимая приношение пречистых и нетленных таин, даруешь праведно отпущение грехов тем, которые достойно приступают к причащению ими. И сей (храм), чуждый всякой скверны и порока, ныне поручаю всесильной деснице Твоей, после того как я, насколько было сил моих, надзирал за ним, вверенным мне ею (десницей), – оберегал его непоколебимым на скале истинной философии, – хранил, как место и сень славы Твоей, прекраснейшее благолепие его, – привел к Тебе многих сыновей и наследников чрез честную купель его, – возвратил Твоей благоутробной милости безчисленное множество чрез чистосердечное раскаяние. Тебе, Спасе, хотя и недостойными руками, передаю залог сей и вручаю неизследимому промышлению Твоему попечение о нем, как благоволишь устроить. Лев рыкает на него, ища расхитить его и своим львятам приготовить в нем удобное обиталище. Да не воздремлет против него всевидящее и неусыпающее око Твое. Пусть знает он, на кого нападает и против кого неудержимо безчинствует. Пастырей переменил он на лютых волков, послушание овец добре правящим превратил в порок ослушания. Исхити от заблуждения его пока не приложившееся к нему стадо, да избавится оно от бед и освободится от опасностей. Твоей десницы есть оно стяжание; да не сделается же оно добычею ищущхи поглотить его. Нас же, поручающих себя Твоему суду, руководи и путеводи, куда угодно будет Твоему промышлению. Ты видишь, Господи, какому насилию (подвергаемся мы); не исключи нас от воздаяния, следующего за него; не обличи нас, как неопытных и неискусных пастырей, ибо Тебе единому принадлежит мудро вести и пасти. Да не будем осуждены за леность, как продавшие ей животворное первородство учительства, ибо мы посильно сохранили его непоруганным для Тебя, перворожденного всякой твари».
71. «Прощай, София, божественного Слова непоколебимый храм; на тебя возлагаю я замок православия, который не может быть сокрушен рычагом еретичествующих. Тебе, печати непорочного исповедания, я решил вверить догматы отцев, запечатав их, так что они никогда не могут быть нарушены извращениями еретиков. Прощай, кафедра, на которую взошел я без насилия и которую ныне оставляю по насилию. Прощайте, священные гробницы мучеников, украшенные евангельскими и подвижническими изображениями, на которые безумствующие налагают нечистые руки, (за что) не избегут предстоящего им воздаяния от непобедимой десницы. Прощай и ты, великий град Божий, и обитатели твои, опирающиеся на здравое отеческое учение, коих подвел я под крылья божественные и твои, чтобы какая-нибудь хищная птица не унесла их из-под твоей защиты».
72. Таким образом вознесши молитвенное священнословие, отдался он на носилки и против воли отправился в путь, каким хотели вести его насильники. Море, распростерши свою поверхность, принимает праведника в лодку, и он доставляется в основанный им монастырь Агафа (Доброго). Получив позволение побыть в нем некоторое время, потом виновниками насилия препровождается в лежащий далее построенный им монастырь великомученика Феодора, ибо не могли перенести, чтобы праведник поселился вблизи их безумия. При нем посылается Варда, ближайший родственник Льва, который, по прибытии на место взошедши на корабль и сев на кресло, призывает к себе великого иерарха. И когда копьеносцы, усердствуя, поставили его (патриарха) пред его очами, он не выказал никакого почтения при любезном появлении священного мужа и, не устыдившись, не говоря о чем другом, пословицы, мудро гласящей: «пред лицем седого возстани», неподвижно возседал на своем кресле. Он же, по деянию этому видя высокомудрие юноши, воскликнул: «о, прекрасный Варда, по чужим несчастьям научись переносить свои». Сказав это, он предает себя воле тех, кои вели его. Какая проницательная чистота всесвятого мужа, далекое видящая приближающимся и по настоящему заключающая о будущем! Ибо не тотчас наказание постигло юношу, но почти спустя четыре года породило ему несчастие. И если кому угодно в этом вполне удостовериться, пусть отправится к этому мужу и, увидев болезнь его глаз, ясно представит себе приключившееся с ним несчастие. Но об этом довольно.
