Мужья и жены

Приятно и радостно смотреть на такую семью, в которой царствуют любовь и мир между мужем и женою, где супруги живут общею жизнью, разделяя радость и горе друг друга, и тем взаимно облегчая себе все трудности жизни. Но как жалко положение мужа и жены, когда между ними господствует раздор, когда один не чувствует к другому нежного чувства, соединяющего людей воедино. К сожалению, в наше время встречается не мало таких супружеств, в которых, вместо взаимного уважения и мира супругов, постоянно слышатся ссоры и жалобы друг на друга. Отчего же это происходит? Конечно, много бывает причин к тому, но главнейшая из них заключается в неправильном выборе лица, с которым кто-либо соединяется узами брака.

В лице праотца Авраама священное писание дает нам прекрасный урок на этот случай. Итак, припомним, христианин, женитьбу патриарха Исаака, сына Авраама. Когда Аврааму исполнилось сто сорок, a сыну его сорок лет, он призвал к себе верного слугу Елиезера и сказал ему: «Поклянись мне Господом, что ты не станешь искать сыну моему жены между дочерями нечестивых хананеев, a пойдешь в землю родных и оттоле возыметь Исааку жену» (Быт.24:3–4). Раб дал клятву и, не откладывая дела, немедленно отправился в Месопотамию, где жил брат Авраама Нахор. Дошедши до города Харрана, Елиезер остановился y колодца и стал молится в уме своем: – «Боже господина моего Авраама! вот я стою над источником воды, к которому дочери городских жителей приходят черпать воду. Итак, сделай, чтоб предназначенная тобою для Исаака девица была та, которая, после моей просьбы напиться из ее кувшина, не только напоит меня, но еще сама предложит напоить и верблюдов моих». Не окончил он этой молитвы, как к колодцу пришла Ревекка, дочь Вафуила, внука Нахора. Когда Елиезер попросил y нее пить, то она охотно напоила его и его верблюдов. Преклоняясь пред Господом, милостиво воззревшим на его прошение, раб Авраама пал на колени и сказал: «Благословен Бог господина моего Авраама, ибо Он прямо приводит меня в дом родственников господина моего». Родственники Ревекки, узнавши от Елиезера, зачем он приехал в Meсопотамию, и как Господь указал ему в Ревекке жену для сына господина его, не стали прекословить, но изъявили свое полное согласие на предложение раба Авраама. «Вот, – говорили они, – Ревекка пред тобою, возьми и поди: пусть она, как определил ей Бог, будет женою сына господина твоего» (Быт.24:51). Призвали Ревекку и спросили ее, согласна ли она идти с этим человеком в далекую страну; она согласилась. Возвратившись на родину, раб рассказал Исааку обо всем, что было. Тогда Исаак ввел Ревекку в шатер матери своей, и она стала его женою. Любовь к ней утешала Исаака в печали о смерти матери его Сарры.

Указывая на брак Исаака с Ревеккою, как на образец поведения христианина пред вступлением в брак, св. Златоуст говорит: «И ты, когда намереваешься взять жену, не прибегай к людям, но прибегай к Богу. Скажи Богу: кого Ты хочешь, того и определи мне Своим Промыслом; поручи Богу это дело, и Он наградит тебя за то, что ты предоставишь Ему такую высокую честь».

Итак, намереваясь вступить в брак, нужно прежде всего усердно молить Господа-Сердцеведца, чтобы Он сам по Своей воле устроил супружество, указав избранное лицо, и благословил его Своею благодатью. Если раб Авраама, бывший только посредником, нашедши для жениха невесту, благодарил за сие Господа, то не гораздо ли большею благодарностью должны быть исполнены сердца жениха и невесты? Жених и невеста должны не только благодарить Господа, положившего начало их сближению и судившего вместе проходить путь земной жизни, но вместе с тем молить Его о ниспослании им милости на будущее время. Пусть они проникнутся мыслию, что одними собственными силами, без благословения Божия, им не устроить своего счастья и доброго порядка в супружеской жизни. Пусть они вместе умоляют Господа, чтобы Он благословил их союз и ниспослал на них Свою благодать провести им жизнь в любви, единомыслии, целомудрии и исполнении Его заповедей.

Но много ли найдется между ними таких, которые предоставили свое супружество изволению Божию и, вступая в брак, заботились прежде всего и более всего о приобретении благословения Божия на это? Не все ли из нас заняты бывают в этом случае всецело земными и суетными заботами и мыслями? Как часто и как многие ныне, прежде чем выбрать себе подругу жизни, стараются узнать не нрав и поведение девицы, но о том, сколько y нее имения и разного рода вещей, сколь высокого она рода и прочее.

Юноши и юницы! помните, что редко бывает счастливым брак, заключенный по каким-либо корыстным расчетам. Брак, заключенный не по искреннему взаимному доверию и расположению сердец, унизителен для вступающих в него, и часто приносит с собою впоследствии много зла, открывая полную возможность для семейного раздора, упреков и взаимных оскорблений супругов. Святой Иоанн Златоуст говорил своим слушателям: «Умоляю вас искать не денег и богатства, но добрых свойств в девице: скромности, благочестия и набожности – это лучше бесчисленных сокровищ. Но такой-то, скажет, от жены разбогател. Не стыдно ли тебе приводить такие примеры? Слыхал я от многих вот какие слова: «лучше желал бы я терпеть крайнюю бедность нежели получить богатство от жены.» И действительно, кто взял жену, тот взял себе более госпожу, чем жену и сотрудницу. Напротив, кто женился на равной себе или беднейшей по состоянию, тот приобрел себе верную помощницу. Бедность располагает таковую беречь своего мужа, во всем слушаться и повиноваться ему, рачительно заботясь о домашнем хозяйстве. Жена благоразумная, добрая и воздержанная, если будет и бедною, распорядится и бедностью лучше, чем сварливая и злая богатством. Итак, нет никакой пользы от богатства и денег, если мы не найдем в своей жене доброй души.

Далее основанием супружеского счастья служит взаимная крепкая любовь мужа и жены; та же любовь должна служить для жениха и невесты побуждением вступить в брак. При этом нужно смотреть не на телесную красоту тела, но на красоту души любимого человека. «Красоту тела, говорит св. Златоуст, стирает время и поедает болезнь, но красота душевая выше всех перемен. Ta и зависть возбуждает, и ревность производит, a сия не подвержена подобным страстям и не знает никакого тщеславия». Ничто так не украшает человека и не располагает к нему, как добрая душа. Посему, научает каждого из нас св. отец, когда ты видишь привлекательный внешний вид, постарайся узнать внутренний, а если сей не красив, презри и внешний. Отцы семейств! подражайте попечительности праотца Авраама, который старался найти для сына женщину не испорченную, искал в ней не богатства, не знатности рода, a только душевного благообразия. И вы, матери семейств, украшайте своих дочерей не золотом и дорогими одеждами, но кротостью и скромностью. Скромная благопристойная женщина легко может приобрести к себе любовь мужа, сделав из него усердного помощника себе в домашних работах и чадолюбивого отца.

По уставу церковному бракосочетание должно быть совершаемо непосредственно после литургии (Требн.), дабы жених и невеста благоговейным молением за литургией (а по примеру древних благочестивых христиан, очищением себя чрез таинства Покаяния и Причащения Святейших Тела и Крови Христовых) достойно приготовились к принятию благодати таинства Брака. Жених во св. храме становится по правую, a невеста по левую сторону, – так соблюдается Богом узаконенный чин и благоприличие: муж глава жены и в порядке стояния, первенствует пред своею женою. Два перстня для обручающихся золотой и серебряный полагаются вблизи друг друга на св. престол в знаменование того, что брачующиеся поручают свою судьбу воле Промысла Божия и от Господа, от Его св. престола испрашивают благословение на свое обручение. Жених и невеста держат в руках светлогорящие свечи, чем свидетельствуют, что и побуждения к браку y них самые светлые, чистые, свободные от предосудительных расчетов, – что брак есть дело чистое, святое, не боящееся света, как боятся этого света грех и порок. Как светло и ярко горят свечи: так светла, чиста и целомудренна должна быть y брачующихся душа; как пламенно горят свечи, такою пламенною любовью они должны гореть во все время супружеской жизни друг к другу, к св. Церкви, их благословляющей. Крестовидное каждение жениха и невесты, по введении их внутрь храма, знаменует благодать Всесвятого Духа, действием и наитием которого подобно тому, как некогда курением Товии (Тов.6:18), отгоняется от брачущихся вся сила вражья.

