Дети

Трудно бывает в семье сохранить полное согласие между родителями и детьми. Родители и дети – люди двух разных поколений, выросли в разное время, воспитывались в разных понятиях, а жизнь с годами меняется, вырабатываются новые взгляды и они кладут на людей свой отпечаток. Двадцать лет тому назад кое на что были свои взгляды и люди привыкли относиться к жизни таким образом; теперь взгляды могли измениться и люди нового поколения будут иначе, по-своему, отлично от старших смотреть на жизнь. Было напр., время, когда думали, что людей можно страхом удержать от зла, и тогда везде, даже в семье и в школе существовали строгие наказания: детей секли за каждую провинность, взрослых нещадно били плетями и палками. Прошло тридцать-сорок лет и понятия переменились: люди поняли, что от зла надо удерживать не страхом, не угрозой, палкой, a добрым словом; поняли, что, если глупого или дурного бить розгами или плетью по телу, y него от того ума в голове и добра в душе не прибавится. Такая перемена произошла во взглядах на телесное наказание. Кто вырос в прежних понятиях, тот, понятно, розгу, плеть, побои будет считать прекрасным воспитательным средством; a кто вырос в новых понятиях, тот всякое телесное наказание будет считать вредным и грубым насилием. Такое разногласие во взглядах на жизнь между стариками и молодыми может и неизбежно будет проявляться и во многом другом. В разное время поют разные птицы, а у разных птиц и разные песни.

Много разногласия в семье причиняет и самая разница в летах. Старики – более пожилые; они уже уходились, y них и кровь медленней течет в жилах, да и жизнь их научила спокойствию, не раз давала им щелчки. Они привыкли все взвешивать, обдумывать, наперед отмерять, a потом отрезать. Молодежь, наоборот, и жить торопится и чувствовать спешить. У нее кровь кипит, бурлит в жилах. Она порывисто бросается вперед, действует часто очертя голову и досадует, когда ее останавливают, удерживают, требуют больше спокойствия и благоразумия. Отсюда, часто старшие и младшие члены одной и той же семьи не понимают друг друга, ссорятся и враждуют. Они на одни и те же вещи смотрят разными глазами. Это всегда и везде так было, так есть и, вероятно, будет. Но как бы серьезны и велики эти неизбежные разногласия не были, для мира семьи опасны не они, опасна неблагодарность детей к родителям.

Дети не всегда помнят, что они в неоплатном долгу y своих родителей. Мать с тяжелыми муками рождает дитя, отдает ему лучшие соки своего тела, кормит грудным молоком, долгие месяцы не спит спокойно ни одной ночи, тревожно прислушиваясь к каждому движению ребенка в колыбели. Отец и мать – оба урезывают себя во всем, отдают ребенку лучший кусок; они бережно выхаживают его от болезни, терпеливо выносят ребячьи капризы. Если бы записывать все – «каждую услугу», ласку отца и матери, получился бы бесконечный счет, по которому каждый из нас был бы неспособен расплатиться со стариками.

Но вот проходят года, мы становимся на ноги, начинаем сами рассуждать. Слова стариков нам кажутся вздорными, понятия их устарелыми, мы начинаем резко спорить, осмеивать речи «отцов», относимся к ним пренебрежительно. Где же расплата по старому счету? Если допустим, что старики иногда и брюзжат напрасно, то разве не бывало в нашем детстве случаев, когда мы может быть, целыми ночами голосили без устали и отец с матерью не кричали на нас, не топали ногами, не сыпали бранью, a до утра убаюкивали на руках, сквозь сон укачивали в колыбели. Теперь пришла пора нам отплатить старикам тем же. Пусть они даже и ошибочно ворчат, убаюкайте их старость, успокойте лаской их воркотню; перетерпите их укоризну, как они когда-то терпели ваши капризы. Как бы старики ни были виноваты перед молодыми, сколько бы дети долгов отцам не прощали, – долги детей перед родителями все же останутся неоплатными.

(Друг Трезвости 1901 г.)

В одном немецком городе (Нюрнберге) сохранилось предание о жившем здесь когда-то несчастливце. У него было шестеро детей, и всем он еще при жизни передал свое имущество: дом, усадьбу, поля, скот и прочее; он рассчитывал, что дети будут кормить его на старости лет. Сначала он пожил несколько времени y старшего сына и стал ему в тягость. «Батюшка, – сказал ему сын, – y меня в эту ночь родился мальчик, и на месте, где твои кресла, должна быть поставлена колыбель для него; не угодно ли тебе переселиться к моему брату? У него дома просторнее моего». Старик послушался, пожил несколько времени y второго сына, но ему надоел. «Батюшка, – сказал он ему, – вы любите жить в очень натопленной комнате, отчего y меня болит голова; не лучше ли перебраться к моему брату, содержателю булочного заведения?» Старик оставил его: но третий сын стал скучать отцом и сказал ему: «батюшка, в моем заведении непрерывно толчется народ: одни приходят, другие уходят; мешая тебе заснуть после обеда; не угодно ли тебе поместиться y сестры, у которой дом на краю города?» Старик выразил неудовольствие и отправился к дочери, думая про себя, «она будет снисходительнее ко мне, женщины мягкосердечнее мужчин». Но и дочери он наскучил. Она сказала ему: «у меня сердце не на месте, когда ты соберешься в церковь или еще куда и должен спускаться по крутой тропинке вниз; y сестры Елизаветы нет этого неудобства: ее дом на ровном месте». Старик нашел, что она права, и с миром отправился к другой дочери, но не долго y нее пожил. Она приказала ему сказать, что дом ее на сыром месте и в нем вредно жить человеку, страдающему ломотою, тогда как y сестры ее Магдалины, живущей на кладбище, дом на сухом месте. Старик рассудил, что это разумно и явился к младшей своей дочери. Чрез два дня маленький сын ее говорит ему: «дедушка, мать моя вчера говорила тетке Елизавете, что для тебя нет лучше квартиры, как в одной из тех коморок, которые роет отец». Эта речь поразила старика, что он тотчас упал и испустил дух. Могила оказалась ему милостивее, чем шестеро его детей: он почивает в ней покойно, и ничто не тревожит его костей.

Таким образом, справедлива немецкая поговорка: «легче одному отцу пропитать шестерых детей, чем шестерым детям – одного отца».

(«Очерки хр. жизни», епископа Виссариона)

Чти отца твоего

и матерь твою, да благо ти будет

и долголетен будеши на земли

Дети, повинуйтесь своим родителям о Господе, ибо сего требует справедливость.

Чти отца твоего и матерь твою – это первая заповедь с обетованием: да благо ти будет, и будеши долголетен на земли (Еф.6:1–3).

Господь возвысил отца над детьми, и утвердил суд матери над сыновьями. Почитающий отца очистится от грехов, и уважающий мать свою – как приобретающий сокровища. Почитающий отца будет иметь радость от детей своих, и в день молитвы своей будет услышан. Уважающий отца будет долгоденствовать, и послушный Господу успокоит мать свою. Боящийся Господа почтит отца и, как владыкам, послужит родившим его (Сир.3:2–7).

Всем сердцем почитай отца твоего и не забывай родильных болезней матери своей. Помни, что ты рожден от них: и что можешь ты воздать им, как они тебе? (Сир.7:29–30).

Делом и словом почитай отца твоего и мать, чтобы пришло на тебя благословение от них: ибо благословение отца утверждает дома детей, a клятва матери разрушает до основания. Не ищи славы в бесчестии отца твоего, ибо не слава тебе – бесчестие отца. Сын! прими отца твоего в старости его и не огорчай его в жизни его. Хотя бы он и оскудел разумом, имей снисхождение, и не пренебрегай им при полноте силы твоей. Ибо милосердие к отцу не будет забыто; несмотря на грехи твои, благосостояние твое умножится. В день скорби твоей вспомянется о тебе, как лед от теплоты растают грехи твои (Сир.3:8–10,12–15).

Помни об отце и о матери твоей, когда сидишь среди вельмож, чтобы тебе не забыться пред ними, и по привычке не сделать глупости (Сир.23:17–18).

Оставляющий отца – то же, что богохульник, и проклят от Господа раздражающий мать свою! (Сир.3:16).

Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные! (Притч. 30:17).

Кто обкрадывает отца своего и мать свою и говорит: «это не грех», тот сообщник грабителям (Притч.28:24).