73. Между тем Лев старался отъискать скорее воина, чем пастыря, и после недолгих усилий водворяет такого мужа, от которого пахло мирскими заботами, который с своей воинской секирой был подобен Геркулесу, пожирателю быков, который обращал внимание только на чрево и искусное приготовление кушаний, – человека, лишенного всякой опытности в управлении и искусного лишь в невежественных и варварских разговорах18. Вот такого-то человека, чтобы обойти молчанием все другое, в один день очистив и умудрив, ставит на священный и страшный трон и объявляет, варвар, пастырем волкоподобной души своей, а не овец Христовых. После сего из епископов, убежденных или притеснениями или добровольно, а также из нововводителей и светских учителей набрав болтливое сходбище, подобное стае галок, в церкви против Церкви составляет совет. Изрыгнув на нем уже заранее неразумно приготовленные возражения и основания и имея союзником для него прежде затеянный Константином собор во Влахернах19, объявили этот собор подтверждением того. И это – совершенно справедливо, ибо он (собор) не имел опоры ни в согласии с отцами, ни с предстоятелями апостольских престолов, как того требует церковный закон, но из подобных себе подтверждал свои определения и старался ложью извратить истину. Определив это в первый день погибельного заседания их, разошлись. А на следующий день сошлись снова и начали излагать свое ложное учение, выказав в это время упорство своего непреклонного злочестия.
74. Но посмотрите на чрезмерные их жестокости! Отобрав некоторых из православных епископов, относительно которых думали, что они покорятся им при первом же нападении, и разодрав на них священные одежды на мелкие клочки, приказали поставить их пред вратами величайшего храма и держать, как грешников. Много наболтав против них и накричав, подобно лягушкам, нечто безсвязное и невнятное, велели притащить их в заседание. В то время, как начинали они приближаться к начальникам ереси, им громко приказывали остановиться. Когда же увидели их непоколебимую стойкость пред угрозами, ибо подобны они были твердым скалам и дубам с глубоко сидящими корнями, тогда стали кричать им следующия ребяческие и пустые слова; «доколе, упорствуя в непослушании, вы будете отказываться взирать на блого истины и отрекаться познать божественность православного учения? Итак, ныне, отложив ожесточение сердца, если оно еще есть, присоединитесь к нам и к нашему священному собору и прав на кафедры и сан не предавайте чрез свое легкомыслие и упорство».
75. Занимавшие место обвиняемых осыпаемые хулениями от всех, презирая однако все поругания и обиды, отвечали им приблизительно так: «наше неповиновение вам сохраняет наше полное повиновение истине, ибо повиновение вам удаляло бы нас от истины и отчуждало бы от общения с Богом. Присоединиться к вашему собору, лишенному всяких условий (потребных для составления) святых соборов, попирающему святую икону Христа и святых Его, подвергающему анафеме взирающих на нее, воспрещено нам и всем, которые мыслят и мыслили одинаково с нами. Напротив, последуя непреложным и нерушимым определениям вселенских соборов и опираясь на священные мнения и наставления богоносных отцев, мы принимаем и лобызаем честные иконы и подвергаем анафеме поступающих иначе. Определения же и утверждения вашего сходбища, его заключения, яснейшия даже геометрической очевидности, и превознесенное выше гор учение ваше мы отвергаем, как чуждое церковного предания, ибо вместо терминов оно имеет поношения, вместо посылок сплетение их же и угрозы вместо заключений, которые если превратить в посылки другого силлогизма, то в выводе уже получатся не угрозы, а злоумышления и их последствия. Сокрушению предшествует поношение, которое подъяв на себя с сокрушением, мы во всем остальном решились искать помощи у Бога».
76. Так возгласив, стояли среди безумцев эти мужи, усвоившие змеиную мудрость; те же подобно синедриону, составившемуся против первомученика Стефана, заключив свои уши, прежде чем ринуться на святых, велели толпе вытолкать их в шею; подобно актерам и шутам на сцене они разыграли представление, во время которого они вставали и ходили назад, получали удары кулаками по щекам и прогонялись испачканные подобно свиньям по всему телу. После такого безчинного и беззаконного неистовства против святых во святом (храме), они, так как было уже время обеда, повторяя за одним голосистым клириком, провозгласили благословение императору, а вождей православной веры, как думалось им, предали анафеме и разошлись.