Самые нежные родители не могут пожелать любимейшим детям своим столько благ, сколько испрашивает им у Бога св. Церковь при срвершении таинства Брака. Едва только жених и невеста вступили в храм Божий для испрошения себе благословения свыше на супружескую жизнь, св. Церковь тотчас же начинает воссылать свои моления ко Господу, где просит его о брачущихся друг другу о еже податися им чадом к продолжению рода; о еже ниспослатися им любви совершенней, мирней и помощи; о еже сохранитися им в единомыслии и твердой вере; о еже благословится им в непорочном жительстве: о яко да Господь Бог дарует им брак честен и ложе нескверное. Затем священник берет с престола перстни, возлагает на безымянные пальцы правой руки: жениху – золотой в знак того, что он, как солнце, должен светить своей жене светом благоразумия и благочестия, а невесте – серебряный во образ того, что она, как луна, заимствует свой свет от мужа и должна покоряться ему. Перстень, по древнему обыкновенно, служит печатью и утверждением; троекратным обменом перстней печатлеется и утверждается полная взаимная доверенность лиц брачущихся: отселе они вверяют друг другу свои права, честь и спокойствие; с этих пор они будут жить друг для друга, будут обмениваться друг с другом всем, – и эта взаимность между ними будет постоянная, бесконечная (как в перстне – круге нет конца: так и союз супружеский должен быть вечен, неразрывен). Жених, во свидетельство своей любви и готовности преимуществом сил своих вспомоществовать немощи женской, отдает свой золотой перстень невесте, a эта в знак своей преданности мужу и готовности принимать помощь от него, свой серебряный перстень взаимно отдает жениху. Теперь обрученные приближаются к аналою, на котором лежат св. Евангелие и крест Христов; затем Церковь внушает, чтобы во всех путях своей жизни, при всех предприятиях и начинаниях, всегда супруги имели пред взором закон Христов, начертанный в Евангелии, чтобы в язвах распятого на кресте Христа Спасителя искали себе утешения среди треволнений житейских. При этом св. Церковь словами св. Псалмопевца, изображающего блаженное состояние богобоязненных людей в их супружеском, семейном быту, отвечает на вопросы ума и сердца брачущихся, что ожидает их впереди, какая доля благополучия готовится им. «Блажени вси боящиися Господа, ходящии в путех Его» (Пс.127:1), – вот краеугольный камень, вот будущего семейного счастья непреложная основа как непреложно слово Божие. Итак, истинное счастье супружеского союза зависит от того, как супруги будут вести себя в отношении к Богу и св. заповедям Его: если новобрачные будут благоговеть пред Богом и ходить путями Его, исполнять заповеди Его, то сам Господь силою Своего могущества и премудрости будет устроять внутреннее и внешнее благо их жизни там, где чуждающиеся Бога встречают одни неудачи и скорби... Обрученные жених и невеста становятся на одно «подножие» (на разостланный кусок материи) в знак того, что они должны будут разделять одинаковую участь во всем как счастливую, так и не благополучную² – всенародно пред крестом и Евангелием объявляют свое благое и непринужденное произволение на вступление в брак, после чего начинается совершение самого венчания.

Видите, братья, по требованию св. церкви, жених и невеста должны вступать в брак по взаимному согласно и желанию: не принужденное расположение их друг к другу служит ручательством семейного счастья в супружестве и одним их важнейших условий законности брака. Тяжко, поэтому, грешат те родители, которые женят сыновей своих и отдают дочерей в замужество, не спрашивая о согласии их на вступление в брак, или, еще хуже, зная об их несогласии, принуждают их вступить в брак: не на счастливую жизнь обрекают они детей своих, а на скорби и раздоры³. Впрочем, сердечное взаимное сближение жениха и невесты, внушаемое словом Божьим (Быт.24:57–58, 28:1–2), должно быть освящено благословением родителей и заступающих место их (Суд.14:1–3). Грешно поступают и дети, когда вступают в супружество без благословения своих родителей: молитвы родителей, благословение их, по свидетельству слова Божия, утверждает дома детей (Сир.3:9), т. е. скрепляет счастье и благополучие семейной жизни детей.

Итак, по изъявлении и женихом и невестою пред лицом Самого Господа и пред всею Церковью, взаимного согласия на вступление в брак, служитель алтаря Господня приступает к совершению самого венчания. Устами священника в трогательных молитвах св. Церковь вспоминает Самим Богом благословенные браки св. праотцов наших и призывает на брачующихся то же благословение Господне, коего сподобились они; молит Всевышнего сохранить брачущихся, как сохранены были Ной в ковчеге, Иона во чреве китове и три отрока в пещи Вавилонской, – даровать новым супругам единомыслие душ и телес, долгоденствие, венец неувядаемый на небесах, даровать от росы небесной свыше и от тука земного, вина и елея и всякие благостыни, дабы они могли, «всякое самодовольство имуще», преподавать и требующим. Вместе с тем пастырь церкви умоляет Господа помянуть не только самих брачущихся, a и родителей их «зане молитвы родителей утверждают основания домов»... Но вот настала важнейшая, торжественнейшая, святейшая во всем чинопоследовании венчания минута. На благословенную чету возлагаются венцы – знамение царской власти, – и этим проподается брачующимся благословение соделаться родоначальниками, как бы князьями дома, царями всего будущего потомства, a вместе возлагается обязанность пользоваться дарованною властью ко благу подвластных им. Помимо того, поскольку в древности венцами украшались главы победителей, возложение венцов на жениха и невесту служит для них как бы наградою за их целомудренную жизнь до брака. «Венцы, – объясняет св. Златоуст, – полагаются на главах брачущихся в знамение победы, – для того, чтобы показать, что они, непобедимые страстью до брака, таковыми приступают и к брачному ложу, т. е. в состоянии победителей похоти плотской. A если кто был уловлен сладострастием, отдал себя блудницам: то для чего ему, побежденному, иметь и венец на главе своей»? Подлинно, что должны мыслить и чувствовать при возложении венцов брачующиеся лица, не сохранившие до брака своего целомудрия?.. должны чувствовать себя недостойными венцов, и в этом глубоком сознании собственного недостоинства пусть примут они твердое намерение взгладить свои прежние грехопадения покаянием и богоугодными делами. При возложении венцов на жениха и невесту служитель алтаря Господня произносит тайнодейственные слова (Венчается раб Божий... венчается раба Божия...) и, трижды (в честь св. Троицы) благословляя обоих, трижды же возглашает: Господи Боже Наш, славою и честию венчай я (их)! Господи! как бы говорит этими молитвенными словами священник, как эта чета украшена теперь венцами, так украшай брачный союз этот во всю жизнь их славою и честию, всеми дарами Своего благословления; да сияют новые супруги в жизни чистотою и святостью, как сияют их венцы, – и да сподобятся венцов небесных, уготованных в будущей жизни победителям, побеждающим лукавые обычаи мира сего и всякую похоть вредну, подаваемых за соблюдение супружеской верности, за подвиги христианские.

Так св. Церковь тайнодейственно низводит на брачущихся благодать Всесвятого Духа, освящающую их супружество, естественное рождение и воспитание детей. С этой минуты жених есть уже муж своей невесты, невеста – жена своего жениха; с этой минуты муж и жена связаны нерасторжимыми узами брака, по непреложному слову Христа Спасителя: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф.19:6). Теперь супругам необходимо узнать свои обязанности в отношении друг к другу, – и вот Церковь Христова предлагает в читаемом при бракочетании апостольском чтении истинное учение о взаимных обязанностях мужа и жены. Брачный союз по учению слова Божия есть тайна великая (Еф.5:32), вследствие того, что он представляет собою отпечаток, отображает в себе духовно-благодатный союз Христа Спасителя с Церковью. Чистая, неизменная взаимная супружеская любовь, знаменуя собою любовь Спасителя к Церкви, является источником всех супружеских добродетелей, источников, взаимного семейного спокойствия и счастья; она облегчает все трудности, скорби и болезни супружеского состояния, она дары счастья возвышает и нужды бедности делает сносными. Муж есть глава жены, – говорит св. ап. Павел, – как и Христос глава Церкви (Еф.5:23). Но Спаситель до того возлюбил Церковь, что предал себя за нее (Еф.5:25), умер на кресте ради ее святости и непорочности: так и муж должен любить свою жену, как самого себя (Еф.5:33), должен любить до готовности положить, в случай надобности, самую жизнь за свою жену, дабы доставить ей истинное спасение. Мужья должны любить своих жен, как свои тела, учит тот же св. Апостол: любящий свою жену любит самого себя (Еф.5:28). Итак, муж должен быть главою своей жены, но не безрассудною, не скудоумною, не ветряною, а главою жены, но не для того, чтобы мучить жену жестокосердием, холодностью, непомерными требованиями (жена есть тело мужа: если же голова станет пренебрегать телом, то пропадет и сама), а для того, чтобы по слову Божию, благоразумно обращаться с женой, как с немощнейшим сосудом, оказывая ей честь как сонаследнице благодатной жизни (1Петр.3:7), чтобы быть всегда и везде образцом для жены своей, и с христианскою кротостью замечать и исправлять недостатки ее. Муж должен быть истинным другом и попечителем неразлучной спутнице своей, должен искать отрады себе и утешения не на стороне, не в чужих домах и собраниях, а у себя дома вблизи своей жены, которая оставила дом родителей своих ради мужа и всего ожидает от него одного... Как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем как Самому Господу (Еф.5:22–24), повелевает слово Божие; но отнюдь жена не должна властвовать над мужем...: ибо прежде создан Адам, а потом Ева: и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление (1Тим.2:12–14), Церковь Христова свято и богобоязненно исполняет волю Господа: так должна поступать и жена в отношении к мужу своему. Жена должна стараться блюсти честь и имя того, кому сочетал се Всеблагий Промыслитель, привлекать к себе расположение мужа не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою (1Тим.2:9), а своею разумною покорностью, ненарушимою верностью, кроткими внушениями, добрыми распоряжениями в доме и всеми способами, которые дарует великое имя помощницы мужа.