Вот как учит слово Божие о почтении к родителям. «Сама совесть наша, – говорит святитель Тихон Задонский, – убеждает нас с любовью почитать родителей своих. Всякое почтение отдавай, христианин, родившим тебя, да благо тебе будет. Кого тебе и почитать, как не родителей? Родители твои суть великие благодетели твои: показывай им свою достойную благодарность. Поминай болезни и труды их, в твоем воспитании подъятые: и буди им за то благодарен. Знай точно, что ничем за благодеяние их, тебе оказанное, воздать не можешь. Много они тебе одолжили; много и ты им должен. Являй убо им сердечную за то благодарность во всю жизнь твою. Всякое послушание им показуй; послушание же сие разумей тогда, когда родители приказывают тебе согласное слову Божию или непротивное. Потому и Апостол святый повелевает детям слушать родителей своих о Господе: то есть, слушать в том, что Господу не противно. Если же противное слову Божию что повелевают, в том крайне не должно слушать. О сем Христос Сын Божий научил в Святом Евангелии: «иже любит отца или матерь, паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10:37). «Никакого дела вновь, без их совета и соизволения не начинай, но о всем y них совета и соизволения спрашивай. Крайне берегись грубым словом оскорбить их, но со всякою учтивостью говори им и отвечай. Ежели за что наказуют тебя, и знаешь подлинно, что ты в том виноват, признавай свою виновность со смирением, и с кротостью претерпи наказание, ибо наказуют тебя, да исправен и добр будеши. Ежели же знаешь свою невинность и совесть твоя тебя оправдывает: то объявляй свою невинность со всякою учтивостью и смирением, да познают, что ты чадо их. Во всякой нужде и недостатке не оставляй их, но помогай им и послужи им, a паче в старости, какие немощи в них увидишь, молчанием прикрывай. Но ежели, что и соблазнительное увидишь, крайне берегись осудить, и иному объявить о том. Не подражай в сем деле Хаму сыну Ноеву, который, видя наготу отца своего, и изшед вон поведал братиям своим; но последуй Симу и Иафету братиям его, которые покрыли наготу отца своего и не видели ее. Буди убо и ты видяй аки не видяй, когда что увидишь в своих родителях. Если проступишься и как-нибудь оскорбишь их, немедля, но тотчас со смирением проси прощения, да не суду Божию подпадеши, ибо если y всякого человека, оскорбленного нами, должно нам просить прощения и с ним примириться, по словеси Христову, кольми паче так должно нам поступать с родителями нашими, которых и любить и почитать паче прочих людей должны мы». И все святые Божии являли достоподражаемый пример послушания своим родителям. Довольно указать на Исаака, который, из послушания отцу своему Аврааму охотно позволил ему связать себя и возложить на жертвенник, соглашаясь лучше умереть от руки отца, нежели воспротивиться его воле. A какое высокое почтение отдавали своим родителям древние люди! Кто был Соломон? Знаменитый мудрец, могучий царь, но и о нем читаем, что когда вошла к и нему мать его, Вирсавия, просить об одном деле, он встал пред нею и поклонился ей, и поставили престол для матери царя и она села по правую руку его.

Наконец, высочайший пример повиновения его родителям явил в Себе Сам Господь наш Иисус Христос, как о том свидетельствует святое Евангелие; из повиновения к Своей Пресвятой Матери совершил, Он и первое чудо Свое в Кане Галилейской, претворив воду в вино. А какой пример нужной заботливости о Своей Матери явил Он в то время, когда со креста поручил Ее попечение Своего ученика, возлюбленного Иоанна! Дети! любите и почитайте своих родителей! Благословение родительское на воде не тонет и в огне не горит. Молитва родительская не допустит погибнуть человеку – она со дна моря достанет! Сколько детей исцелилось, сколько из мертвых воскресло, сколько на путь покаяния обратилось по молитве родительской!

Блаженный Августин, до своего крещения, со всею беспечностью молодости предавался греховным удовольствиям. Отец его, как язычник, сам нисколько не заботился об исправлении сердца своего сына: но мать, как набожная христианка, глубоко скорбела о том, плакала и молилась, чтобы Сам Господь, имиже весть судьбами, исторгнул любезное ее детище из бездны порока. «Плакала, – как замечает сам Августин, – более, нежели другие матери плачут о смерти своих детей: ибо видела его духовную смерть. С глубокою скорбию пришла она раз к одному епископу и поведавши ему свое горе, просила его помолиться Богу о сыне. «Поди с миром, – сказал святитель, – поступай так, как теперь поступаешь: невозможно, чтобы дитя стольких слез и молитв погибло». Слова этого пастыря оправдались на деле. Августин, чудесным образом обращенный в христианство, сделался не только радостью для своей матери, но и утешением всей церкви, славным учителем и твердым защитником ее святых истин – словом и делом. Так сильна y Бога молитва родительская! A вот пример и того, как строго Бог наказывает непочитающих родителей: к преподобному Парфению однажды приведен был юноша, жестоко мучимый нечистым духом. Святой старец, который своими чудодейственными молитвами исцелял больных при первом воззрении на страждущих, без всякой даже просьбы с их стороны, теперь, посмотревши на молодого человека, отвратился от него с негодованием. Родители бесноватого, припадая к стопам святого, со слезами умоляли сжалиться над их сыном и освободить их от великого несчастия; но Парфений отвечал: «сын ваш недостоин исцеления, ибо дух мучитель дан ему в наказание за то, что он вас злословил». Не скоро, и только во уважение к настоятельной слезной просьбе родителей, святой старец согласился принести молитву Богу о юноше! и тем избавил его от страшного мучения. Справедливо говорит святитель Тихон, что таковые дети, или паче выродки рода человеческого, гнусны. Слово Божие изрекает на них грозное, проклятие: проклят безчестяй отца своего, или матерь свою (Втор.27:16); и по закону Моисееву таковые предавались смертной казни (там же). «Итак, берегись, христианин, оскорблять родителей своих, – увещевает тот же Святитель, – дабы не испытать на себе карающей руки Божией. После Бога нет y нас больших благодетелей, как родители наши. Страшно быть неблагодарным к ним. При том знай: каков ты к своим родителям будешь, таковы и дети твои к тебе будут, по словеси Христову: в нюжу меру мерите, возмерится вам (Мф.7:2).

В Китае есть древний закон, по которому должно отрубить руки тому, кто уличен будет в обмане.

Одного китайского мандарина (так называют китайских вельмож) обвинили в обмане.

Богдыхан – китайский император разгневался на мандарина и велел предать его казни – отсечь ему руки.

Все уже было приготовлено к совершению казни, когда вдруг во дворец богдыхана явилась Сиу-Лиен, молоденькая дочь опального вельможи, и стала умолять придворных допустить ее к богдыхану.

Не легко было это сделать, но с такими горячими слезами она упрашивала придворных, что смягчились они под конец и решились представить девочку пред грозные очи богдыхана.

Когда Сиу-Лиен увидала перед собой богдыхана, сиявшего золотом и алмазами, она пала ниц пред ним.

– Великий государь, – сказала она. – говорят, мой отец заслужил наказание и должен лишиться рук. Вот возьми эти руки.

И она подняла и простерла к богдыхану свои маленькие, нежные руки.

– Эти руки, – продолжала она, – принадлежат моему несчастному отцу! Эти руки неспособны еще пропитать слабую мать, больного брата и малютку сестру. Возьми же эти руки, вели поступить с ними по строгости законов, чтобы сохранить руки отца, которые могут пропитать семью.

Богдыхан был поражен такой детской любовью: но желая испытать ее, он сказал девочке, распростертой ниц перед ним:

– Встань! Да будети так, как ты просишь! Пусть отсекут твои невинные руки взамен виновных рук твоего отца!

И богдыхан повелел отвести девочку на двор казней и привести туда в свое время ее отца, заключенного в темницу.

На двор казней Сиу-Лиен подвели к стоящей посреди двора плахе, покрытой пятнами крови, привязали ее руки к железным кольцам, вделанным в плаху, и вот к девочке приблизился палач с обнаженным мечем.

Сиу-Лиен побледнела, но слово о пощаде не вырвалось из ее уст.

И поднялся меч над обнаженными детскими ручками.

Тогда выступил вперед вельможа, посланный богдыханом. Он махнул палачу, и палач, улыбнувшись, опустил меч, не задев и пальчика девочки, и вложили его в ножны.

Ворота двора казней распахнулись, и пред девочкой предстал ее отец, свободный от уз и радостно простирающий к дочери свои благодарные объятия.

Богдыхан простил мандарина и повелел не производить больше казней на том двор, где он испытывал девочку. Среди этого двора был водружен каменный столб с мраморной доской, на которой золотыми буквами было написано: «Здесь Сиу-Лиен, дочь мандарина Ихунга, готова была отдать свою жизнь для спасения жизни отца своего. Блаженны отцы, имеющие таких дочерей! Блаженна земля, на которой произрастает такая любовь!»

Как девочка любила своего отца

Бывало, в глубокий полуночный час,

Малютки, приду любоваться на вас;

Бывало, люблю вас крестом знаменать,

Молиться, да будет на вас благодать,

Любовь Вседержителя Бога;

Стеречь умиленно ваш детский покой,

Подумать о том, как вы чисты душой,

Надеяться долгих и счастливых дней

Для вас, беззаботных и милых детей.

Как сладко, как радостно было!

Теперь прихожу я: везде темнота,

Нет в домике жизни: кроватка пуста;

В лампаде погас пред иконою свет...

Мне грустно: малюток моих уже нет.

И сердце так больно сожмется;

О дети! в глубокий полуночный час

Молитесь о том, кто молился о вас.

О том, кто любил вас крестом знаменать

Молитесь, та будет и с ним благодать,

Любовь Вседержителя Бога.

Хомяков

Как велика бывает любовь детей к родителям, которая в крайних случаях не останавливается ни перед чем, показывает следующий удивительный случай из жизни соседнего с нами народа.