77. Утолив свою безумную ярость против Церкви, сочиняют они определение, далеко отстоящее от пределов истины, и убеждают императора, что с его стороны благочестиво подписать это определение. И он, так как подобно прочим не отличался твердостию в делах религиозных, соглашается с ними и по открытии вновь заседания занимает трон, помещенный на возвышении, а поборники лжи занимают свои седалища. Когда было прочитано в слух всех ложное определение и понравилось присутствующим, хотя и не всем, предложили, чтобы каждый подписью своей руки скрепил в нем содержащееся. Окончив это и замарав чернилами и свои имена и свою судьбу, они провозгласили вслед за упомянутым уже клириком обычное многолетие императору и анафему светочам Церкви и разошлись.
78. Между тем карающее зло Правосудие не хотело покрыть долготерпением этого поругания святых, а желало ускорить и явить воздаяние при посредстве чуда; ибо немного спустя наказание поразило язык упомянутого клирика, возглашавшего пред собором: его голосовые органы ослабели и онемели. И заметьте, как тяжело (было наказание): когда ему напоминали изречения псалмов, то язык его освобождался от поражения и произносил слова; если же приходилось ему сообщать кому-либо что-либо, то язык слабел, путался и, выговаривая нераздельно, неясно и косноязычно, передавал слушателю неудобовразумительные звуки. Так наказуется язык, поспешно говорящий против тех, кои устами изрекают мудрость и тщанием сердца источают разум. Посему благовременно будет привести божественное изречение, что смерть и живот в руце языка: удержавающии же его снедят плоды его (Прит. 18, 21).
79. Но довольно сего как для обличения их зломыслия, так и для доказательства близости святых к Богу. И да престанет здесь слово о соборе и о том, что относится к нему, дабы не повело оно к тягостному пресыщению слуха. Но отнюдь не должен исчезнуть в глубине забвения опустившийся с того времени над церквами мрак темной ночи. Уничтожая всякое, издревле существующее, благолепное изображение евангельских событий и мученических подвигов, не побоялись они закрашивать их разведенной известкой. И как передать состояние тех, которые, постыдно покорившись измышлениям ереси, но сохранив в суде своей совести неповрежденным здравое учение, должны были совершать столь постыдное и гнусное дело? Нередко они в раствор извести изливали свои слезы, не перенося скорби (при виде) осквернения. Дерзость в отношении к священным изображениям была дозволена каждому желающему: одни сокрушали священные и чтимые драгоценности; другие, разрывая на мелкие куски дорогия священные одежды, бросали их на пол; иные, разрубая топорами изображения на досках, свирепо сожигали их на улицах; некоторые вместо прежних благовоний обмазывали их навозом, салом и зловонными веществами. И можно было видеть украшения божественных храмов попираемыми, как во время пленения. Можно было видеть, как предметы, неподлежащие осязанию и зрению мирян, влеклись нечистыми руками (людей непосвященных) и выставлялись зрелищем для каждого. Можно было видеть, как пастыри были удаляемы из церквей, а стадо вверялось волкам, – изгонялись исповедывавшие правое учение, а поносившие его принимались, – невинные отдавались под суд, как виновные, а вместо них на кафедры сажали подвергавшихся наказанию бичем, – клириков подвергали издевательствам и бичеваниям и держали в тюрьмах, из которых нет выхода, – наши назореи угнетались пытками, голодом, жаждою, долгими заключениями и работами и переносили страдания до крайней опасности, – одни из них потеряли жизнь от меча, а другие, завязанные в мешки, были бросаемы подобно камням в воду; женщины обнажаемы были пред мужчинами, их влекли наравне с преступниками, были бичуемы и все переносили с мужественною душею ради Христа.