Другой назидательный урок преподается супругам в положенном при бракосочетании евангельском чтении о браке в Кане Галилейской. Бедная чета, не имевшая средств припасти достаточно вина для угощения брачных гостей, была, однако, достойна того, чтобы Сам Господь Иисус Христос с Своею Пречистою Матерью почтили брак Своим присутствием, чтобы Сама Царица небесная обратила на бедность ее Свое внимание и умолила Сына Своего помочь нужде новобрачных чудесным претворением воды в вино. Итак, бедность нисколько не препятствует супругам христианским богатеть благочестием; благоустроенная жизнь человека, по слову Христову, не зависит от изобилия его имения (Лк.12:15). Если новобрачные будут полагать главное сокровище свое в Боге, если будут украшаться христианским благочестием и исполнять заповеди Христовы во все дни жизни своей; то Господь Бог, «сподобивый в Кане Галилейской честный показати брак Своим присутствием, Сам ущедрит их и исполнит дом их пшеницы, вина и елея и всякия благостыни, дарует обильное пропитание для супругов и домочадцев, дарует Свое святое благословение на все труды их, на села и поля, на домы и скоты их, дабы все умножалось и сохранялось (Требн.)... По прочтении евангелия преподается новое наставление супругам. Приносится чаша с красным вином, священник благословляет ее и дает бракосочетавшимся троекратно вкушать из нее в знак того, что отныне во все время последующей супружеской жизни все y них должно быть общее – одни желания и намерения, и что все они должны делить между собою пополам – и счастье и несчастие, и радости и скорби, и труды и покой, и подвиги и венцы за подвиги. По вкушении из чаши пастырь церкви, соединив десницы супругов и покрыв их концом епитрахили (в знамение того, что они соединились во Христе, и что муж чрез руки священника получает жену от самой церкви), троекратно обводит новобрачных кругом аналоя, выражая этим обхождением их радость, духовное ликование. Кроме того, так как повторяемый круг всегда служит знаком вечности, кругообразным обхождением бракосочетавшиеся являют знамение того, что они будут хранить свой супружеский союз вечно, пока будут живы, и выражают обет ни по каким причинам не расторгать брака; обхождение совершается трижды во славу Св. Троицы, Которая, таким образом, призывается во свидетельство обета супругов. По окончании шествия снимаются венцы с новобрачных при особых приветствиях, в которых служитель Божий желает им возвеличения от Бога, веселия, умножения потомства и хранения заповедей Божьих. Наконец бракосочетавшиеся, муж и жена, дают друг другу целование, – и чин венчания оканчивается.

Видите, братья и сестры о Христе, как все благообразно и к назиданию нашему совершается в священнодействии брака, как все возносит нас от земли к небу! Господь наш Иисус Христос для того благоволил освятить брачный союз благодатью таинства, чтобы супруги христианские, представляя таинственный образ святейшего союза Его с церковью и вспомоществуемые благодатью таинства, украшались богоподобными совершенствами. Судите же теперь как не хорошо мы поступаем, когда праздники брака христианского проводим в рассянности, окружаем разными видами неприличных, не христианских, богопротивных действий... Многие из нас любят собираться в храм Божий при совершении таинства Брака. Но для чего? Для того ли, чтобы вместе с священнослужителями молиться Всевышнему, да ниспошлет Он Свое благословение на брачную чету, да оградит ее семейную жизнь миром, любовью благоденствием? Единодушная наша общая молитва о бракосочетающихся как была бы полезна для них в эти важнейшие в их жизни минуты, в который начинается для них новый порядок жизни! Meжду тем какое бесчиние и неблогоповедение часто бывает в это время во храме Божьем! Тут мы и разговариваем между собою, и смеемся, и переходим с места на места, и становимся часто спиною к св. иконам, к царским вратам, к престолу Божию: вместо того, чтобы молить Всеблагого Господа о ниспослании благословения на брачущихся и об умножении благодатных даров, мы будто намеренно хотим воспрепятствовать излянию благодати Божьей и отстранить благословение Господне. Смотря на наши беспорядки во время венчания, можно подумать, что не ученики Спасителя здесь, а враги, самые дерзкие враги, бесславят Его, ругаются над Его Церковью, над Его таинством в Его же доме. Но если Господь изгнал из храма Иерусалимского продающих и покупающих, то думаем ли мы, что Он равнодушно взирает на наши бесчиния в св. храме Его; Дом Мой есть дом молитвы, – скажет Он некогда всем дерзким нарушителям святыни храма Его? – а вы сделали его вертепом разбойников (Лк.19:46). Если бы царь земной явился среди нас на брак и почтил своими присутсвием наше торжество, мы вели бы себя благочинно и крайне осторожно: как же далеки должны быть от нас всякое движение бесчинное, всякое слово праздное, всякая мысль лукавая и нечистая: как благоговейно и внимательно мы должны стоять во храме в то время, когда испрашивается благословение Господне для новой четы, когда незримо с нами присутствует Сам Господь Иисус Христос подобно тому, как Он присутствовал на браке в Кане Галилейской?

На брачном торжестве св. церковь дозволяет нам веселие и радость, но желает, чтобы радость и веселие наши были чисты, святы, достойны того великого таинства, ради коего они дозволяются. «Брак и учреждение на нем (пир), говорит Церковь Христова в руководство нам, со всякою тихостью и подобающею христианам честностью во славу Божию да бывает, не козлогласованием диявольским, ни плясанием и пьянством, яже христианам запрещена суть; супружество бо есть дело святое; тем же и свято cиe совершати достоит», «Брак должен быть провождаем благочинно, христианским образом, а не языческим, без песней скверных и соблазнительных, без криков, содомскую паче, нежели христианскую свадьбу показующих; а также без волшебства и всяких скверных действий». Позванным на брак подобает скромно, честно и благоговейнием вечеряти или обедать, как прилично христианам, изрекли древле святые и богоносные отцы на соборе. Скромное, благоговейное наше пиршество брачное благословит и Сам Господь, освятивший брак в Кане Галилейской Своим присутствием и совершением первого чуда.

Великая вещь – супружество! Мужчины и женщины разных положений и состояний расстаются с родителями, давшими им жизнь и воспитание, с братьями, с сестрами, с которыми они проводили детство и отрочество и вступают в брак, т. е. в теснейший союз, и при том с людьми неродственными. И это делается по определению Божию: «оставит человек отца своего и матерь свою, и прилепится к жене своей и будет два в плоть едину» (Быт.2:24). Какая же цель брака? Главная – взаимное влияние супругов друг на друга; утешить и ободрить, предостеречь и даже удержать друг друга от греха и от всего худого, помогать взаимно во всем хорошем, особенно в достижении царства небесного, – вот главная цель брака. И благотворно это супружеское влияние! В древней христианской Церкви были браки так называемые смешанные, т. е. браки между христианами и язычниками. Это допускалось в виду благотворного влияния христианина на язычника. Вот что по этому поводу пишет св. апостол Павел: «Если какой брат (христианин) имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее. И жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его, ибо неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим» (1Кор.7:12–14). Эти слова вполне оправдывались в жизни: бывали случаи, когда мужья язычники под влиянием жен христианок становились верующими, и наоборот... Подобный примерь благочестивого влияния супругов мы видим в жизни св. Хрисанфа и Дарии, память коих совершается 9 марта. Св. Хрисанф был сын одного знаменитого и богатого язычника. Отец, побуждаемый любовью к сыну, старался дать ему блестящее образование. С «тою целью он отправляет Хрисанфа в Рим, отдает в лучшую школу, нанимает лучших наставников и, вообще, ничего не жалеет, чтобы устроить счастье сына. Последний с любовью занимается науками и своими успехами радует отца своего. Отец мечтает уже видеть своего сына знаменитым в государстве. Но увы! – мечтам его не пришлось осуществиться. Хрисанф случайно наткнулся на книгу, называемую Евангелием. Он с жадностью начал читать ее и чем больше читал, тем больше увлекался высотою и правдою Евангелия. Но не все он мог понять из этой книги и сильно об этом сокрушался. Неожиданно Хрисанф встретил в городе православного священника, к которому он и обратился с просьбою о вразумлении. После нескольких бесед со священником Хрисанф настолько усвоил христианские истины, что скоро принял св. крещение и стал всенародно проповедывать учение Христово. Узнал об этом отец-язычник, пришел в страшную ярость и принял страшные меры против сына. Но... ничто не помогло поколебать веры Хрисанфа.

Св. Дарья

Наконец, отец решил женить сына на богатой и знатной язычнице Дарии, думая, что жена-язычница, может поколебать христианские убеждения Хрисанфа. Но вышло напротив. В первые же дни Хрисанф своими пламенными речами настолько увлек Дарью, что та оставляет язычество и принимает христианство и Хрисанф вступает в брак уже не с язычницею, а с христианкой. Скоро отец Хрисанфа умер, и молодые супруги безбоязненно стали проповедовать учение Христово и творить милостыню. Но нашлись злые люди, которые оклеветали их пред правителем в том, что они своею целомудренною жизнью смущают мужей и жен, юношей и девиц, и вот они предстали на суд, который приговорил их к самым ужасным мучениям. Много Хрисанф претерпел страданий, но не менее его и св. Дарья. Ее отвели в особую комнату и подослали к ней одного постыдного юношу, чтобы он осквернил ее. Но Господь чудесно сохранил ее чистоту; y двери комнаты, где находилась св. Дарья, лежал лев и стерег ее. Когда вошел к ней тот юноша, то лев схватил его и хотел было растерзать его, но св. Дарья сжалилась над несчастным юношей и приказала льву отпустить его. Много и других мучений и оскорблений терпели св. мученики, и, наконец, были живыми брошены в колодезь, где и были они засыпаны землею и камнем.

Таково, христиане, было влияние св. Хрисанфа на жену!

Под влиянием мудрого и благочестивого мужа Дарья не только делается христианкой, но и разделяет с ним всевозможные страдания, мучения и даже страшную смерть.

Подобное же благотворное влияние могут оказывать и жены на мужей. «Жена бкагоговейная и благоразумная более всех имеет возможности упорядочить мужа и образовать душу его, как ей угодно, говорит св. Иоанн Златоуст. Ни друзей, ни учителей, ни начальников не послушает так он, как предлагаемый совет и увещание христиански любящей жены. У ней много силы для того, чтобы научить добродетели мужа».

Итак, христианские супруги, будьте снисходительны к слабостям друг друга и старайтесь взаимно исправлять их. Если жена твоя имеет какие-либо пороки, то искореняй их не наказанием, которое только ожесточает человека, a ласковым словом, силою убеждения и собственным примером. Точно также, если муж будет суров, придирчив, нетрезв, то ты, жена, постарайся повлиять на него не бранью, a кротким обращением с ним и словами ободрения и укрепления его в доброй жизни. Только при таких добрых взаимных влияниях супругов можно достигнуть семейного счастья, a ссора, брань, подозрения и т. п. никогда не доведут до добра, a только доведут до полного разлада и развода, от чего избави нас Господи.