Одна женщина, оставшаяся после смерти мужа с тремя сыновьями-подростками почти без всяких средств к жизни, жила только трудами своих сыновей, которые, горячо любя свою несчастную, но добрую мать, выбились, как говорится, из сил, стараясь сколько-нибудь улучшить положение ее. Но, несмотря на то, что для жизни бедного семейства нужно было очень немного, – денег, зарабатываемых сыновьями, не всегда было достаточно для того, чтобы ежедневно иметь хотя самое скудное пропитание. И вот любящие дети решились на такой удивительный поступок, чтобы только облегчить участь бедной матери. В то время y соседнего помещика пропали ценные вещи и важные бумаги. Помещик, дорожа этими вещами, объявил, что даст тому, кто найдет вора, большую премию. Прошло около полугода, a похитителя открыть никак не могли. Братья, узнав об этом, решились пожертвовать одним из себя для блага матери и двоих других. Добровольную жертву должен был указать жребий, который и пал на самого младшего. Два старших, связав его, отводят к властям и, объявив, что он давно разыскиваемый вор, просят выдать им обещанную владетелем имения награду. Мнимый вор на допросе объявил, что он действительно тот, кого ищут, т. е. похитивший дорогие вещи y помещика; его заключили в тюрьму. Братья его, по прошествии некоторого времени, пришли к нему в заключение и со слезами обнимали и целовали его, думая, что их никто не видит. Но смотритель заключенных видел, что те самые, которые привели вора связанным, теперь оказываются самыми нежными друзьями. И вот он, когда братья, простившись с заключенным, уходили, послал одного из слуг, чтобы проследил их, не теряя из виду, пока не откроется разгадка этого необычайного случая. Посланный пошел за ними и, когда братья вошли в дом, он спрятался в сенях, чтобы слышать, что они будут говорить, и действительно услышал, как они рассказывали своей матери, что они для нее сделали, и как бедная женщина, услышав это, горько плакала и говорила, что она не хочет, сохраняя свою жизнь, погубить сына: она просила также своих сыновей отнести деньги обратно и признаться во всем. Когда посланный, возвратившись, передал все слышанное властям, а также описал убогую обстановку дома, где жила вдова, то судья, не будучи в состоянии удержаться от слез, велел призвать заключенного и еще допрашивал его в мнимой краже, но тот, не зная какой оборот приняло дело, утверждал, что он виновный и т. д. Судья обнял его, поцеловал и сказал: «ты добрый сын: поступок твой поражает меня. Вот тебе нисколько денег, чтобы вы не терпели нужды, а что Бог даст дальше – увидим» – и с этими словами передал добродетельному сыну столько денег, что все семейство безбедно могло прожить почти месяц, а сам тотчас же донес об этом императору, который, радуясь, что между его подданными есть такие самоотверженные люди, пожелал видеть все это семейство, обласкал его и назначил каждому из трех братьев пожизненное пособие, но меньшему вдвое больше, чем старшим.

(Рассказ)

Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу

не давай власти над тобою при жизни твоей:

и не отдавай другому имения твоего,

чтобы, раскаявшись, не умолять о нем

(Сир.33:19–20)

Барин имел троих детей. Много забот и хлопот стоило отцу (мать умерла рано) поддержать жизнь и здоровье своих детей, дать им образование, направлять и ободрять их во время ученья, определить и укрепить их в первых шагах жизни.

И вот выросли сыновья, кончили ученье, поступили на службу, поженились. И не мог нарадоваться отец, глядя на счастье своих детей. Какие они все бравые молодцы, какие добрые их жены, как прекрасны и милы их малютки

Весело отдыхал отец в кругу своего семейства. Ему приятно было видеть трезвую, осмысленную и бодрую деятельность своих сыновей: ему нравилась хлопотливая расторопность их добрых жен: как шум бурливого ручейка, как щебетанье веселой попрыгуньи-птички, его забавляли детский смех и говор. Глядя на эту семью, все сознавали, что есть еще счастье на земле. Так же думал и сам счастливый отец, и все чаще и чаще он подолгу засиживался у того или другого из своих сыновей. Ему не хотелось уже ехать к себе домой: его не тянуло в этот большой, роскошный дом. Там пусто, там скучно. Как тяжело ему было оставаться одному! Глубоко вздыхая, он то садился в кресло и пробовал что-нибудь читать, то ходил по комнате из угла в угол. Наконец он не выдержал. Сидя однажды в кругу своей семьи, держа на коленях своих двух маленьких внуков, которые поминутно цеплялись в его седую бороду, он сказал своим сыновьям:

– Дети мои! Вы и видите сами, как я люблю часто и подолгу бывать с вами, в вашем семейном кругу, среди ваших милых детей, моих дорогих внуков. Скучно мне одному, и меня невольно тянет к вам сюда, – сюда, где такая тихая радость жизни, где резвые голоса деток будят мое сердце, мою мысль. Я улыбаюсь им, я смеюсь с ними, как улыбаются и радуются восходящему дневному светилу. И вы поймете, что мне хочется быть ближе к вам, около вашей радости, жить вашей жизнью... Мне уже немного осталось жить»...

– Что вы, что вы, папаша? – говорили все.

– Так так, дорогие детки! Обманывать себя не будем. Старик уже я, и на закате дней своих я хочу быть и умереть среди вас. Все, что я имею, все мое имущество и капитал я разделю поровну между вами, a сам поживу, сколько мне осталось, y моего старшого сына. Думаю, что он не откажет мне в этом последнем приюте.

– Помилуйте, помилуйте, папаша! Что вы это говорите?

И каждый из сыновей начал просить доброго отца к себе на жительство; с особым соревнованием их просьбу подхватили и молодые жены... Но отец решил поселиться y старшего сына.

Весело жилось отцу у старшого сына. Хорошо ему было и y других сыновей, когда случалось бывать у них. Все его любили и почитали. Его встречали и провожали с глубоким уважением, каждый спешил встать, идти к нему навстречу, помочь раздеться, как-нибудь и чем-нибудь услужить. Пред ним все расступались, и на семейном обеде убеленный сединами старик занимал первое место. Вели тихую беседу, говорили ласковые речи, давали друг другу советы и указания, какие кто мог, и слово отца было для всех законом. Величавая и торжественная картина семейного счастья!

Наконец, отец объявил о разделе имущества и дал каждому по ровной части. Все благодарили отца и радовались такому разделу имущества. Все были, по-видимому, довольны и жизнь пошла обычной своей колеей.

Приближалось лето. Пошли толки о дачах, о летних поездках, увеселениях и пр. Всем xoтелось, как можно, веселее провести летнее время. Желание всех разыгрывались до больших размеров... Не раз слышал эти восторженные толки и старик-отец от своих сыновей, особенно же от их жен. Не понравилось ему это...

И вот однажды, сидя за чаем, отец сказал своему старшему сыну:

– И зачем вам так сорить деньгами? Нанимать такую дорогую дачу? Воздух там плохой, народу много, погулять именно на чистом и свежем воздухе – негде. А ведь больше всего нужно заботиться о здоровье. Лучше бы нанять дачу поскромнеe, но в сосновом лесу, недалеко от реки: оно было бы и спокойнее, и полезнее. Я бы хотел, чтобы вы так сделали.

– Да и я так думаю, – сказал сын, – что же вы поделаете с нашими женами? Стоят на своем, да и только.

Сын посмотрел ласково на свою Соню, но она не удостоила его своим вниманием и ничего не сказала. Все время за чаем только и беседовали отец с сыном.

Что было после между супругами, неизвестно...

Только утром старик отец невольно услышал долетавшие до него слова:

– Скажите, пожалуйста, живет сколько времени у нас, дал нам одинаковую с другими часть и еще мешается в наши дела? Странно! Этого еще не доставало...

Умолк старик и больше от него не слыхали ни слова...

И все, как будто, стали забывать о своем отце. Побывали на даче, пришла осень, и все возвратились в город, в свои дома. Старик осунулся, пожелтел и все и чаще и чаще удалялся в свою комнату.

Но изредка его все же навещали. Тогда он оживал, бодрость как будто к нему возвращалась, он говорил; но говорил больше все о посторонних предметах и почти всегда со своими сыновьями. Женам было некогда за многими хлопотами, да и не о чем было говорить со стариком отцом. «О чем с ним говорить-то? – спрашивали они, – интересы у нас разные»...

Так шло, так тянулось время.

Однажды, как-то случайно, заехали к Соне Наташа, жена младшего брата, мужа Сони. Спрашивает, – нет дома ни Сони, ни мужа ее. В это время выходит к ней старик-отец и просит ее посидеть у него, пока вернется Соня. – «О чем говорить с ним, подумала Наташа? Ведь это скука будет страшная! Дай-ка я сама буду без умолку болтать все, что придет в голову. Все-таки веселее будет! А тем временем и Соня приедет». Все это быстро мелькнуло в голове Наташи и чуть не быстрее полилась речь скорая, живая... Наташа говорила и говорила, точно боясь, что ее остановят.

Старик понял и, опустив голову, слушал болтовню молодой женщины.

Мельком, как-то Наташа взглянула на стол и увидала незнакомую ей до сели шкатулочку.

– А это что у вас за шкатулочка папаша?

При этом Наташа захотела приподнять ее, шкатулочка оказалась довольно тяжела. Наташа с изумлением посмотрела на отца.

– Дитя мое, – сказал старик грустно, – ты порхаешь и веселишься, не чувствуешь еще всей превратности жизни (Наташа готова была уже зевнуть. Вероятно, что-то неинтересное и в шкатулке-то у него, подумала она. А, впрочем, что дальше будет. Посмотрим. И сдержала зевоту). – В этой шкатулке, которую ты видишь, я собрал все, что мог, на черный день. Кто знает, что будет со мною! – Э-э-э, сообразила мигом Наташа. Да ведь это, должно быть все деньги? Вот прекрасно!.. – Что же тут и разговаривать-то? – Я стар... А тяжело молодым жить и переносить недомоганье, а под час и капризы стариков. Зачем стеснять молодую жизнь? Хотя и тяжело, а придется, видно, и на старости лет жить одному. А если нет, то эти крохи останутся тому, у кого я окончу свои дни...

– Ах, что вы, что вы, папаша, – затараторила Наташа, – да вы переезжайте к нам. У нас и комната такая есть, как раз для вас, окна в сад, отдельный ход, обои темненькие, мебель вся мягкая.

Старик улыбнулся.