80. Так поступал ненавистник Лев в отношении ко всему божественному и с теми, которые с честью боролись за него. А между тем кто не оплачет горькими слезами те дружеские договоры, которые он так постыдно и непристойно заключил с соседними гуннами? При этом он пользовался их, а они нашими обычаями и таким образом взаимно подтвердил союз, так что можно было видеть, как ромейский царь своими руками выливал из чаши воду на землю, переворачивал сам седла на лошадях, касался скрученного втрое ремня, бросал вверх сено и клялся всем этим, – а язычники притрогивались непристойными руками к нашим божественным знакам (символам) и клялись их силою. Не есть-ли это порождение жестокости? Не есть-ли это явное неистовство и ожесточение против Христа? Не должно ли было это навлечь праведное наказание Божие? О сем свидетельствуют чудесные и необычайные знамения того времени: землетрясения, по слову пророка сокрушающия сердце (Наум.2:10) и поглощающия населенные города; глады, распространяющие нужду по всей земле; земледельцы, собирающие колосья не серпами, а руками в карманы; воздух, испускавший пламя в виде жезлов и наводивший ужас на зрителей; море, пребывавшее безплодным и дававшее бури и волнения вместо рыб; повсюдное забвение уз родства и свойства, породившее междоусобные распри во всех провинциях и городах. С тех пор и доселе еще сильна страшная болезнь междоусобных браней.
81. Но на этом не прекратились и не остановились беды сего человека; вздымаясь, усиливаясь и как бы угрожая уничтожением (всех его) прискорбных предприятий, они навлекли на него меч заговора не в строю, не в чужой и вражеской земле (тогда был бы некий повод воздать похвалы несчастному, как подвизавшемуся за отечество), но дома, у себя и в то время, когда думал, что дела его обстоят благополучно. А того, кто составлял заговор, он держал в заключении и оковах, в ожидании, когда пройдет наступавший праздничный день Рождества Спасителя и когда дело его будет тщательно разследовано. Потеряв заслуженно голову, увенчанную против Церкви, и руку, простершуюся на уничтожение правых догматов, от меча своих щитоносцев и копьеносцев среди божественного храма, испустил несчастный душу свою, обезчестившую многих святых. Но скажем еще несколько слов, если угодно, об этом событии, не падению радуясь, а скорбя о несчастии. Что же это, о, безмерно превозносившийся и надмевавшийся, навевавший на нас бури и дышавший на Церковь подобно дракону? Как отлетел дух, поднимавший бури преследования, неистово гремевший против благочестивых подобно Салмонею Кирсскому20? Куда девались волшебства, в которые ты был посвящен и которые ты сорершал, и как, стараясь родить долгие годы царствования, произвел на свет выкидыш кратковременной жизни? Каким образом чревовещатели – грамматики21 назначавшие тебе вместо награды царство и изрыгавшие тебе долгую счастливую жизнь, не предусмотрели в гаданиях удара меча против тебя? Каким образом твои споспешники и клевреты22 просмотрели наивысшие плоды твоего хвастовства – безславное зрелище на глазах у всех и позор кровавого безчестия?... Где пурпурная диадема, получив которую от Церкви, последнюю ты лишил венца? Каким образом надменный вчера ныне оказывается мертвым? Каким образом поражается ударами тот, кто прежде неудержимо устремлялся против святых? Где козни против великого пастыря, фантастические и пустые изыскания, которые ты оставил, отъискивая недостижимое? Безсильно было многотрудное и усердное старание твое добиться хотя бы одного показания, которое бы наложило на него пятно вины. Так как он лишен слова для ответа, то оставим его бездыханного, замаранного при своем падении, валяться в брызгах крови и перейдем к последующему.
82. Итак, после него украшается царскою короною тот23, который вместе с снятием ремня ожидал подвергнуться и лишению жизни, но как бы вынырнул из глубины заключения, стал из узника венценосцем и после решительной победы сделался властительнее надеявшегося властвовать. Завладев царством и несколько ослабив прежнее гонение – настолько, чтобы те, которые проводили жизнь в заключении и трудах, могли мечтать о призрачной свободе, тайно сочувствовал образу мыслей умершего (царя) и, уловленный в сети ереси подобно рыбе, умирает в гнилых догматах.
83. Узнав о сем, великий Никифор своим проницательным умом понимал, что вместе с пресмыканием змеи не умерщлен хвост ереси, а еще корчится и представляется будто имеющим как бы мертвую жизнь. Посему писалом духа начертав догматы православия, он решился послать их к нововенчанному царю, поставляя ему на вид свои оковы, и напоминая о Боге, даровавшем ему спасение, о позорной смерти тиранна, тщетно беззаконствовавшего, и погибели его на том месте, где грешил он, – а также описывая ему истинное и богопреданное начертание священных изображений и указывая на то, что оно твердо держится не благодаря вчершнему, совсем недавнему изобретению, но пользуется почитанием с тех пор, как величие проповеди апостольскою трубою ясно огласило вселенную.