Прот. П. Троцкого.

I

Всем и каждому хорошо известно, как живут добрые супруги и как они относятся друг к другу. Добрый муж живет в мире и согласии с своею женою, любит и уважает свою жену, – обращается с нею, как с единственною подругою жизни, как с истинною хозяйкою дома и доброю матерью. Между мужем и женою все общее: и радости и печали, и отдых и труд, убытки и заработки. Муж не говорит своей жене: «это я заработал, – это мое, – этого не трогай»; и жена не скрывает от своего мужа своей трудовой копейки. Добрый муж не только сам не оскорбляет своей жены ни укоризнами, ни бранью, а тем меньше побоями, но не потерпит обиды, нанесенной его жене кем-нибудь посторонним, вступится за нее, как за отца и мать, как за родное дитя. Такого мужа и жена любит, почитает и уважает как главу семейства, как незаменимого защитника и покровителя родного, семейного гнезда. Счастливы такие супруги; счастлив муж, хозяин семьи; счастлива и жена, хозяйка дома; счастливы и дети; благословение Божье видимо почивает на такой семье.

Но, братья, много ли у нас таких счастливых супругов; таких добрых, благословенных семейств? Замужние женщины у нас по большей части хилы, измучены и преждевременно стареют. Многие из них не раз с радостью вспоминают о своей девичьей жизни, в доме своих отцов и матерей, и с тяжелою грустью говорить о своей замужней жизни и других заклинают – не выходить замуж. От чего это так бывает? Не от того ли, что мужья обращаются с своими женами не как с Богом данными подругами своей жизни, – не так, как Господь заповедал мужьям относиться к женам? И действительно, многие мужья забывают о заповеди Господней, данной им чрез апостола: мужие, любите своя жены, якоже и Христос возлюби Церковь и Себе предаде за ню. Тако должны суть мужие любити своя жены, яко своя телеса (Еф.5:25, 28). Мужья, по большей части, смотрят на своих жен, как на даровых и безответных работниц, закабаленных им на всю их жизнь; и обращаются с ними иногда даже хуже, чем с наемницами. По сему, житье некоторым женам y своих мужей бывает гораздо хуже, чем житье прислуги y добрых и даже y недобрых хозяев. Слуга y недоброго хозяина, по крайней мере, во всякое время может попросить y него расчета и оставить место, a жена и этого не может сделать: она должна оставаться навсегда жервою злости мужа, – безответною страдалицей. Добрый хозяин смотрит на своего слугу, как на семьянина; говорит с ним приветливо, доверяет ему, советуется с ним; добрый хозяин не потребует от своего слуги излишнего труда, не позволит себе обижать его бранными словами и ударами, – не позволит и другим обижать его; за усердную его работу, кроме условленной платы и похвалы, награждает его и щедрыми подарками... A так ли бывает женам y недобрых людей? Во многих ли домах y вас муж с женою так живут, чтобы жена, в крайности, конечно, не сткрывала части своих заработков от мужа для своих домашних нужд, о которых мужья не хотят и слышать? Всегда ли мужья готовы бывают заступиться за своих жен, когда видят их обиду со стороны детей или кого-нибудь из домашних, или совсем сторонних людей? «Ты и стоишь того, такая, да такая»: иногда прибавляет недобрый муж к обиде, и нечастной остается только терпеть и терпеть. И часто ли бывает, что бедные жены, скрываясь от злости своих мужей y соседей, бегают из двора во двор, из дома в дом; но и там едва, едва спасаются. Много ли таких домов, где бы жена могла похвалиться, что никогда не испытывала ни грубой брани, ни побоев со стороны своего мужа? Многие ли мужья похвалятся этим? Много ли y нас жен не битых мужьями? «Да по понятиям многих мужей, жена и не может быть не бита мужем, что тот муж и не любит свою жену, который хотя раз не побьет ее”.

В оправдание своего несправедливого, строптивого и даже жестокого обращения с женами мужья обыкновенно говорят так: «к недобрым женам иначе и относиться нельзя, что таких жен нужно учить уму-разуму». Но если жена действительно оказывается недоброю, распутною, пьяницею, нерадеющею о своей семье, то муж христианин должен смотреть на нее с сожалением и состраданием, а не жестоко обращаться с нею. Всего же чаще бывает, что та жена, которую муж считает недоброю, на самом деле она оказывается не такою. Она бывает предана своему мужу более, чем кому-либо другому, горюет по случаю болезни или какой-либо неудачи своего мужа. Она содержит дом мужа в порядка и опрятности; приготовляет мужу ежедневно пищу из того, что он собрал на огороде или в поле. В летние жаркие дни она усердно трудится, чуть не до кровавого поту, на огороде мужа, заготовляя запасы на весь год, – в знойные летние дни она разделяет с мужем и труды его в поле на своей или чужой ниве, зарабатывая хлеб с ним в поте лица. Она смотрит за малыми детьми, кормит их, поит, обмывает, одевает; готовит для них и для мужа рубашку, занимаясь пряжею и шитьем недосыпая ночей. Она учит детей креститься и молиться Богу и водит их в церковь. Чаще мужа посещает она в воскресенье и в праздничные дни храм Божий при всех немалочисленных ее хозяйственных занятиях по утрам. И такую жену может ли муж считать недоброю, бранить ее, а иногда и бить за то, что она по временам, при бедности и при недостатках семейных, понукает мужа к работе, предостерегает от излишней рюмки, – скажет ему иногда доброе и правдивое, хотя и горькое слово? Может ли муж считать свою жену недоброю за то, что молча не сносит брани мужа, жалуется на него пред людьми? Разве легко и всегда можно ей скрыть пред другими то, о чем тяжко болит ее сердце? Разве y нее сердце каменное? Если муж не бранит жены беспощадно, не позорит ее пред другими, то и жена сама никогда не вздумает бесславить мужа и себя.

Положим иная жена, по словам мужа, недобрая. А кто же виноват в этом, прежде всего, как не сам муж, считающийся главою семьи, хозяином в доме, наделенный от Бога более крепким умом, твердою волею и уполномоченный большей властью в семье? Жена – не добрая… Почему же муж не учит ее быть доброю? Правда, муж хочет учить и учит ее грубою бранью, побоями. Напрасно. Бранит и бьет ее не с мыслью исправить, a с желанием только выместить зло на ней, – удовлетворить своей злости. Но злом никогда нельзя сделать добра; не сделает и муж жены своей доброю, расположенною к себе, искренно любящею супругою, если будет учить ее бранью, побоями, она будет мужа бояться, но не любить; она будет y мужа загнанною слугою, но не доброю, искреннею женою.

Итак, если мужья хотят искренно исправить своих жен, требующих в чем-либо исправления, если хотят иметь своих жен добрыми, a вместе с тем иметь мир и благоденствие в своих семействах, то должны быть более снисходительными и ласковыми к своим женам, любить их искреннею, чистою христианскою любовью, живо принять к сердцу великие слова славного апостола Христова – Павла: Мужие! Любите своя жены, якоже и Христос возлюби Церковь и Себе предаде за ню. Тако должни суть мужие любити своя жены, яко свои телеса (Еф.5:25, 28).

II

В прежней беседе мы говорили о том, что некоторые мужья несправедливо обижают своих жен, что мужья, по заповеди св. ап. Павла, должны любить своих жен, как Христос возлюбил Церковь, за которую Он и предал Себя, – должны любить своих жен, как свои тела, как самих себя, добрых жен должны любить за их доброту, а недобрых – для вернейшего их исправления, потому что зло недобрых жен нужно и лучше всего исправлять добром, а не злом. А теперь побеседуем о том, что тот муж, который любит свою жену, себя самого любит: «любяй бо свою жену, себе самого любит» (Еф.5:28), говорить св. ап. Павел, т. е. кто любит свою жену, тот для себя делает лучше, и наоборот, кто не любит своей жены, тот для самого себя делает хуже. В этом легко может убедиться каждый из нас. Так, всем нам хорошо известно, что прислуга и домашние меньше любят того хозяина, который бывает угрюм, сердит, не в меру требователен и через меру взыскателен, бранчлив и драчлив, напротив, прислуга и домашние больше любят того хозяина, который добросердечен, тих, благоразумно требователен и благоразумно взыскателен, от которого никогда не слышат брани и не видят драки. Известно также и то, что у добрых, к которым расположены его слуги и домашние, успешнее идет работа, напротив, у того хозяина, к которому слуги и домашние не расположены, работа идет безуспешно: слуги и домашние у такого хозяина работают только из-под страха или по принуждению, так, чтобы хозяин только видел их работу, только, чтобы не бранил их. То же самое бывает и с хозяйками домов, с женами.

Правда, иная добрая и терпеливая жена, несмотря на недоброе обращение с нею мужа, скрепя сердце, все-таки остается доброю женою, матерью и хозяйкою, все-таки желает своему мужу добра, не перестает хлопотать о муже, о детях и о хозяйстве, все-таки считает своим святым долгом заботиться обо всем доме, но когда она испытывает частые обиды от мужа или, по крайней мере, когда она часто видит невнимание мужа к своим заботам, когда безнаказанно обижают ее домашние, когда она видит себя со всех сторон унижаемою; тогда невольно может ослабевать у ней добрая ревность о доме, муже, о детях, и о всем хозяйстве, тогда она легко может уклониться с прямой дороги, может решиться искать отрады и утешенья где-нибудь и в чем-нибудь другом, преступном, греховном, что, к сожалению, иногда и бывает. Великой похвалы у людей и великой награды у Бога стоит та женщина, которая, при всех семейных невзгодах, при всей нерасположенности к ней мужа, остается доброю матерью, доброю хозяйкой дома. А какою она была бы женою, какою матерью, какою хозяйкою, если бы видела к себе внимание, доброе расположение и мужа и домашних! Счастливы были бы тогда супруги, успешно пошла бы тогда их работа; и они, при благословении Божием, в скором времени непременно нашли бы в своем доме, по крайней мере, довольство, если не изобилие.