– Право, право переезжайте. Я мужу скажу. Нет, – несносная эта Соня! До сих пор нет. До свиданья, папаша. Так вы у нас, решено!

И прежде чем старик успел что-нибудь сказать, Наташа была уже за дверьми.

– Скорее, скорее, Иван, поезжай домой, – сказала кучеру Наташа.

– Ну и барыня! Что это с ней? – подумал Иван. – Говорила утром, что по магазинам поедем, a теперь домой.

Приезжает Наташа домой и о, радость! y нее давно уже сидит, ожидая ее, Соня. Дело в том, что Наташа забыла, что вчера еще просила Соню заехать к себе и вместе отправиться по магазинам.

– Ах, душечка! A я и забыла! Где я была, как ты думаешь? А ну, отгадай! Да нет, нет. Не старайся. Молчи, молчи, молчи. Ведь я была y тебя. A что? Не ожидала? Ну вот! Я так и знала. Как это хорошо! Я ее жду, a она меня... Ах, Боже мой, что я y тебя видела! Вот уж не скажу! Ни за что не скажу! А, как это тебе покажется, ведь папаша к нам хочет переехать! Такой добрый право! Нет, нет, ты уж и не говори! Это, душечка, уже решено! A что, рада? A сказать, что я y тебя видела?

– Ну говори, что ли, – сказала Соня.

– Да что там? Так себе, не важное, видишь ли! Я была y тебя и говорила все время с папашей. Такой, право добрый. Так мне много интересного рассказывал, все смешил и смешил. Я чуть было co смеха не умерла. Оттого и примчалась сюда такая веселая! Правда, веселая? Ну?...

– Ну, ну, – уже побуждала Соня, – ты скажи-ка, что ты там у меня видела?

– Ну, вот, смешил, смешил меня папаша, а потом и показывает мне... Сказать что ли?...

– Да говори же ты. Ах Боже мой! Вот натура-то!

– Показывает, знаешь, шкатулку. Я, конечно, что ж тут такого особенного? Шкатулка, как и все. Мало-ль я их видала... Ах, душечка, посмотри, посмотри! Вот та самая комната, которую мы отдаем папаше. И ему она очень, очень понравилась. А тебе нравится? Не правда ли? Отличная... Да, что же ты? никак сердишься? Нет, ведь я же, право, не виновата, что папаша так полюбил нас, что хочет и у нас пожить!

– Да будет тебе! Остановись! Ты о шкатулке то скажи.

– Ах, да-да-да! Прости! Вот было и забыла. Ну, душечка, он возьми, да и открой мне эту шкатулочку. Я так и ахнула, – у меня в глазах зарябило. Все серебро и бумажки, бумажки, серебро, билеты и акции... Уж я и не помню, как я очнулась, как села в экипаж и поехала домой, тут только я и обрадовалась, увидев тебя. Да, впрочем, все это не важное; ты не обращай, пожалуйста, на меня внимания. Ведь я много вздору говорю, – так, что придет на ум, то и говорю. Вот мне и весело. Так что же хорошо будет жить папаше у нас, как ты думаешь?

– Да, да, да, прекрасно, отлично, – протянула Соня. А сама в то же время думала: ну, милая, меня-то ты не проведешь. Вздор, вздор, а шкатулочку-то я не выпущу. Посмотрим, чья возьмет.

Наташа наговорила Соне еще что-то, говорила много и долго; наконец, они расстались.

Приехав домой, Соня пошла штурмом на папеньку. Любезностям и усердию не было конца. Хотя было уже поздно, но Соня успела распорядиться, чтобы к обеду было готово любимое кушанье папаши. Старик-отец сначала изумился, а потом стал догадываться. Соня успела пробраться к папеньке в комнату и видела шкатулку... Это было достаточно, чтобы она удвоила свои любезности и внимание к отцу.

Вечером часам к 8–9-ти, собрались все невестки с своими мужьями. Приехала и Вера (жена среднего сына Бориса), которой Наташа уже успела сообщить обо всем. Все были так любезны и внимательны к папаше, что побывали у него в комнате.

Все видели шкатулку и трогали ее тихонько, невзначай. Все убедились в своих предположениях.

Только мужья узнали после каждый от своей жены. Они хотя и отнеслись к этому критически, с недоверием; однако же, луч надежды загорался и в их сердцах.

– Откуда же у него может быть много денег? Ведь он разделил же между нами все имущество? – говорили они между собой. – А, впрочем, кто же его знает. Вероятно, оставил и для себя что-нибудь. А, может быть, оставил себе такую же часть, какую и нам дал. Может быть, может быть, – думали сыновья.

Как бы то ни было, но с этих пор отец стал предметом всеобщего почитанья, уваженья, предметом первых заботь и первой мысли. Наташа в особенности способствовала этому тем, что хлопотала и упрашивала отца переехать к ним на жительство. Вера также усиленно работала в этом духе. A Соня должна была отчаянно отражать все эти нападения. Все ясно сознавали, что y кого умрет отец, тому достанется и эта заветная шкатулочка. A так как в этой шкатулочке и было все дело, то все споры и пререкания происходили в стороне от отца. Ему не хотели дать заметить этого. Старик только догадывался, что между сыновьями и их женами шли какие-то споры, совещания. Ho, о чем были эти споры, ему, конечно, не говорили.

A споры были действительно горячие и интересные. Чего только не было! И плакали и смеялись, и обижались, и восторгались, и приезжали и уезжали, и мирились, и ссорились. Время было самое оживленное и разнообразное. Наконец, все приступили к Соне и заставили ее дать торжественное обещание, что, в случае смерти отца, она должна поделиться шкатулкой. На этом упокоились умы и сердца сыновей и жен. Стали ждать...

A время шло, годы летели... Жизнь старика-отца была окружена тем возможным вниманием и почтением, какое только могли оказать любящие дети.

Вернулись прежние, веселые и радостные дни. Старик ожил духом и благодарил Бога.

Нo недалек был и час смерти. Летом 1878 года старик умер на руках своих нежно-любимых сыновей. Все облеклись в траур и с глубокой скорбью, в торжественной процессии проводили отца на вечный покой.

После похорон все возвратились в дом старшего сына, где жил отец, и Наташа первая подняла вопрос о шкатулке. Решили, немедля вскрыть ее. Все наклонились над шкатулочкой.

Настала страшная тишина... Нервное содрогание охватило всех... Звякнул ключ в замке и глазам присутствующих предстали... медные пятаки!.. Сколько не протирали глаза Наташа и Соня, a пятаки так и остались пятаками. Сосчитали... всего 26 рублей.

Делать было нечего, и деньги все достались Соне.

«Ах, ты болтунья, Наташа! – думала с досадой Соня. – И где это она видела тут бумажки, и билеты, и акции?

И вправду же все вздор молола!».

Отец и дети

В один из чудных весенних вечеров, к богатому дому Петра Степановича Баркова, беспрестанно подъезжали экипажи, но не веселье привлекло сюда сегодня их владельцев и нанимателей; креп на цилиндрах штатских и эполетах военных доказывал, что в этом доме кто-то умер. Поднимаясь по роскошной лестнице, украшенной цветами и статуями, приглашенные, с каким-то тягостным чувством, входили в квартиру Баркова. Там, в огромном зале, среди тропической зелени, утопал массивный гроб, в котором лежал юноша... Его прекрасное лицо невольно надолго останавливало взоры входивших. Казалось, он спал, так спокойно было выражение его лица... У гроба, в немом и глубоком горе стоял не старый еще человек с большими усами... В нем сейчас же можно было узнать, отставного военного, хотя он и был одет в статское платье. Это был сам Барков, оплакивающий своего младшего сына, свое единственное утешение и привязанность к жизни. Да! Его Боря был чудный юноша, образец физической и нравственной красоты, все в нем дышало благородством и зачем... зачем безжалостная смерть пресекла так рано эту, столь много обещавшую, благородную, жизнь?! Зачем она отняла от отца столь любящего и любимого сына?! Если мы оплакиваем смерть младенца, то не трогательнее ли для нас утрата юноши, который не сделал еще зла, как младенец, но так возмущался всегда злом, так горячо говорил о борьбе с ним и верил, глубоко верил, что добро сильнее зла и победит его.

Такие чувства и мысли волновали теперь душу отца, но он не искал утешения; все, приходившие сюда, ко гробу его сына, друзья казались ему чуждыми и он почти не замечал их. Даже, довольно громкий говор, облачившегося в ризы духовенства, не обратил его внимания. Он видел только, как один из священников, высокий старик, с большою белою бородою, напоминающий библейского старца, встал прямо пред гробом и что-то с усердием произносил, но слова пастыря, трогательно возносившего молитвы к престолу милостивого, но нелицеприятного Судии, не долетали до слуха, глубоко погруженного в свою думу Баркова. Без всякого сознания держал он поданную ему, зажженную свечу и без всякого сознания опять возвратил ее, когда y него потребовали.

Панихида давно уже окончилась; a Барков все еще стоял, не двигаясь.

– Последнюю ноченьку гостит y нас баринок; унесут его от нас завтра! – Послышался около него чей-то голос. Барков быстро обернулся и увидел своего старого камердинера Фомича.

– Что ты говоришь, Фомич? Завтра?..

Фомич участливо вгляделся в лицо своего барина и ласково проговорил:

– Уснуть бы вам теперь, ваше превосходительство... Ишь ведь измаялись как...

– Правда, правда твоя Фомич, уснуть бы!.. Мне бы, старому, уснуть, a не Бореньке моему! – Зарыдал вдруг Петр Степанович.