84. Царь, подивившись его мудрости и силе его учения, хотя и весьма несведущ во всем этом был он, унаследовав невежество от отцовской необразованности, как достаточное для него состояние, говорят, сказал следующее к принесшим письмо: «те, которые прежде нас изследовали церковные догматы, сами за себя дадут отчет пред Богом в том, хорошо или дурно они постановили. Мы же на каком пути нашли Церковь, на том желаем ее и сохранить. Выражаясь точнее, мы постановляем, чтобы никто не смел открывать рта ни против икон, ни за иконы, но да потеряють всякое значение собор Тарасия, собор прежний Константина и теперь собиравшийся при Льве, и все относительно икон да погрузится в глубокое молчание. Тот же, кто считаеть своим долгом говорить и писать это, если он при таких взглядах желает предводить Церковью, пусть явится, но только под условием, чтобы впредь хранить всецелое молчание о существовании и почитании икон».
85. Когда известие о царских неразумных речах дошло до слуха блаженного отца, то он, вменив их ни во что и не думая обращать на них внимания, попрежнему твердо держался истины, логическими доводами опровергая злоухищрения противников и доказывая, что седьмым вселенским собором был только один, составившийся из всеславных отцев при достославном Тарасие, а также показывая ничтожество пустых возражений Константина против священыых икон и подтверждения их Львом, пред всеми являя свое торжество (над противниками) и безумие христианообвинителей выставляя большим всякой ереси в глазах тех, которые радели о непорочной вере и благочестии.
86. Так мысля, наставляя и занимаясь божественными догматами, он наполнял весь мир чистым учением о Боге, идя по стопам, насколько то возможно, всех великих мужей ветхого и нового завета. Соревнуя вере Авраама, воспламенив ею дух свой и силою своих слов вооружив как бы других его домочадцев, он отнял у царей, бесновавшихся против Церкви, добычу, явно поразил их, а ее (Церковь), как другого Лота, освободил из плена ереси. Усвоив себе послушание Исаака даже до смерти в отношении к Отцу всяческих Богу и претерпев множество искушений, хотя и не подвергался искушению быть жертвою всесожжения чрез пролитие своей крови, но будучи священником и жрецом истинной и безкровной Жертвы, от духовно обрученной ему Церкви, как бы от другой Ревекки, явно родил сынов Божих и наследников. Подражая пастырскому искусству Иакова, умножает, не из неразнаменных, а из знаменанных (Быт. 30, 42) и разумных овец стадо свое, которым хвалится, что Господь благословил его при жизни его. Иосифа представлял он собою не только по своему целомудрию, но и по своей телесной и душевной красоте, ибо предпочел, чтобы влюбленная в него нынешняя египтянка, т. е. негодная ересь, старавшаяся увлечь его в общение беззаконного учения, сняла с него не только простую одежду, но и священное облачение. Он выказал терпение Иова и его снисходительность к совопросникам, философствуя в несчастиях и не язвы поношения соскабливая черепком, а подвергая изгнанию слова противников, увлекающия к неразумию.