A что сказать о том, когда y недоброго, бранчливого мужа бывает еще жена не совсем добрая, нетерпеливая, сварливая и мстительная? В доме таких супругов бывают постоянная ссора, самая грязная, бесстыдная перебранка, постоянная драка. Жена в злости скажет одно какое-нибудь обидное слово мужу; муж ей два; жена еще прибавит, муж тоже не отстанет; и из искры поднимается пожар, в котором растлеваются души, не только бранящихся, но даже и зрителей и слушателей. Может ли y таких супругов быть общий, добросовестный успешный труд? Могут ли богатеть такие дома, в которых муж и жена часто наперекор делают друг другу и иногда явно вредят себе же: напр., муж бьет посуду, a жена окна и проч. Могут ли и дети быть благовоспитанными в такой семье, где постоянно происходит между родителями вражда, ссора, брань, драка и где детям часто приходится испытывать незаслуженные проклятия и удары, едва выносимые побои. Нечего уже говорить о том, что дети в такой семье учатся самым понятным способом и неповиновению к старшим, – брани, ссоре и драки. Итак, легко принимается детьми эта наука, и как горько впоследствии бывает от нее и самим родителям и обществу! В довершение злополучия сварливого мужа и таковой же жены нередко бывает, что муж не встречает сочувствия от жены ни в радостных, ни в скорбных случаях, видит себя одиноким в семье, как одинокою становится и его жена; и вот оба они стараются искать для себя особенного рода утешений, – в пьянстве ли, или в чем другом; a от этого еще больше расстраивается их семейная жизнь; еще больше делается их супружество несчастным.

Все зло, вся неурядица и расстройство в семье, как мы видим, происходит от того, что муж, который, по своему назначению, должен быть главою жены, добрым и мудрым, распорядителем своей семьи, не имеет прежде всего добрых чувств к жене своей, a при своем нерасположении к жене не имеет и благоразумия при случае удерживать и себя и жену от гнева и злости. Имей бы он сколько-нибудь доброго чувства к своей хозяйке, умел бы смолчать ей во время, или же сказать доброе слово, и не было бы распри, раздора и неприязни между ними. Ведь и диких свирепых зверей иногда укрощают ласковым взглядом, ласковым обращением. Итак, всякий муж, если любит себя самого, стремится к своему благополучию, желает благая увидеть в своей жизни, должен любить свою жену, обращаться с нею, как своею хозяйкою, помощницею, подругою жизни – обращаться с нею ласково и приветливо не давая ей чувствовать тяжелого гнета, избегая брани, ссоры и раздора с нею.

Супружество уставлено Господом для счастья жизни нашей, чтобы муж и жена были неизменными и верными помощниками друг другу, заботились о благоустроении своего дома, о воспитании и счастье своих детей, друг друга подкрепляли в скорбных обстоятельствах, a радости жизни возвышали и упрочивали теплотой и нежностью любви. Посему для супругов требуется полное согласие, основанное единственно на внутреннем их единомыслии и отнюдь не на каких-нибудь внешних житейских расчетах и преимуществах, как напр., на богатстве, красоте или связях. Такой внешний союз супругов ненадежен: богатство скоро приходяще, красота быстро увядает и вообще все человеческие расчеты рушатся самым неожиданным образом. Несмотря на то, к величайшему прискорбию, особенно в нынешнее время обыкновенное явление жизни, что брак устрояется по расчету. От того самые печальные последствия происходят для семейной жизни. Легкомысленное вступление в брак обыкновенно оканчиваются быстро совершающимися прихотливыми и незаконными разводами. Если же и не происходит подобных разводов и супруги продолжают жить вместе, то что это за жизнь без теплоты, сердечной любви и внутренней их связи между собою? Постоянные домашние неприятности, раздоры, взаимные укоризны и в конце концов измена супружеской верности – вот плоды своекорыстного отношения к браку. Не то бывает, когда в супружеском союзе любовь и верность неизменно пребывают и ими сопровождаются и оживотворяются все дела и предприятия семейные. При супружеской любви и верности легче переносятся невзгоды житейские, ослабляются скорби, нужды и печали. Крепко связанные союзом любви супруги друг друга поддерживают, утешают и таким образом, благодушно перенося дни несчастий, благостью Божией приводятся к счастливой перемене жизни. Помощь Божия добродетельным супругам, как награду за их верное хранение супружеского союза, нередко, самым поразительным образом является. Вот, напр., какой пример приводится в сказаниях отеческих.

Один купец благочестивой и добродетельной жизни отправил на корабле товар в Африку. Во время пути застигла буря, корабль потонул и купец потерял все свое имущество. Возвратившись домой ни с чем, он впал в руки немилосердных заимодавцев и за долги посажен был в темницу. В таком несчастном положении единственною подпорою и утешением его была жена. Она своими рукоделиями добывала насущное пропитание и неразлучно пребывала с мужем в темнице. В одно время, когда она там обедала с мужем, пришел богатый человек, чтобы подать милостыню узникам. Увидев молодую, красивую женщину он выразил к ней особенное сострадание и позвал ее к себе в дом. Бедная женщина не думала, что богачом руководит страсть, она ожидала получить от него вспомоществование. Богач действительно обещал все сделать для освобождения узника из темницы, соглашался уплатить за него весь долг, но с условием, если она вступит с ним в преступную связь. Добродетельная женщина отвечала, что она пред алтарем Господним клятвенно обещалась в верности мужу и уже теперь она, по апостольской заповеди, не владеет своим телом, но муж (1Кф.7:9). Пойду спрошу мужа своего и дам ответ. Богач надеялся, что узник пожертвует чистотою брачного союза, вынужденный своим бедственным положением. Но когда жена передала мужу, то он решительно отказался купить свою свободу преступлением и решился в надежде на помощь Божию ждать перемены своей судьбы. И эта помощь неожиданно к ним пришла. По соседству с ними был заключен разбойник, осужденный на смерть, он слышал через перегородку разговор добродетельных супругов, тронут был нежностью их любви и верностью в супружестве, решился их осчастливить. Он нашел случай и возможность передать добрым людям, что y него в одном месте скрыто множество награбленного имущества, которое теперь трудно определить, кому принадлежит, если объявить о нем судьям, они им воспользуются. Лучше пусть достанется добрым людям. Подите и возьмите его. При сем разбойник подробно объяснил место зарытого сокровища. Разбойник был казнен, a добродетельные супруги воспользовались найденным сокровищем уплатили долги и продолжали вести мирную жизнь, воссылая благодарение Господу, так неожиданно им помогшему избавиться от бедственного положения. Аминь.

Супружеская верность

(Рассказ.)

В большом селе «Чистых Ключах», несмотря на суровый зимний вечер, заметно оживление. Густая толпа любопытных, не обращая внимания на погоду и резкие порывы ветра не отходит от красивого двухэтажного дома богача Михея Ильича; и на противоположном конце села, около старенькой избушки вдовы – Власьевны, тоже толпится небольшая кучка молодежи. В обоих домах готовятся к свадьбе.

Долго Михей Ильич приглядывал пару для своего сынка Петруши; всех соседних богачей объездил, a подходящей невесты не нашел; все казалось самолюбивому и скупому старику, что мало дают приданого, плохо ценят его Петю. Наконец, отряд свах, разосланный в разные концы на поиски за богатою невестою, помог Ильичу осуществить его задушевное желание – женить сына на невесте с большим приданым. На радостях он готовился задать большой пир. Отличное настроение Михея Ильича тревожилось иногда немного очень нехорошими слухами про избранную невесту; но он умел скоро успокаивать себя: «где ныне неизбалованных, степенных-то найти? век теперь такой, были бы денежки, a то со всякой можно жить, a вот без денег так и блаженную возьми, наплачешься с нею... a хаять-то тоже ныне умеют сколько угодно, завистников не оберешься – уж ни одна свадьба без того не обходится». Так размышлял старик. Что касается самого Пети, то он с детства привык беспрекословно во всем покоряться отцу и, наблюдая ежедневно его суровость с окружающими и непреклонность его воли, даже в тайных своих помышлениях не думал идти в чем-либо против воли родителя и особенно в таком важном деле, как женитьба. Да к тому же с раннего детства приученный находится за прилавками в многочисленных лавках и трактирах отца, слышать нескончаемые разговоры старших про рубли, про выручки, убежден был в могуществе и необходимости этих самых рублей, и y него еще y мальчика блестели глаза от удовольствия, когда он загребал в ящик обильно сыпавшиеся на прилавок монеты, или любовался на отца, серьезно пересчитывающего большие пачки кредиток. Поэтому то женитьба на богатой невесте была ему как нельзя больше по сердцу. Правда, нравилась ему одна девушка, Таня, скромная, умная дочь сельского крестьянина, но при одной мысли о женитьбе на ней Петя краснел; родные и знакомые осмеяли бы его и отца, если бы он решился жениться на бедной. Все-таки жалко было ему тихую Таню, особенно эта жалость заметно шевельнулась в его сердце, когда он вместе с отцом и сестрами садился на откормленных рысаков, чтобы ехать смотреть городскую невесту, купеческую дочь. Невесело ему было, пока быстро мимо них мелькали снежные равнины и побелевшие леса, но когда он очутился в громадной, ярко освещенной, зале купеческого дома, увидал пышную, красивую, разодетую невесту, то обомлел от восторга, и образ скромной Тани исчез из его воображения так же быстро, как исчезает легкий туман летнего утра при обильных и ярких лучах взошедшего солнца.