Все кругом засуетились. Кто-то принес стакан воды, но Фомич, на плече которого горько рыдал его барин, повелительно отклонил стакан, говоря:

– Погодите не мешайте! Пусть поплачут, легче будет.

Не скоро пришел еще в себя Петр Степанович, но слезы смягчили его... Всю ночь простоял он y гроба, как бы боясь оставить, хоть на час, дорогого ему Борю и чего только не передумал бедный отец, под монотонный голос длинноволосого и испитого читальщика. И снова еще больше вчерашнего наполнился утром зал... Снова раздалось пение... Потом какие-то люди подступили к гробу... Кто-то осторожно взял под руку Баркова и тихо проговорив: «проститесь» подвел его к катафалку. Точно пол разверзся под ногами Петра Степановича, он пошатнулся, но его поддержали... Едва передвигая ноги, не отдавая отчета в своих действиях, почти машинально, он при помощи других, поднялся по ступенькам катафалка и здесь сознание снова вернулось к нему. Он захватил в свои руки окоченевшие руки сына и раздирающим душу голосом произнес:

– Так это не сон? Мой Боря умер!

И снова зарыдав, он почти упал на труп сына.

Его оттащили от гроба и священник, похожий на библейского старца, подошел к нему и что-то долго говорил; Барков смотрел на него, догадывался что священник хочет облегчить его горе, но слов его не запомнил. Он снова обратился в какой-то кажущийся манекен.

Гроб вынесли и поставили на колесницу. Тихо двинулся печальный кортеж. Опустив, совсем поседевшую за эти дни, голову, Барков шел позади гроба и так не чувствуя никакой усталости, машинально, дошел бы до самого кладбища, но его посадили в карету. На кладбище гроб внесли в церковь и началась заупокойная литургия. Рядом с Барковым встал его старший и теперь единственный сын Виктор. Он хотел посадить Петра Степановича на приготовленный для него стул, но Барков резким движением воспротивился и простоял до конца богослужения, но молился ли он?

Потом гроб вынесли из церкви и скоро пришли к фамильному склепу Барковых, сам Петр Степанович был в числе несших гроб... И сотвори ему вечную память! глубоко тронувшим всех голосом провозгласил диакон. «Вечная память»! Запели певчие, и гроб медленно стал опускаться в могилу...

Барков глядел, как опускали гроб; и ему казалось, что это медленно вынимают из него душу... Ему подали тазик с песком и он стал посыпать из совка гроб; когда он окончил это, ему вдруг сделалось легче, точно он засыпал свою печаль...

Он отказался присутствовать на поминальном обеде и, приехав домой, затворился в своем кабинете. Страшная тоска снова, точно кольцом, сдавила его душу, когда он вышел в свою квартиру, но, к счастью, природа взяла свое, физическая усталость пересилила наконец эту острую душевную боль и Барков тяжело заснул...

Проснулся он поздно ночью. Кругом было темно, темно, как на душе самого Баркова. Ощупав на столике спички, он зажег свечу и сел у письменного стола. Фомич, поместившийся в соседней комнате, услышав, что барин встал, вошел в кабинет. Услышав его шаги, Петр Степанович испуганно поднял на него глаза и, узнав Фомича, простонал!

– Не надо, ничего мне теперь не надо!

Фомич ушел и Барков вдруг пожалел, что услал его. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь был около него, но привычка переносить все одному, никому не показывая своего горя, пересилила его и он не позвал вновь Фомича, хотя душевная боль так овладела им, что он готов был кричать, но стало светать и чем ярче становились лучи восходящего светила, тем боле рассеивался мрак души Баркова.

Он приказал никого не принимать, от чая и завтрака отказался и с точностью маятника ходил по кабинету.

Еще не прошло двух лет, как он похоронил жену; ее преждевременную смерть он приписывал поведению своего старшего сына и тем несправедливее казалась ему смерть Бори, этого тихого кроткого юноши, не причинившего никому зла.

Уже несколько дней предавался так своему горю Петр Степанович и успокаивался лишь редкими минутами... Его душа, казалось, немного отдыхала, чтобы снова еще сильнее начать страдать.

И вот однажды кто-то тихо постучался в двери кабинета. Войдите! крикнул Барков и в кабинет вошел Виктор. Его красивое, но бледное лицо носило на себе отпечаток расстройства или вернее недовольства, a усталые глаза, вооруженные пенсне пытливо устремились на отца.

В тонкой и изящной фигуре молодого человека виднелась, однако, значительная физическая крепость, помогавшая ему, почти безнаказанно для здоровья, проводить частые бессонные ночи.

– Прости, папа, что я беспокою тебя в твоем уединении, – слегка насмешливо произнес Виктор, – но мне необходимо переговорить с тобою. Правда, то, что я сообщу тебе, не особенно приятно для тебя, так же, как и для меня, но что делать?

Барков молча сел на диван, против сына и приготовился слушать.

– Видишь ли папа, – небрежным тоном начал Виктор, – в последнее, время я так нуждался в деньгах и должен был снова занять y Розенблюма, уже известного тебе. Он, видишь ли, подождал бы и теперь, и не требовал бы так настойчиво, но, ты знаешь, закон теперь так строго смотрит на ростовщиков; Розенблюм боится какого-нибудь недоразумения и хочет покончить с своею милою и, по моему мнению, довольно полезною деятельностью. Конечно, и это не могло бы препятствовать ему подождать уплаты, но он уезжает. Где-то, каким-то путем, он приобрел имение с чудным лесом и теперь он уезжает вырубать этот лес. Одним словом, послезавтра я должен отдать ему шесть тысяч!

Виктор кончил и долго-долго ждал ответа отца.

Наконец Барков заговорил и голос его звучал глухо.

– Виктор, во всю твою, почти тридцатилетнюю жизнь, ты не доставил мне ни одного утешения, ни одной радости. Что мне? Вспомни сколько слез и горя видала из-за тебя твоя покойная мать и ты (тут глаза Баркова сверкнули и голос его сделался грозным) слышишь ли! ты виновник ее смерти! Теперь вспомни, сколько раз я унижался из-за тебя, принимая этого ростовщика Розенблюма в своем кабинете. Даже теперь, в дни моего горя, ты приходишь добивать меня сообщением, что ты все еще продолжаешь вести ту ужасную жизнь, которая называется картежничеством, развратом и кутежом. Теперь, когда ты не уважил даже моей печали, печали отца, только что схоронившего сына, я скажу, что ты потерял даже человеческий образ, Виктор и ты... ты мне не сын больше!

Эти последние слова Барков почти прохрипел и в изнеможении откинулся на спинку дивана.

Виктор побледнел; глаза его с ненавистью устремились на отца и все лицо подергивалось нервными судорогами.

– Вот как! Я вам больше не сын?! Нет, я ват сын больше даже, чем покойный Боря, который напоминал во всем покойную маму; я же ваше повторение, ваш двойник! Вспомните увлечения вашей молодости, ваши гусарские кутежи, о которых вы сами часто рассказывали. Вы обвиняете меня в смерти моей матери, но один ли я виновен в ней? И разве раны, наносимые вами ее сердцу, не были ужаснее наносимых мною? Вспомните всю вашу жизнь с покойной мамой и разве совесть не упрекнет вас во многом? Вы говорите также, что я разоряю вас своими долгами и беспутною жизнью, но зачем же тогда вы продали, еще двадцать лет тому назад, наше прекрасное имение «Тенистое», в котором я провел ранние годы моего детства и где я с удовольствием отдохнул бы теперь месяца два или три. Вы скажете, что вам дорого стоило воспитание детей, но это будет только вашим оправданием; я знаю, знаю, куда пошло все это и не вам упрекать меня в картежничестве и мотовстве! Не ваши ли рысаки когда-то, удивляли весь Петербург? Не на ваших ли вечерах лилось рекою вино и проигрывались тысячи? Правда, вы часто называете меня шалопаем, не приносящим никому никакой пользы, тогда как вы однажды на войне снесли голову какому-то несчастному баши-бузуку, но я штатский и, к сожалению, сделать этого не могу. Что ж вы сердитесь на меня папа? Вы недовольны вашей фотографией?! Вас раздражает, что ваш портрет не прикрашен?!

Все это Виктор проговорил злобно и насмешливо. Петр Степанович все время слушал его не перебивая, но дыхание его становилось все тяжелее и тяжелее и только когда Виктор перестал говорить, Барков сказал:

– Ты кончил? теперь уйди!

Вид отца был до такой степени страшен, что Виктор, поняв, что зашел слишком далеко, беспрекословно повиновался.

Он давно ужо ушел, но Барков все еще не мог прийти в себя. Сколько дерзости было в словах сына и... сколько горькой правды! Да, правды, которою раньше Петр Степанович не хотел видеть. Разве он сам лучше Виктора! Разве от него, a не от матери унаследовал Боря ту чистоту взглядов, которыми так восхищался Барков? Разве он сам был примерным мужем и отцом? Разве не причинил и он много, много горя и страданий своей доброй и верной жене? И Барков со стыдом вдруг вспомнил свое увлечение, уже женатым, какою-то артисткой. Уже после, много после, он переменился, но это было, когда уже Боря стал юношей. Любовь к сыну заставила перемениться отца. Барков живо помнит, как однажды, нечаянно подслушав разговор сыновей, он услышал слова Бори:

– Виктор, дай Бог, чтобы ты женился, но если ты женишься и будешь любить свою жену, то, думаю, что ты будешь долго, горько, оплакивать твои прежние увлечения и сожалеть о том, что твой первый поцелуй ты не сберег для твоей невесты, твои первые ласки для твоей жены, но это раскаяние обратится тебе в отпущение твоего греха, a я постараюсь принести моей невесте свою любовь еще чистою. – Эти слова заставили засмеяться старшего брата и крепко задуматься отца. Долго стоял Петр Степанович, не говоря ни слова, потом пошел к своей жене, крепко обнял и поцеловал ее. С тех пор он стал другим человеком.