87. Он последовал правилу Моисея в управлении народом, изводя его из египетской тьмы еретического пустословия, питавшего покорных ему чесноком и луком, то есть зловонными учениями, смыв с них водою Красного моря, т. е. укрепляющего учения, неприятную и разнообразную нечистоту24 и проводил их в землю, изобилующую млеком и медом, т. е. чистою, простою и полною удовольствия сладостию божественных догматов. От Аарона он унаследовал честь священства, не в Моисее имея посредника пред Богом, а лицом к лицу приступая к Нему всегда в молитвенных священнословиях, и не раз в год в кидаре, ефоде и издававших звук позвонках входя во святое святых, но ударяя по двенадцатиструнной апостольской лире, входил он во святое святых гораздо чаще и со всею ясностию раскрывал пред всеми смысл божественных речений. Он проявил воинские способности Иисуса (Навина) и его твердость пред вражескими нападениями, не светила останавливая для поражения врагов, но днем и ночью устрояя молитвы к Богу, как воинские ряды, пока не проявлял сострадания к врагам истины, омываемым своею кровию. Вместе с Финеесом он будет прославлен за пресечение блуда, ибо и он соблудивших от Господа, как гласит пророческое прещение (Ос. 1, 2), и желавших халдейское семя посеять на апостольской ниве церковной поражал словесными рожнами25 праведников, как копьем. Он стяжал юношескую крепость Давида, коею обладал этот до его помазания, (необходимую) для пасения, защищая словесных овец, сокрушая челюсти львов и медведей, т. е. невоздержные языки еретиков, устремляющиеся и рыкающие против стада Христова. Любви к уединению и тишине Илии и Иоанна он исполнен был прежде и после посвящения и, мало живя в городах, большую часть времени отдавал им (уединению и тишине), ибо уединение для Бога считал очищением души и освобождением от всяких земных помышлений, чем вырабатывал также и способность обличать, говорить пред царями, ничего не делая по боязливости и не скрывая ничего ради угождения.
88. По стопам кого же из возвеличенных благодатию не шел он, подражая в добродетели? Выказав величие духа и теплоту веры Петра, оплота апостолов и Церкви, а также заботливость обо всех Павла и его труды при ежедневных собраниях, он откладывал всякое отдохновение от испытаний, ниспосылаемых Богом, принимая с благодарностию особенно все то, что порождает скорбь. Обилием же темничных заключений он превзошел и Павла, ибо Павлу, переменявшему одно место на другое и раскрывавшему всю силу евангелия, приходилось быть под стражей с перерывами, а этого постигло одно и непрерывное заключение с того времени, как он вынужден был оставить кафедру, пока последний день не сменил его славно. Он укрепил в себе ревность к апостольской проповеди прочих учеников Слова, ясно раскрывая пред всеми живоначальные и богопреданные речения их таинственного учения. Уподобился он мученикам, подвергавшимся опасностям за истину, решившись вынести скорее всякое поношение, чем допустить что-либо недостойное истины. Ни в чем не уступал он знаменитым отцам, бывшим прежде славных соборов, – на них и после них, и блиставших во всем, посредством чего Церковь обогатилась велелепным учением о Боге. Свято и благоприлично подражая всем во всем, на сколько это возможно, усердно молясь и усиленно занимаясь божественным, просветив свой ум чистым светом священства, он вознес свою душу в жертву Первому и Великому Архиерею.
89. Но так как, будучи человеком, должен он был выполнить требование природы, то чрез смерть принимает отрешение от тела к Богу, которое (отрешение) впрочем следует считать не смертию, а переходом к лучшей жизни и участи, где, из первородных на небесех написанных (Евр. 12, 23) Церковь составляя хор с песнями, празднует вечный праздник. Участвуя с ними в хоре и представляя в себе ангелоподобную чистоту святости, он удостоился одинакового с ними наследования обетований. Итак, после девятилетнего без одного месяца священного и незапятнанного патриаршествования, впадши в смертельную болезнь, он ясно видел приближение кончины. Но если он некогда боялся ея из опасения пред неожиданным и быстрым ея наступлением, то теперь принимал с великою радостию, воздавая благодарение Тому, Кто связует и дарует чрез разрешение освобождение от зол и снова связывает, следуя Своим праведным судам. В легкие и безболезненные дни своего возлежания он не прекращал наставлений, внушая приходящим удаляться от еретической смуты, по словам пророческим (Прит. 17, 22), изсушающей кости души и губящей надежды преданных ей (Прит. 10, 28 – 11, 7 ср. Иов.8:13), а напротив – держаться единого учения и веры, провозглашенной и утвержденной семью честными и вселенскими Соборами, которую кафолическая Церковь благочестно содержит, все упование верных направляя к Богу и испрашивая исполнение их желаний; ибо благочестивая вера отцов, как вы знаете, ни в каком случае не может быть поколеблена тщетными усилиями (врагов), напротив – она всегда укрепляется правым апостольским учением.