Родители невесты знали Михея Ильича за отменного богача, потому дело было слажено в первый же вечер, и участь Пети и Авдотьи Васильевны, так звали невесту, была решена бесповоротно.

Гораздо скорее Власьевна нашла подругу своему кормильцу Васеньке; небогатые были они сами и о богатстве не думали, его и не искали. Вася отца едва помнил и с самого малолетства знал только нужду да труды. Крепко любил он свою добрую мать, всегда видел ее хлопоты, своей чуткой душой понимал ту тягость, ту горькую вдовью долю, какую она несла, и еще мальчиком он чаще всего помышлял о том, как бы поскорее вырасти большому, напахать хлебца побольше, да мамку от трудов освободить немного – сильно жалко ему было ее.

Не раз бывало в долгий зимний вечер пристанет он к матери: «мамка, a мамка, скоро ли я выросту большой?» – «Не скоро, мой касатик, не скоро», ответит мать, и горько станет Васе, что он все еще не может облегчить участь матери, затуманятся слезою его светленькие глазки, он бросится на шею и своими детскими слезами смочит преждевременные морщины на лице матери. Власьевна понимала слезы сына и, лаская его со слезами радости на глазах благодарно взирала на образ Богоматери, внутренне моля Ее, Заступницу сохранить навсегда ненаглядного Васеньку таким же добрым, ласковым, жалостливым. В эти-то непроглядные вечера светилась и в ней самой надежда, что Вася вырастет, и она вздохнет от трудов и горя... Скоро ли, долго ли, a желанная Власьевной и Васей пора настала, вдовья молитва была услышана. Вася выправился красивым, ловким, трезвым парнем, грамоту выучил хорошо. Люди советовали Власьевне отослать сына на сторону, но ей жаль было расстаться со своим сокровищем, да и к тому же частенько она слыхала и видала, как молодежь, бывшая на стороне, кормилась и возвращалась не утехою, a великим огорчением для родителей.

«Пускай дома хозяйством правит, да крестьянствует, решила она, если будет трезв трудолюбив и от крестьянства можно сытыми быть». Самого Василия тоже не тянуло в люди, с детства он любил родную хату и тихую, сельскую природу, привык к крестьянским трудам, не тяготился ими и находил большое удовольствие устроять избушку, да улаживать свое небольшое хозяйство. Пришла пора жениться, не стал он с матерью искать невесты, да высчитывать и соображать, сколько y ней добра, сколько за нее дадут денег, a решили прямо обратиться к родителям той самой разумной Тани, на которую заглядывался и Петр Михеич. Родители Тани были люди хорошие, рассудительные, они не посмотрели на то, что Василий не богат и охотно согласились отдать за него свою дочь.

Туман совсем скрыл окрестности, когда несколько саней подъехали к Ключевской церкви. Это Василий с Таней приехали венчаться. В довольно просторной церкви толпился уже народ. Началось венчание. Несколько свечей мерцали под образами, но их сияние не вполне разгоняло мрак. Несмотря на такую скромную обстановку, отрадно было смотреть на венчающуюся пару. Оба серьезные, задумчивые, но спокойные стояли они и с верою крестились и повторяли слова читаемых молитв, взирая на лики святых угодников. Во время пения «Отче наш» слезы умиления брызнули из добрых глаз Тани, она из всей своей неиспорченной, юной души молилась Отцу Небесному и y Него испрашивала благословение на предстоящую новую жизнь. Так же тихо и скромно уехали молодые, как и приехали.

Спустя какой-нибудь час после их венчания. в церкви замелькали огни, зажгли паникадила, толпа народа хлынула в отворенные двери, городские певчие протеснились на клирос. Нa улице послышался звон колокольчиков и бубенчиков, кони дружно подкатили к ограде десяток экипажей с фонарями – жених вышел из коляски, дружным концертом встретили его певчие. Вот и невеста, – опять шумный концерт, опять шепот толпы, и восклицания, удивления и восхищения. Венчание началось. Стройно лилось пение под сводами храма. Иконостасы и киоты ярко блестели при полном освещении. Жених с невестой стояли сияющее счастьем. Изредка крестились они, но видно молитвенное настроение было чуждо им, слова песнопений и читаемых священником молитв скользили мимо их слуха, не проникая в душу. Петя стоял как очарованный. Толпа, блеск, пение, смешанное благоухание ладана и духов слилось в одно что-то радостное, светлое, от чего восторгом наполнялось его сердце; счастливыми глазами блуждал он по толпе, как бы говоря: «посмотрите, каковы мы, где вам всем до нас»... Невеста из-под нового, блестящего венца, тоже по временам украдкой взглядывала на окружающих, она не трепетала от восторга, подобно Петр, по вполне сознавала себя виновницею совершающего торжества, она знала, что служит предметом внимания и удивления всей собравшейся толпы, и жадно ловила слова похвалы и восхищения, на который не скупились пораженный необычным зрелищем крестьянские женщины и девушки.

Не один уже год прошел со времени этих двух свадеб. Много раз блекли, обнажались и вновь распускались окружавшие церковь кудрявые тополи. Много счастливых и несчастных пар встретили и проводили они тихим шелестом своих листьев. С годами изменились тополя, повыросли они, пошире раскинули свои душистые ветки. Многое изменилось и в участи Ключевских крестьян. Теплый августовский день клонился к вечеру. Наш старый знакомый, Василий с женою Татьяной доваживал последние яровые снопы. Быстро и весело шли они за грузными возами, о чем-то дружелюбно разговаривали. Из-за пригорка показались широко раскинувшиеся «Чистые Ключи», недалеко от края, между пожелтелых деревьев, виднелась белая тесовая крыша их новой, просторной избы. Едва только поравнялись они с рекой, как навстречу им выскочило из сада трое белоголовых, розовых мальчуганов и, окружив отца с матерью, на перебой просились покатать их... «Опоздали, опоздали», ласково трепля их по щекам, говорил отец, «давайте-ка лучше убирать снопы в ригу», – воза мигом были развязаны и маленькие, чуть не меньше самых снопов, труженики дружно начали помогать отцу с матерью убирать хлеб. По уборке, отпряг Василий лошадей и со всей семьей отправился в сад, где под яблоней играла лопухами маленькая Грушатка, a не далеко от нее старенькая Власьевна старательно раздувала самовар. Василий тряхнул кудрявую сливу и десяток румяных слив очутились на траве, мальчуганы мигом подхватили их и куда-то с визгом и смехом побежали. Самовар уже пыхтел на столе под широколиственным кленом, и Василий с женой, помолившись на сияющий от лучей солнца крест сельского храма, уселись за стол. Их потные загорелые лица ласково опахивал свежий ветерок; крестясь и улыбаясь подсела к ним и Власьевна, a тут запыхавшиеся мальчуганы воротились и набросились на толстые лепешки, подсдобить которые, для своих внучат, не поскупилась добрая бабушка... В это время из-за частокола показался мужичек. – «Здорово, Василий Петрович, – проговорил он, – я к те с докукой, слыхал, что y тебя ржица заводская, хорошая, не обменяешь ли мне на семена мешочка два? охота завести хорошие-то семена»... – «Что ж, изволь можно», и Василий быстро зашагал к амбару... видно, весело было ему услужить человеку, чем мог. Едва Василий уселся за стол, как подошел другой сосед. – «Беда, брат Василий, телега совсем развалилась, – заговорил он, – a снопы все в поле – за ведро не увезешь, чего доброго, пропадут, не выручишь ли ты?..» «Что-ж, возьми, вон телега то под навесом стоит, управляйся с Богом, a я сегодня, слава Богу, последние привез, мне она покамест не нужна», и крестьянин, поблагодарив, пошел вывозить телегу, a Татьяна одобрительно посмотрела на мужа.

По-прежнему над всеми Ключевскими избами возвышался дом Михея Ильича, но в жизни его обитателей многое уже с тех пор изменилось. Самого старика не стало, оставил он деткам своим богатство, но не оставил он верного спутника счастью – привычки к разумному труду, и не принесла богатая невеста с собою в семью радости и мира. Обладая богатством; она скоро проявила все свои качества. Избалованная и своенравная, она сменяла одну прихоть на другую, от мужа своего не терпела никаких возражений и противоречий. Прежде y скромного Михея Ильича в доме бывали только люди деловые, степенные, a теперь обычную тишину сменило непрерывное веселье, с раннего утра до полуночи почти ежедневно дом был полон таких гостей, y которых кроме праздности не имелось никаких занятий, не было иных привычек, кроме разгула да навыка топить время в вине и пересудах. Измученный сумасбродством жены, часто осмеиваемый ею при ее легкомысленных гостях, Петр Михеич перестал почти совсем бывать дома, и все время проводил в разъездах по своим заведениям, вином да жаждою к новой наживе заглушал свое горе. Были у них и дети, но несчастные были эти малютки. Брошенные на произвол прислуги, не видя почти отца, без материнской ласки, в довольстве, но без разумного ухода, своенравные, золотушные, росли они, с колыбели впитывая в себя испарения от этой гнилой, бессмысленной жизни, которою жили их родители...