Ах, если юноша хранит чистоту, то не преклонятся ли пред нею втайне и старцы. Но было уже поздно и жизнь жены Баркова медленно угасала на глазах мужа и детей и скоро ее не стало. Она умерла в чахотке, оплакиваемая всеми; даже на Виктора повлияла смерть матери, и он временно переменился.

Вся любовь и привязанность Петра Степановича сосредоточилась тогда на его младшем сыне, который сделался как бы его душою, но не прошло и двух лет как сын ушел за матерью. «Корень засох, утянул и цветок!» мысленно решил Барков. Да разве я достоин был иметь такого сына?! Нет, он дан был Богом для утешения матери и когда ее не стало, не стало и его! О, как прав Виктор! Вот кто моя тень, которая последует за мною! громко вскрикнул Петр Степанович. Горькое сознание, что он получил то, что заслужил, мучило его. Теперь он обвинял себя в том, что Виктор погибает по его вине, и Баркова мучили упреки совести. Он мысленно перебирал всех своих друзей, но не нашел из них ни одного, кто мог бы разделить с ним его скорбь. Где же тот, кто утешил бы его?

За окном раздался мерный, могучий удар церковного колокола и Барков вскрикнул.

Вот где найдет он утешение себе! За все время своей скорби он ни разу не вспомнил о Боге, ни разу искренно не прибегнул к его помощи. Скорее туда! Там и только там его душу перестанет попалять тот огонь, который неустанно жжет теперь его душу, сердце и ум.

Петр Степанович быстро оделся и скоро был уже в церкви. Шла всенощная и, так как наступил великий пост, много народа стояло с незажженными свечами, ожидая исповеди.

Барков в ужасе подумал, что он не говел уже несколько лет и душа его вдруг взалкала себе пищи, той пищи, без которой она умирает. Всю эту неделю, по случаю погребения сына и заупокойных обеден, Петру Степановичу приходилось быть в церкви, он почти ничего не ел и, как знать, быть может, его догпустят к святому причастию. Теперь все его мысли были устремлены на то, что скажет он там, за ширмою, как облегчит свою душу. Но вот пришла и его очередь. Барков увидал пред собою того самого священника, похожего на библейского старца, который погребал его сына. Ободренный им он очистил пред Богом свою душу и выслушав несколько поучительных наставлений священника, вышел из церкви подкрепленный небесною благодатью, чувствуя себя так легко, как никогда раньше.

Весь вечер и почти всю ночь от провел в благодарении Богу за давшее ему облегчение. На утро он причастился, за раннею литургиею, Святых Тайн и первая его молитва после причащения была молитва об его блудном сыне.

(«Друг Трезвости» 1900 г.)

* * *

«Шаловливые ручонки,

Нет покою мне от вас!

Так и жди, что натворите

Вы каких-нибудь проказ.

«Вот картинку изорвали,

Спичку серную зажгли,

A вчера ключи куда-то

От комода унесли.

«Куклу новую купила

И сказала: «береги»,

А гляжу – она уж мигом

Очутилась без ноги.

«То мне волосы растреплют,

То сомнут воротничок...

Как я вас ни распекаю,

Шалунишки, – все не впрок!»

Так на резвые ручонки

Деток жаловалась мать;

А сама их то и дело

Принималась целовать.

Знает мама, что не вечно

Этим пальчиками шалить.

Что придет пора и станут

С нею труд они делить.

Плещеев

«Злословящему отца или матерь

угаснет светильник, зеницы же

очес его узрят тьму» (Притч.20:20)

(Рассказ)

Я подъехал к селу Оградному. Село это стояло на высокой горе, окруженной хвойным лесом, а внизу протекала широкая речка; я вышел из экипажа, так как паром находился на другой стороне реки, а перевозчик, как оказалось, ушел в село за хлебом и другими съестными для себя припасами. Подойдя к землянке перевозчика на берегу реки, я увидел старичка с седыми вьющимися волосами; он сидел на лавочке у землянки и плел лапти. Подойдя к нему близко, я увидел, что он слепец.

– Здравствуй, добрый старец, – сказал я ему, подойдя еще ближе.

– Милости просим, добрый человек, – отвечал мне старичок, встрепенувшись при моем присутствии: – ты кто же такой?

– Священник, – ответил я.

– Ах, отец духовный! – сказал слепец, поспешно встав с лавки. – благослови, отец духовный, меня многогрешного.

Осенив его крестным знаменем, я спросил: Как твое имя?

– Меня зовут Василием, – отвечал слепец, – а фамилия Терпигорев, хотя между односельчанами я более известен под фамилией Богомолова, так прозывалась моя покойная матушка, царство ей небесное! – При этих словах слепец набожно оградил себя крестным знаменем; при воспоминании о своей матери, как я заметил, голос его задрожал!

Я сел рядом со слепцом на лавочку. Наступило продолжительное молчание.

– Давно ты, любезный, лишился зрения, – спросил я, наконец.

Глубоко вздохнув, слепец отвечал: «Давно; это несчастье со мною случилось на 22 году моей жизни».

– Что же было причиною такого несчастья?

Помолчав немного, слепец сказал с нервною дрожью в голосе: «Правосудный Бог наказал меня за мою дерзость к моей покойной матери: и я безропотно несу эту кару праведного гнева Божия, так как я вполне ее заслужил».

Через минуту молчания слепец так начал свой скорбный рассказ: «После смерти своего отца я остался на 15 году от рождения. Покойная мать с великою нуждою и большими лишениями растила меня, надеясь под старость иметь во мне опору и кормильца; но я, к моему собственному несчастию и скорби моей матери, не оправдывал ее благих на меня надежд, начавши рано проявлять различные «шалости», дерзость и непослушание к моей покойной родительнице. Весьма нередко покойная родительница моя делала мне строго-материнские выговоры за то, что я в воскресные и праздничные дни не ходил к службам церковным, проводя время с своими товарищами по селу в пустых беседах, или же отправляясь с ними на охоту. Сама же покойная матушка всегда, неопустительно, бывала в воскресные и праздничные дни y служб церковных, почему односельчане и прозвали ее «Богомоловой». Ах, как душевно тяжело для меня вспоминать это время моей жизни!» – грустно сказал слепец, опустив свою седую голову на грудь и крепко задумавшись.

Затем он продолжал: «Однажды я с своими товарищами затеял устроить вечеринку в складчину, собрав для этого денег 3 рубля и пригласив на вечеринку гостей. Я с товарищами условился устроить вечеринку под воскресенье, как время более свободное для меня и моих товарищей от крестьянских хозяйственных работ. Мы купили в складчину с товарищами все нужное для угощения. Вечером два товарища зашли ко мне и объявили, что все готово, и звали меня, чтобы я шел с ними сделать в откупленной нами y одной бедной вдовы избе кое-какие распоряжения насчет вечеринки. A когда моя покойная мать узнала об этой затее нашей, то разразилась против меня строго-материнскими упреками: «одумайся ты, бездельник, что ты затеял; вспомни, что завтра праздник Христова Воскресения, a ты, негодный, хочешь забавляться песнями да плясками; ты совсем ошалел! Побойся Бога-то, если тебе не стыдно добрых людей, озорник ты эдакий!» Мать зарыдала... Я, несчастный, вместо того, чтобы внять добрым увещаниям своей матери, страшно озлился и сказал: «пожалуй, если слушать всегда твои «монашеские» (я особенно язвительно сказал это слово) наставления «под праздник» да «в праздник», то не увидишь, как пройдет и золотая молодость!» Эти мои дерзкие слова сильно обидели покойную мать; она горько заплакала и сказала: «не заботься, увидишь, если милосердый Господь только даст тебе зрение». Сказавши эти слова, мать моя быстро вышла из избы, громко рыдая; a я, несчастный, видя ее слезы и слыша ее рыдания, нагло засмеялся каким-то сатанинском смехом и дерзко сказал ей вслед: «Недаром над тобою и смеются все односельчане и их жены, называя «богомолкой» и «монашенкой». По выходе матери из избы, товарищи мои, как я сам заметил, были сильно поражены всем происшедшим и сказали мне: «напрасно, Василий, напрасно ты так обидел свою родительницу». Услышав этакие слова своих товарищей, я как будто испугался и невольно задрожал»... Слепец вдруг замолк; конечно, ему крайне тяжело было вспоминать об этом дерзком поступке.

Наступило продолжительное молчание. Глубоко вздохнув и утерши катившиеся по лицу слезы, слепец продолжал свой рассказ.