90. Так износя из сокровищницы своей богобогатой мудрости эти, и гораздо больше этих, спасительные речи и как бы духовным хлебом укрепляя сердца верных слушателей, (однажды) он сказал в слух собравшимся: «благословен Господь, который не дал нас в добычу зубам их, но избавив нас, сокрушил сеть», и в пречистые руки Божии предал святую и священную душу свою. Какую боль скорби и уныния оставил он богомудрым, этого никакое слово не в состоянии представит. Какой повод для необузданной радости (чрез это) дал он зломыслящим, об этом легко судить по тому, что выше показано. Как шакалы, лисицы и другия трусливые животные не выносят смотреть на прыжки львов, но обыкновенно слушают неиздалека их рычание, хотя это нисколько конечно не придает им смелости и силы: так и еретичествующие зайцы, боясь львиной силы и убедительности языка святого (мужа) при жизни его, устрашенные грозным и достойным удивления божественным рыканием его сердца, мучимые большим сомнением относительно того, что совершали они против него и за что обличались самой истиной, – они не решались смело выходить из убежищ своего злодейства. Когда же его божественная храмина во время погребения отходила на покой в лучшее обиталище, и молчанием прерваны были словеса его священного языка, они сбежались как бы на какое веселое зрелище и, сбросив с себя всякое лицемерие, во всей непроглядной тьме, с обнаженною головою, по пословице, открыли баснословие своего обмана, который, как я уверен, разсеется пред сильным блеском сочинений отца, обратится в ничто и исчезнет.
91. В заключение я должен приписать тебе не победимому то, что я остался цел в своем поражении и падении, да подвигну любовь отеческого сердца твоего к состраданию и да привлеку к себе твое попечительное предстательство пред Богом. О, ты, надзиратель божественной скинии, тайноводитель и учитель таин яснейший, пребывающий в вышних сферах священноначалия, заслуживший себе нетленный удел и удостоенный приблизиться к пречистым обителям, преисполненный благами, уготованными для тех, которые делами и созерцанием достигли вершины добродетели! Невозделанную и запущенную перстность нашей жизни прилежным предстательством пред единым Возделывателем душ яви произращающею хлеб, а не тростник, вырвав с корнем все негодные терния, мешающия произрастанию! Уловленным коварною рукою и замаранным общением (с нечестивцами), но не осквернившим суд совести, позволь омыться слезами покаяния и тяжелой епитимии! Удостой идти снова путем истины тех, которые нуждаются только в обращении, а не в научении! При помощи неопровержимых доводов и положений твоего сладкозвучного учения утвердив прочно и непоколебимо мысль на основании апостольских и отеческих определений, мы, свидетель в том Бог, соблюли чистоту догмата, храня его как некое семя в глубине нашего сердца. И ничтожество нашей защиты, наша слабость и наша пустая болтовня да явятся пред тобою, сильным пред Богом, не виною, а порождением удрученного сердца, сокрушением скорбящей души. Да обрету оставшуюся у тебя в изобилии милость прощения, чтобы, впадая в полное уныние, мне не ввергнуться в неизлечимое отчаяние и не быть отвергнуту подобно древнему (Исаву), за малую усладу променявшему первородство, так как на отеческий жертвенник не принес потребных жертв. Знаю, что не мало, а много потерплю я за это нерадение, – как знавший волю Господа и не сотворивший, буду бичуем и буду плакать безмерно, ибо не нашел, хотя и искал, раскаяния. И так, ныне простри мне руку помощи и извлеки меня, потопленного волнением неверия, да не погрузит меня зияющая бездна чуждых истине мыслей, да не сомкнет надо мною уст своих кладезь, источающий губительное и смертоносное развращение, но умилостиви ко мне Судию, радующегося более об одном грешнике кающемся, чем о великом множестве праведников. Будь поручителем души моей пред Тем, Кто знает все прежде, чем оно является, что не по добровольному согласию пришел я на Итавирий26 ереси или был уловлен на нем сетями и капканами, из которых нельзя выпутаться, но захваченный устрашающими, хотя