После ряда особенно безотрадных и в то же время пьяно проведенных дней, Петр Михеич с болью в голове и страшною тоской в душе бродил по задам села – незаметно для себя добрел до садика Василия, и, сквозь редеющую листву акации, ясно увидел счастливое лицо той самой Тани, которую он когда-то выгнал из своего сердца, ради пышной богачки, теперешней его губительницы и мучительницы, как называл он ее обыкновенно. Долго, долго стоял Петр Михеич и слушал дружелюбный, веселый, семейный разговор, и он богач, предмет зависти чуть не всего уезда, почувствовал себя жалким, несчастным в сравнении с этим обыкновенным мужичком – Василием. С слезами на глазах отвернулся он, и еще более опечаленный добрел по направлению к сельскому кладбищу. Здесь он опустился на траву под высокими липами, недалеко от него посреди убогих крестов возвышался красивый, мраморный памятник на могиле его отца. Долго и внимательно смотрел он на памятник, «спасибо тебе, батюшка, за избранницу, – злобно прошептал он, – в твой и мой дом одну только гибель принесла она вместе с тысячами своими». И опустил голову на колени. Долго сидел он в таком положении. Листочки древесные тихо шелестели над ним, птички в воздухе весело чирикали, недалеко на дороге поскрипывали воза, наконец Петр Михеич встал и, с решимостью в голосе проговорил: «нет, родимый, рубль-то не Бог, a мы-то ему молимся, мы-то на него жадничаем, мы-то думаем, что с ним непременно и счастье к нам привалит, так нет же, нет и нет»!.. и угрюмый, раздраженный направился он к своему красивому дому, где слышались по обыкновению смех, песни, звон посуды, a люди посторонние все-таки любовались на этот дом, и, пожалуй, многие, и многие не раздумывая, пожелали бы быть на месте Петра Михеича и его супруги. Но было ли, добрый читатель, в нем такое счастье, ради которого стоило стать его обитателем?.. Это счастье было, но не здесь, a под стройным кленом в садочке Василия; но кудрявые сливы заслонили его от глаз людских, не все бы, впрочем, если бы даже и видели его, и погнались за ним – ведь не всем по вкусу честный, постоянный труд – этот непременный и необходимый спутник истинного счастья...

К рассказу «Две пары»

(Из рассказов о добрых мужьях)

На Гороховой улице, в Петербурге, был большой дом, похожий на огромный улей, наполненный сверху до низу рабочим народом.

Вот уже с полгода в одной комнатке этого дома поселился Антон Громов, работавший наборщиком в типографии. Все соседки считали его вдовцом, но не застаревшимся вдовцом, потому что сыну его, с которым жил один, было не более шести лет. Мальчик был всегда чисто умыт и одет, как будто за ним ходила мать.

Однако, хотя и думали соседи про Громова, что он недавно овдовел, но не видать было, чтобы он и сынок его носили траур⁴, по которому можно было бы судить, что его жена умерла не так давно.

Каждый день, рано утром, Громов уходил в свою типографию. Он брал на руки еще заспанного ребенка и, по дороге, заносил его в приют, где можно было оставлять детей на целый день под присмотром приютских нянек. По окончании рабочего дня опять заходил за мальчиком, и они отправлялись в лавки за своей провизией. Отец вел сына за руку, a мальчуган нес корзинку, в которую накладывались мясо, овощи и все, что нужно было на ужин. Придя домой, оба запирались и уже никуда больше не выходили до следующего утра.

Кумушки глядели на бедного отца и жалели его, – ведь он такой еще не старый человек, лет сорока за глаза, a лицо такое грустное, бледное, черная борода с сильною проседью, тихие печальные глаза!

Сострадательные соседки говаривали ему вслед:

– Такому человеку непременно надо опять жениться. Какой славный малый!.. Никогда не бывает пьян. Право, он легко нашел бы хорошую девушку, которая стала бы его беречь, да за малышом смотреть! A заметили ли вы, как мальчик всегда опрятно одет? Ни пятнышка, ни дырочки на платье! Обстоятельный мужчина, по всему видно. Пожалуй, в день-то все два рубля заработает.

Каждое воскресенье отец и сын, в вычищенном платье отправлялись куда-нибудь гулять. Их видели в музеях⁵, в ботаническом саду⁶. Перед обедом, в четыре часа, случалось, что их встречали в маленькой кофейне в их квартале.

– Нет, сударыни, – сказала раз соседкам жена домового швейцара, женщина с чувствительными сердцем – нет, этого вдовца на женишь во второй раз. Недавно была я на Волковом кладбище; смотрю: он идет с мальчиком, уж такой-то жалкий, что и сказать нельзя. Верно у него там жена схоронена. Обожали ее, покойницу, должно быть. На редкость такая любовь, а случается. Неутешный, значит.

Увы! – это была правда. Да, Громов крепко любил свою жену и не мог утешиться, что потерял ее. Только он не был вдовцом.

Проста и не радостна была история Антона.

Он всегда был крайне добросовестным рабочим, но не особенно способным; поэтому много прошло времени, прежде чем он стал хорошим наборщиком и мог зарабатывать порядочный деньги. Оттого-то и вышло так, что он вздумал жениться уже за тридцать лет.

Ему бы надо было выбрать разумную девушку, видавшую бедность, как и он сам, но любовь не слушается рассудка, не соображается с благоразумием. Громов встретил девятнадцатилетнюю девушку с очаровательным личиком, он потерял голову и безумно влюбился, a девушка хотя и была хорошего поведения, но была легкомысленна и думала больше всего о нарядах; действительно, она умела одеться в самые дешевые тряпки, как принцесса. Громов успел сколотить немного денег; он мог скромно, но мило устроить свое семейное гнездышко. Первое время после свадьбы было временем безоблачного счастья. Как они любили друг друга!

Они поселились в двух комнатах в пятом этаже, из окон которого открывался вид на весь Петербург. Каждый вечер Громов, кончив работу в своей типографии на правом берегу реки Невы, надевал поверх блузы пальто, придававшее ему вид почти нарядного барина, и переходил Николаевский мост, где поджидал свою молоденькую жену, возвращавшуюся из своей цветочной мастерской с Морской улицы. Они шли под руку домой, где ждал их веселый ужин и теплый, уютный вечер на их вышке.

Да, чудно им жилось!

Но скоро настали и заботы. В первый же год y них родился сынок, которого пришлось отдать кормилице в деревню, чтобы мать могла продолжать работать в мастерской. Они навещали раз в две недели своего ребенка в одной из пригородных деревень. Дитя, однако, не долго жило, – оно умерло от зубов, до года. Бог послал им скоро утешение; нового младенца, тоже мальчика, которого назвали Адрианом. Мать захотела сама его кормить и бросила свою мастерскую. Она брала работу на дом, при чем, конечно, зарабатывала вдвое меньше против прежнего. Несмотря на то, ее все тянуло к нарядам... A бедному Антону между тем приходилось очень тяжело. Как он ни трудился, взяв еще ночную работу в одной газете, все-таки они не сводили концы с концами. Начались долги...

Дитя подрастало, его отдали в приют. Матери же стало скучно сидеть дома без дела. Легкомысленная молодая женщина привыкла беспрестанно уходить из дома, гулять без всякого дела по улицам и бульварам. Долго ли тут до греха?

Странно и грустно было видеть эту неподходящую парочку. Он преждевременно состарившийся в тяжелой работе, заваленный всякими заботами, и она – эта шальная хорошенькая головка.

Как-то вечером, вернувшись домой с мальчуганом, за которым он заходил в приют, Антон увидел на столе письмо, адресованное на его имя. Когда он распечатал его и вынул из конверта, из него выкатилось обручальное кольцо его жены. В письме бессердечная женщина прощалась с ним и с ребенком, умоляя простить ее!

Антон вместо злобы, почувствовал только горе, огромное горе. Может быть, это было малодушием с его стороны, но он горько и много плакал. Когда сын спрашивал потом:

– Когда же мама вернется?

Он страстно обнимал малютку и отвечал ему: – Не знаю.

Несчастье случилось весной, когда на улицах везде сладко пахло сиренью! Опасное время, – время искушений для слабых людей, для легкомысленных женщин.

Когда в июле пришлось платить за следующую треть квартиры, Антон продал почти все домашние вещи, чтобы заплатить долги, и переехал на Гороховую улицу, желая переменить совсем место жительства. Тут он и жил со своим мальчиком, тихо, скромно, с достоинством и молча перенося свое горе.

К рассказу «Простил»

В конце сентября он получил письмо от жены. На четырех страницах в отчаянных бессвязных словах, залитых слезами, она рассказывала ему, что ее любовник, студент-медик, уехал на летние месяцы в деревню куда-то на юг к своим родным, и с тех пор о нем не было слуха. Он бросил ее; он, в свою очередь, изменил изменнице мужа. Она умоляла Антона простить ее, горько раскаивалась, прося позволить ей вернуться домой.

Но на этот раз гордость взяла верх – Антон остался непреклонен. Он не отвечал своей виновной жене. С тех пор о ней ничего не было слышно.

Подошло Рождество. Накануне праздника Антон, по заведенному им уже несколько лет обычаю, пошел с сыном на кладбище, где был схоронен его старший ребенок. В первый раз еще ему приходилось идти одному, без жены. Они всегда вместе ходили туда и относили маленькому покойнику венок из еловых веток на праздник.

Войдя в ворота кладбища. Антон почувствовал в этот серый, печальный декабрьский день хуже, чем когда-либо, тоску по той, которой не было подле него.

«Где-то она теперь? что с ней»? – думал он, и сердце его горько сжималось.

Дойдя до могилки сына, он остановился удивленный: на камне лежал венок совершенно свежий; его очевидно, принесли очень недавно, сегодня должно быть.

Вдруг он почувствовал, что мальчик прижался к его ногам, и услыхал его испуганный шепот:

– Папа, вон мама!

Он взглянул и увидал недалеко от того места, где он стоял, под деревьями, женщину, очень бедно одетую: в старенькое платье и плохенькую шаль. Она глядела на него глазами, полными слез, и протягивала к нему молящие руки.

Судите Антона, как знаете, но в эту минуту в его простой, доброй душе не нашлось места для злой памяти и мести. Он весь задрожал, – не от воспоминания о перенесенной обиде, a от жалости при виде нищеты той, которую он так нежно любил. Он толкнул сына по направлению к матери и сказал:

– Подойди, поцелуй маму!