«Правосудный Бог не замедлил вскоре наказать меня за мою ужасную грубость к матушке. Я пошел в маленькую комнату, чтобы нарядиться и идти на вечеринку; я вынул из своего сундука красную новую рубаху и начал ее одевать, но вдруг как-то нечаянно локтем я опрокинул на себя керосиновую лампу, горевшую на столе, около которого я одевался. Моментально был объят я пламенем, на мне загорелась новая рубаха, загорелись моментально волосы на голове, я ужасно закричал, и вскоре лишился чувств. Когда я пришел в сознание, то увидел, что нахожусь в больничном бараке, который находился вблизи нашего села, а около меня суетился сельской врач и два фельдшера, бинтуя мои руки и живот, а на лице была положена вата с какою-то мазью. Не буду, отец духовный, много распространяться о ходе своей продолжительной болезни и о своих ужасных страданиях, которые я вынес за это тяжелое время. Лишь только я пришел в полное сознание, то просил окружающих, чтобы позвали мою покойную мать. Она, как оказалось, была тут же в больнице: она тотчас же пришла по приглашению врача. Когда она подошла к моей кровати, я слабым голосом и со слезами сказал: «матушка, дорогая матушка, прости меня, окаянного»; я взял ее руку и крепко, крепко целовал ее. Мать моя сказала мне твердо и без слез: я прощаю тебя, несчастный сын мой: но проси, усердно проси о прощении правосудного Отца небесного, Которого ты так много прогневал своею греховною, беспутною, беззаконною жизнью». Сказав эти слова, мать быстро отошла от моей больничной кровати и удалилась в свой дом: а я несчастный, остался один в больнице, с ужасною тоской и отчаянием на сердце. В больнице я пролежал полгода: когда врач объявил мне, что я лишился зрения навсегда, я лишился чувств». Слепец замолк, a по лицу его неудержимо текли слезы.

Наступило опять молчание.

Затем, глубоко вздохнув, слепец сказал дрожащим голосом: «да, отец духовный, я несчастнейший человек, только теперь познал горьким опытом на себе истину слов Писания, что кто злословит свою мать, того светильник погаснет среди глубокой тьмы (Притч.20:20). Насколько ужасно несчастие лишиться зрения, это может чувствовать только тот, кто на себе испытывает это великое несчастье. Горько вести жизнь вечно беспросветную, но я безропотно несу эту заслуженную мною тяжелую кару праведного суда Божия; я только всегда усердно молю милосердного Господа, чтобы Он простил мне мои беззакония и не воздал мне за них в стране своего праведного воздаяния, приняв мои земные страдания в искупление моих беззаконий; усердно прошу и тебя, отец духовный, помолись о мне, многогрешном, ко Всевышнему». Я сказал ему: «Не тяготись наказанием Всевышнего, это послужит тебе во спасение».

Осенив крестным знамением слепца и дав ему несколько серебряных монет, я пошел на паром и переправился на другую сторону реки, направляясь к цели своего путешествия

(Воскр. Чт.)

Раз в зимнюю ночь один сельский священник возвращался домой. Его путь лежал через кладбище, и, проходя по нему, он задумчиво остановился пред могилой своего сына, которого незадолго перед тем похоронил. Вдруг слышит он стон и, обернувшись, видит женщину, склонившуюся над двумя могилами. Она плакала горькими слезами.

«Зачем ты пришла сюда в такую позднюю и ненастную пору? – спросил ее священник, – и о чем так горько плачешь»? – «Ах, – отвечала женщина, – мой муж, напившись, выгнал меня из дому, и это случается не в первый раз, a здесь погребены мои родители. Они не советовали мне выходить замуж за этого человека, и теперь я испытываю горькие плоды моего непослушания. Если бы могла я отрыть их своими руками, как бы желала я выпросить y них прощение!»

(«Доброе слово» Г. Дьяченко, т. III)

В настоящем рассказе дело идет о руке Провидения, милующей и спасающей человека, когда он приходит, по-видимому, к конечной гибели.

Рассказ очень прост. Да здесь не нужно и не должно быть никаких хитростей, измышленных преувеличений и выдумок, потому что дело идет о жизни и смерти.

Трудно, да едва ли и возможно, предположить в умирающем человеке лицемерие и хитрость: смерть стоит перед глазами человека и неотразимо указывает, ему на загробную жизнь. Здесь не возможны никакие сделки; тут все расчеты с землею кончаются для отходящего в вечность, и в эти страшные минуты от него можно ожидать полного признания и беспристрастного суждения своих деяний – даже таких, о которых человек старался забыть, и воспоминание о которых тяготит его совесть.

Послушаем рассказ умиравшей на моих глазах. Он так прост, естествен и религиозен, что может служить и в назидание нам и другим.

«Была я очень молода, – говорила шестидесятилетняя старушка, – когда родитель вздумал выдать меня за нелюбимого мною человека. Матери своей я лишилась в малолетстве и потому не помню ее. Ах, тяжела участь детей без матери! Где приклонить голову, когда придут дни печали и горя? Где мне искать утешения, когда те, к кому я обращалась с жалобами на свою горькую судьбину, – отвечали мне лишь тем, что я должна беспрекословно покориться воле отца и терпеливо нести крест, выпавший на мою долю?.. Я покорилась.

Покорилась с унынием, растерзанным сердцем, отчаянием... И уже не могу выразить тогдашнего состояния души. Это были не дни, не ночи – нет, это была какая-то тьма, где я блуждала, не видя светлого солнечного луча. В моей душе были беспроглядные потемки, которых я пугалась сама и о которых боялась поверять другим.

Мелькал по временам небесный образ, озаренный тусклым сиянием. В моих глазах он представлялся лицом матери. О, мать! – взывала я в своем безумии. Зачем я не умерла с тобою вместе? зачем осталась жить и страдать?

Прими меня к себе? Но где искать тебя? где ты сама? – Смерть разлучила нас. Пусть же она, погибельная и искомая мной, соединит мать с дочерью.

Я решила покончить с своей тяжелой долей. Оставалось привести в исполнение свое намерение.

Петля... вот дорога, которая приведет меня к желанной цели. Страшно сказать; петля была готова.

Перед смертью мне пришло на мысль – помолиться Господу Богу. В нашем семействе свято соблюдали христианский обычай, освящать каждое дело молитвою и призывать благословение Божие на всякое предприятие. Усердно и горячо молилась я. 0 чем? Я и сама не понимаю. Теперь мне представляется, что это был поступок богохульный, так как я готовилась совершить самоубийство.

По окончании молитвы я подошла к петле и готовилась накинуть ее на шею – и была оттолкнута невидимой силой... Три раза, после предварительной молитвы, я подходила к роковой петле, и три раза невидимая сила отталкивала меня... Ужас объял мою душу, и я оставила это дело, но не оставила намерения покончить с собою.

«Проходили дни. Я ждала отрады, – не было. Я рассуждала: если петля не допускает меня к себе, то есть много других способов прекратить самопроизвольно свою жизнь.

Мне было известно на реке Самаре место, отстоящее от нашего селения за пятнадцать верст, знаменитое по рассказам старожилов. Это был омут, куда затягивало течением воды рыбаков и неосторожных пловцов. Страшное место! И вот я стояла на берегу этого омута. Вода с высокого берега представлялась черной и неимоверно клубилась. По всему омуту видны были круги, между которыми образовывались воронки; в ином месте воду с шумом выбрасывало наверх, и она с пеной расходилась в разные стороны, пока снова не была увлекаема в бездну.

Вот где моя могила! подумала я.

С крестным знамением и закрытыми глазами я сделала шаг вперед и была отброшена от омута сажен на двести.

Оглянувшись кругом, я увидала, что стою в кустах цела и невредима».

– Дочь моя, дочь моя! – кричал отец, скакавший ко мне на коне. – Что ты делаешь?..

«Каким образом нашел меня родитель для меня осталось неизвестным. Я была спасена.

Теперь, когда я издали смотрю на эти события, я невольно благодарю милосердого Бога, пославшего Ангела хранителя на сбережение моей жизни; иначе, кто же была эта невидимая сила, недопускавшая меня до конечной гибели, как не рука Провидения, управляющая человеческими делами?..

В остальное время моей немаловременной жизни я никому не открывала своей тайны, но при конце жизни своей я желала бы поведать ее во всеуслышание, поведать свое губительное заблужденье, смертный грех и милующую десницу Всевышнего Творца, да блюдут себя и другие многие, быть может, находящиеся в подобном моему греховном состоянии.»

Так закончила рассказ умирающая.

Остается сказать, что в продолжение двадцатилетнего служенья автора сих строк в здешнем приходе умершая всегда оставалась верна своему религиозному настроенью, каждогодно исполняя требованья постов и неопустительно посещала церковные богослужения.

Маленькая еврейская девочка ходила в женскую христианскую школу. Отец ее был бедный еврей, живший милостыней, которую единоверцы его давали ему. Когда же они узнали, что он посылает свою дочь в христианскую школу, то стали требовать от него, чтобы он перестал посылать ее туда, угрожая в противном случае лишить его своего пособия. Нo этот еврей решился лучше лишиться милостыни, нежели запретить любимой дочери ходить в школу, видя, как она охотно ходила туда. Спустя несколько времени после этого бедный еврей, и без того старый и слабый, заболел. Приходский священник, он же и законоучитель школы, знавший обо всем случившемся с евреем, когда услыхал о его болезни, не замедлил подать ему помощь и позвал к нему доктора; но уже было поздно. Еврей же в последние дни своей жизни, как только дочь его приходила из школы, запирался с нею в своей квартире и чем-то занимался с нею по несколько часов. Многие замечали это, но не знали, что там происходило; впоследствии оказалось, что дочь постоянно читала отцу Библию. Находясь уже на смертном одре, он велел пригласить к себе несколько евреев и христиан, и, поднявшись с большим трудом с постели, сказал: «Христиане и иудеи! вас позвал сюда для того, чтобы вы выслушали мою последнюю исповедь: Я умираю с верою в Иисуса Назарянина, как обещанного нам искупителя» – священник поспешил окрестить верующего иудея.

Воскресенье. Полдень. В селе тихо, как в могиле: голоса человеческого не слышно, лист не шелохнется, собака не залает словно все замерло.

Вдруг раздался гул: то ударили в набат.