и безсильными угрозами, уничтожившими все стези для моего бегства, я был взят в плен злокозненно сетями уловляющих души. Отсюда тяжесть проклятия причиняет мне печаль и скорбь и ставит меня в ряд осужденных. Но ты оздоровляющею корпиею своих молитв то, что трудно поддается лечению и почти погибает, уврачуй и (выведи) на правую и ровную стезю веры, дабы, благодаря долгому замедлению твоего врачебного надзора, не увеличилось воспаление раны и не оказалось трудно или даже совсем неизлечимым. Да не удалится от меня твоя спасительная помощь, да не окажусь непричастным твоего честного исповедания, да не буду брошен вне твоего питающего душу учения, связанный по рукам и ногам, подобно явившемуся на брачный пир в неприличной одежде. Томимый голодом не от недостатка хлеба и воды, а голодом слушания слова православного учения Церкви, да не подвергнусь презрению, как страдавшая долгою болезнию хананеянка, прося, как она, тщетно призывая на помощь следовавших за Христом. Но остатками священной трапезы твоего слова напитай меня, как алкающего пса, разреши узы погружения в неверие, да возмогу смотреть право и да услышу от Бога и от твоей кротости желанное слово: вера твоя спасе тя. Ибо вот я перестал быть хананеем, отверг догматы хананейского мудрования, приложившись и присоединившись к твоим благополезным научениям, гнушаясь и отвращаясь от всех чуждых, странных и гнилых измышлений, стоящих вне церковной ограды. Мыслить согласно с тобою значит мыслить целомудренно и единение с тобою сообщает близость к Богу. Таковы, вкратце (изложенные) достоинства непорочного жительства твоего! Таковы до крови за истинную веру твои подвиги! Таково твое, благодаря сему (достигнутое), достохвальное дерзновение пред Богом! Ты же, о честная и равноангельская душа, прими это выражение усердия от нас, предприявших сей непосильный опыт ради уверенности в твоем учении, а к неискусности слова окажи снисхождение и благорасположение, приняв во внимание, что достижение целя вызывает неожиданные похвалы, а недостижение – благодушное снисхождение.
* * *
Примечания
Νιϰηϕόρος от νίϰη + ϕέρω = победоносец.
Ἀμηγέπη μεμνήσεται – так исправлено в Acta Sanctorum рукописное ἀμιγέση, каковому исправлению следует и De Boor. Но Лев Алляций принимал другую поправку: ἀμιγέση, т. е., λόγοις – чистыми, без льсти.
Οἱ τῶν ἔξωϑεν νόμοι – заимствованные у язычников правила светского красноречия.
Константин Копроним 741–775 г.
Секреты = приказы = министерства. В них работали секретари или нотарии, называвшиеся и латинскими и греческими именами: ἀσηϰρῆτις, νοτάριος, ὑπογραϕεύς, ὑπογραμματεύς.
Константинопольский собор 754 г.
Иерусалима.
Вместо ἀλήπτῳ можеть быть надо ἀλήϰτῳ – безсмертною.
Никифор был посвящен в патриарха в день Пасхи 12 апреля 806 г.
Михаил I с 811 по 813 г.
Льва V Армянина, вступившего на престол в 813 г.
Титан, имевший сто рук и из всех них сразу бросавший скалы в Зевса. Другое название его: Бриарей.
Пугало, посылаемое Гекатою, которым пугали детей.
Разумеются изображения Бога, как Бога, неописуемого и неизобразимого.
Лев Алляций: ex nihilo – из ничего.
Императора Константина Копронима.
Место для оглашения или оглашенных.
Разумеется патриарх Феодот, занимавший кафедру с апреля 815-го до начала 821-го года.
Иконоборческий собор 754 г., заседавший во Влахернской церкви в Константинополе.
Сначала царь Фессалийский, а потом Элидский, описанный Виргилием.
Указание на Иоанна Грамматика, главного деятеля переворота в пользу иконоборцев при Льве Армянине, потом патриарха Константинопольского 836–842 г. Иоанн занимался астрологией, и православные разсказывали, что он был предан волшебствам.
οι σπεϰται ϰαι αμαζασπαι (Алляций исправляет: πεϰται ϰαι αμαξασπαι – расчесанные и надутые чванством) – неизвестные термины.
Царь Михаил II Травл или Косноязычный с конца 820 г. по октябрь 829 г.
Πολύβρωμον ἄχϑος – multiplex onus – Лев Алляций, но πολύβρωμον можно производить и от βρῶμος – дурной запах.
Βούϰεντρον – остен, бодец, остроконечное стрекало, рогатина или рожон, коим погоняли волов, мулов и пр.