Точно муравьи из разоренного муравейника кинулись люди из изб, испуганно спрашивая: «пожар? где?»

А колокол гудит, точно хочет сказать: сюда! сюда! сюда!

Все бросились к колокольне.

Там на коленях, без шапки, стоял старый Остап и сухою, костлявою рукою дергал за веревку. Седые волосы его всклокочены, глаза устремлены в землю.

«Зачем, дед, звонишь? Где пожар?» – заговорил народ. Старик молчал.

Кто-то тронул его за руку и громко спросил: – «слышишь? Где пожар?»

Остап поднял медленно голову и твердо проговорил: – «правда умерла – по ней звоню!»

Народ так и замер. Но минута – и все зашумели, заговорили. «Не по-Божьему дети поступили, не по правде: родного отца по миру пустили. Не простит им этого Господь вовек!»

Все знали, что Остапа родимые дети выгнали из дома.

И вот подходит другой старик, еще более седой, еще более дряхлый; он положил руку на плечо Остапа и сказал: «встань, Остап! Слышишь, что мир говорит? Не по воле так по неволе, а примут тебя дети: потому живет еще правда между людьми, еще не пора правду хоронить!»

(Из книги г. Орлова. Как должны жить в семье).

Рассказывают, что однажды человек, уже очень пожилой, пришел к священнику и жаловался, что сын выгнал его из-за стола. «Боже мой! какой злой твой сын! – сказал ему священник. Ты, верно, не делал так с своим отцом?» Но тот заплакал и отвечал: «Я, точно, так не делал, но часто случалось, что я бранил своего отца!» – «То-то, друг мой, – сказал священнник: – терпишь за грех против своего отца; кайся же пред Богом, a сыну твоему я скажу, что если он выгоняет тебя из-за стола, то его дети выгонят из хаты!» Услышав это, сын перестал обижать отца, и оба стали молиться о своем грехе.

(Из «Воскр. Чтен.»)

Давно уже это было. Отец мой, бедный причетник, содержал нас трудами рук своих, преимущественно занимаясь земледелием, в чем и мы с матушкой помогали ему изо всех сил. Нас было три сестры, и я была старшая. Мы воспитывались по просту, по-старинному, дома; обучены были чтению преимущественно церковных, божественных книг, а Псалтирь была моею любимою книгою. Не много, может быть, я понимала в ней, да многое ложилось на сердце, и хорошо как-то чувствовалось во время чтения псалмов, много утешения почерпнула я из них. Но перейду к делу. В одно лето Господь послал плохой урожай на хлеб. С тяжелым сердцем сжали мы свою плохую ржицу, и так как старый хлеб уже доели, то и поспешили смолотить ее скорее. Вывеял батюшка зерна, смерили, и оказалось, что у нас все-на-всей ржицы-то 19 мерочек. Загоревали наши бедные родители, а с ними и мы, ведь этим придется только поле обсеменить, а уж есть-то нам и нечего будет. Покупной же хлеб на целый год по скудным причетническим доходам тяжел и горек нам будет. Первая я, а за мной и сестры мои, принялись упрашивать батюшку, чтобы не высевал всей ржи, 9 бы мерь посеяли, а 10 оставили на еду. Долго колебался он, говоря, что и на будущий год ничего не дождешься, наконец, решил, что и покупать хлеб с новины тоже, трудно, согласился и посеял только 9 мер, оставив пустовать остальную землю, а мы утешали сами себя надеждою, что, может быть, Господь пошлеть хороший урожай на будущий год и тогда поправимся.

Однако, по грехам нашим, после посева сделалась продолжительная засуха, рожь едва-едва зеленела на ниве. Оставалась надежда на весну. Но весна была такая холодная, продолжительная, морозы убивали всякую растительность, а дождей опять долго не выпадало, и наша убогая полоса хуже всех выделялась из поля. Затужил наш батюшка: каждый день ходил он проведывать свою ниву и с каждым днем все пасмурнее возвращался домой.

Он сердился, что послушался нас, что на будущий год и сеять будет нечем, сердился на нас, а наши сердца сжимались от страха и горя. И вот, когда однажды мы за ужином доедали последнюю краюшку хлеба, и матушка боязливо заговорила, что нужно опять мучицы купить, вся вышла, отец, уже расстроенный, раскричался на матушку ни за что, нам досталось еще горше. Со слезами мы вышли из-за стола и, со слезами помолясь Богу, легли спать. Но не до сна мне только было: как старшая, я, главным образом, винила себя, считала себя виноватее всех в общем бедствии – в неурожае. Ручьем лились мои слезы в темноте, и думы одна другой мрачнее роились в голове: «Голодать будем! На посев не родится! По миру придется ходить!» – слышались мне грозные слова отца. – А все это я! Все я виновата, зачем больше всех уговаривала посеять так мало... Господи! Что же это делать-то будем? «Вскую прискорбна, душе моя, уповай на Господа!» (Пс.41:6) – вдруг как-то вспомнились мне знакомые слова псалма. Я подняла голову, перекрестилась: «К Тебе воздвигох душу мою, Боже мой, на Тя уповах, да не постыжуся», (Пс.24:1) – прошептала я, и с этими словами встала из своей постели, постояла нисколько секунд и решила, что я должна делать, чтобы отвратить гнев Божий от своего семейства. Отец с матерью спали. Я подошла к сестрам, пошептала тихонько им обеим на ухо, они послушно встали, оделись, и мы все трое без шума вышли из горницы, сошли с крылечка и с опущенными головами пошли из села за околицу. Вот мы и в поле.

Вот и она, наша горемычная, полупропавшая нива, которая, если не поправится, несет нам голод и горе. Мы все трое упали на нее и принялись горячо, по-детски, молиться: «Господи, помоги нам! Господи, помилуй нас пошли нам дождичка, чтобы ржица наша поправилась». Долго мы так молились и плакали, поливая свою ниву слезами своими. Наконец, встали и вернулись домой. Дорогой мы уговорились с сестрами каждую ночь тихонько уходить в поле и молиться на своей полоске, чтобы Господь зародил нам хлебушка. Так и ходили мы; девочкам сначала казалось это немножко страшно, a потом их заинтересовало то, что никто-таки, никто не знает, что мы делаем, и что мы, точно древние христиане, как то в житиях описано, по ночам собирались на молитву. Двенадцать ночей прошло нашего молитвенно-детского подвига, a дождя все не было, дни стояли холодные, ветреные, травка желтела уже, и не было, казалось надежды, что Господь смилуется над нами и пошлет дождь на иссохшую землю. Грустно y меня было на душе, но не теряла я все-таки надежды, все еще верилось мне, что услышит Господь нашу слезную молитву. С этими мыслями открыла я однажды свою псалтирь, и что же? Первое, что представилось глазам моим, были слова: «Сеющий слезами – радостию пожнет!» (Пс.125:5) Господи! Что же это такое?.. Точно для меня это написано. Так радостно стало y меня на сердце, точно я уже видела исполнившимся свое заветное желание. И «Благословен Господь, яко услыша глас моления моего! Господь помощник мой и защититель мой: на Него упова сердце мое, и поможе ми, и процвете плоть моя, и волею моею исповемся Ему» (Пс.27:6–7). В эту же ночь пошел сильный дождь, ожило все и позеленело. Ожила и нива наша, откуда только что взялось, a когда выколосилась и налились колосья, то они были так крупны, что некоторые были более четверти длиною, a когда созрела, она, матушка наша ржица, сжали мы ее и смолотили, то из 9 мер получили ровнехонько 90. И вот радость-то нам была тогда, истинно сбылось воочию псаломское слово: «Сеющий слезами – радостию пожнет».

(«Калуж. Еп. Вед. 1893 г. № 19)

1.

Картины далекого детства

Порой предо мною встают –

И вижу опять я знакомый,

Весь в белых кувшинчиках пруд...

Вокруг него темная чаща,

Где сотни звучат голосов;

И узкая вьется тропинка

К нему между цепких кустов...

To был уголок мой любимый

В запущенном старом саду.

Сюда с своей детскою думой,

Бывало, всегда я иду.

Под сень этих дубов могучих

И трепетных белых берез

Я детскую радость и слезы,

В груди накипевшия, нес;

И ласково так их вершины,

Казалось, в ответ мне шумят,

Что, слушая их, я каким-то

Был сладостным чувством объят...

2.

И «детскую» нашу я вижу...

В углу с образами киот,

Лампада пред ними: сиянье

Вокруг она тихое льет...

Давно меня спать уложили;

Но я все не сплю и очей

Свести не могу любопытных

С молящейся няни моей.

Крестясь и вздыхая, старушка

Кладет за поклоном поклон...

И много она называла

Мне близких и милых имен.

Вот стала она на колени;

Лицо ее мокро от слез.

«О чем она плачет?» невольно

Во мне шевелится вопрос.

«Прости мне мои прегрешенья!»

Дрожащие шепчут уста...

А я себе думаю: чем же

Она прогневила Христа?

3.

А вот и другая картина:

Морозная ночь и луна;

Равнина, покрытая снегом;

Немая вокруг тишина...

По гладкой, как скатерть, дороге

Мы едем в кибитке с отцом;

Надолго, быть может навеки,

С родным расстаюсь я гнездом...

Звенит под дугой колокольчик,

Полозья кибитки скрипят,

И ноет, болит мое сердце,

И слезы туманят мой взгляд.

При мысли, что здесь уж не встречу

Поры я любимой своей –

Поры, когда выступит травка,

Журча засверкает ручей...

Что я не услышу ни шума

Знакомых берез и дубов,

Ни дышащих теплой любовью

И ласкою няниных слов...

Плещеев