Она обняла ребенка и покрыла лицо его и волосы безумными поцелуями. Она вся замерла от радости. Наконец, она очнулась и, глядя на мужа, проговорила:

– Как вы добры!

Он был уже подле нее и с пересохшим горлом произнес почти резко:

– Не говори ничего. Давай руку, пойдем!

На пороге дома стояла жена швейцара. Проходя около нее, Антон остановился и сказал:

– Вот моя жена. Она жила последние полгода в провинции y своей больной матери. Она вернулась теперь домой.

Ему пришлось почти внести на лестницу совершенно ослабевшую от волнения и радости жену.

Войдя в бедную комнату, Антон посадил ее в единственное кресло, снова толкнул к ней сына, a сам пошел к столу, из которого вынул обломанную коробочку. Из нее он вытащил обручальное кольцо и, надев его на палец жены, не говоря ни слова, тихо, торжественно поцеловал ее в лоб.

Прошлое было забыто. Бедная заблудившаяся странница поняла, что получила полное великодушное прощение и с блаженством почувствовала себя дома, в теплом родном гнезде.

(Рассказ)

I

Филат Кочкин стоял на перекрестке двух улиц, спокойно поглядывая на прохожих, на проезжих, на переменчивое лицо неба; иногда покрикивал на зазевавшегося извозчика: «держи правей», да и то только для порядка, чтобы те не забывали, что он есть сторож и имели бы должное уважение к его отличительным знакам: к медной бляхе на шапке и пронзительному свистку, висевшему на толстом желтом шнурке. Терпеливо выстаивал он свои часы среди мостовой и только под конец дежурства позевывал и крестил рот. Он пользовался крепким здоровьем и имел вид человека дородного. Издали видно было его плечистую фигуру в синей блузе и черную окладистую бороду. На этом перекрестке дедко-мороз не раз заставлял его кутаться в овчинный тулуп, не раз мочил осенний дождь и ласково пригревало летнее солнце. По небу он с детства привык узнавать, когда ведро, когда ненастье. Нередко, стоя па часах, его мысли переносились в родную деревню, где осталась жена с троими детьми справлять всю черную крестьянскую работу. Положим, хозяйство у него было самое ничтожное, потому он и ушел в Москву, благо хорошее место отыскал земляк: отсюда он скорее поможет жене рублями, чем сидя дома своими руками; вот он и пришел. Первое время нет-нет, да и взгрустнется о своей семье; как-то они там сердечные? а потом ознакомился со всеми в своем околотке и ничего, привык. Ночью ли, днем ли стоит на часах, все знакомые лица видит. Одному улыбнется, другому головой кивнет, третьему по-солдатски под козырек сделает, а то и покалякает о городских новостях, о том, что теперь в деревне делается и при этом непременно на небо взглянет, потому что вся надежда православного крестьянина на одного Бога, живучего на небесах; стало быть, и ждать всего приходится с неба, что Бог пошлет.

– Теперь, чай, в деревне навоз возят, – говорит он дворнику, облокотившемуся на метлу.

– Да, в деревне его берут на удобрение земли, а здесь метлой гонят.

– Как-то теперь моя баба справляется, – вздыхает Филат и опять взглядывает на небо с надеждой, что Господь ей поможет, а он, как только получит жалованье, так непременно пошлет ей пятерочку.

– И диковинное дело, – снова обращается Филат к дворнику, – в деревне, всякой благодати ждешь с неба, от Бога, a здесь, в городе, все больше в землю смотрят, да по сторонам глазами рыщут, все друг от друга высматривают, выпытывают, к кому выгоднее пристать, тому и служат, a не то, чтобы по Божьи, по правде.

– Правды-то нынче мало в людях, – отвечает дворник и уходит в свою калитку.

Филат остается один со своими думами о правде, о Боге и о своей семье, о суетности городской жизни и дивится на бездомовность бедного люда, живущего одной минутой. «Ишь ведь как, – рассуждает он про себя, – есть в кармане двугривенный и весел человек, и заботушки нет о завтрашнем дне; ах бездомовники этакие, еще песни поют, a за угол, гляди, не заплачено». Так рассуждал он первое время, присматриваясь к беспечно живущим людям и осуждая их в душе, но, видно, и за ним наблюдал враг своим лукавым оком. Мало-помалу, не замечая того сам за собою, и он стал меньше думать о завтрашнем дне. Случилось это не вдруг, a постепенно, под шумок суетной городской жизни, так как все внимание его было поглощено за наблюдением других, a не самого себя. Русые головки ребятишек и озабоченное лицо жены, стали как-то далеко, словно сквозь туман иногда мелькали в его воображении, a перед глазами ключом кипела веселая жизнь бездомовников, с песнями за бутылкой пива на последний гривенник, с гармоникой и пляской, несмотря ни на посты, ни на праздники Божии. И как ведь живут такие люди: сейчас вместе гуляют, гляди уж и подрались, a там опять пьют на мировою и снова дерутся. Филату не раз приходилось водворять тишину в таких компаниях и случалось, что защищенная им от побоев какая-нибудь баба считала его уже своим благодетелем и звала к себе на угощенье в хозяйскую кухню, где она жила в кухарках. Кочкин в порядочном количестве обзавелся знакомством с такими вострухами и дивился их уменью стрекотать языком как сороки, a больше всех на Ефросинью, y которой уже не раз пивал чай с хозяйским вареньем.

«Ишь ведь, – думал он уходя от нее, – та ж баба, да не та: в каком угодно обществе в карман за словом не полезет, a моя Лукерья, словно пень неотесанный». И стал он частенько похаживать к веселой Ефросинье со своими гостинцами. В деревню все реже и реже приходили пятерочки, и семья Филата начала сильно нуждаться. Лукерья не раз писала мужу письма, жалуясь на недостатки, но ответа не было. Натерпевшись вдоволь и голода и холода, она, заняла на дорогу y трактирщика и поехала в Москву. «Письма, может, и не доходят, думала она, сидя в вагоне, – a как сама приеду, да расскажу ему как мы маемся, так уж наверно даст сколько-нибудь деньжонок, на поправку; может, на лошадь копит да домой сряжается, a люди болтают, не знамо что, про семейного мужика». Так думала Лукерья, шагая с котомкой за спиной с вокзала по Московским улицам, то и дело показывая прохожим лоскуток бумажки, на котором был записан адрес мужа.

Она еще в деревне слышала, что Филат обмосквичился и что семья ему родная уже не дорога и не нужна, но не хотела верить дурным слухам и спешила к мужу. «Чай обрадуется, как скажу ему, что Степка поправился и стал и ходить, a Захарка грамоте учится. Аленке косу заплетать стала, все подросли».

Занятая предстоящим свиданием с мужем, Лукерья шла торопливо, с сильно бьющимся сердцем. Но вот и конец ее пути; ей указали квартиру Филата.

Он спал перед дежурством, когда вошла жена и очень был недоволен, что входная дверь с визгом заскрипела.

– Кто там, – грубо спросил он, не поворачивая лица от стены.

– Это я, Филат, здравствуй соколик; от деток поклон привезла тебе. Соскучились мы по тебе, ни слуху, ни духу сколько времени, вот я и надумала.

– A-а, ну здравствуй Лукерья.

– Как здоров родимый?

– Ничего.

– Поди не ждал меня?

– Нет.

– Может, не во время приехала, да ничего не поделаешь, нужда выгнала, задолжала Мефодьевичу много.

– За деньгами? – усмехнулся Филат.

– Да где ж нам взять-то; сам знаешь дети еще малы.

– А я их тут, деньги-то, сам делаю что ли?

– Да ведь присылал ты бывало помаленьку, ну и легче было, а теперь просто беда.

Филат сидел на постели и молчал, разбирая пальцами свою черную бороду.

– Степка ходить стал. Захарка за зиму читать выучился, – снова заговорила Лукерья, – да вот обувка-то с ног свалилась, не в чем в училище ходить.

Она замолчала, ожидая ответа, молчал и Филат.

– Перед Рождеством поросят продать пришлось, а теперь уж и не знаю, за что и взяться. Да что ж ты все молчишь? али уж у тебя и другие заботы есть?..

Лукерья уставилась глазами на мужа и вдруг побледнела, вспоминая слышанное о нем в деревне, Филат молча встал, взял жестяной чайник и вышел. Жена сидела и плакала. Минуть через пять, он вернулся с горячим чаем, принес селедку, черного хлеба и ситного,

– Ты вот чем плакать-то, закуси да испей чайку с дороги, а мне на часы пора.

Он надел свои доспехи перед осколком зеркала и ушел.

«Матерь Божия! да что же это с ним сталося? Чужой, совсем чужой. Ни слова о детях не спросил, ни о доме, никакого привета жене; отворожили знать».

Всю ночь проплакала Лукерья, ломая голову в догадках, кто отнял у нее мужа, кто не побоялся греха отнять отца у малых детей? а он-то? Ведь он быль хороший, заботливый: для семьи и в Москву пошел, а теперь...

«Ох, Матерь Божия! вразуми Ты его Владычица», взмолилась Лукерья, устремляя взор на маленький образок, а сердце ее словно кто рвал на клочки. Она склонилась на свою котомку и взвыла в голос.

Филат пришел на рассвете и старался быть с женою ласковым.

– Спасибо тебе, Лукерья, что вспомнила меня, – сказал он, снимая свои доспехи. – Погостить бы надо, да с кем дети будут?

– A добрые-то люди, a Господь-то.

– Ну, все-таки, не дело ребят одних оставлять, ты уж того, поезжай домой, на дорогу я добыл.

– Ha дорогу только?!

Кочкин не выдержал притворства и вспылил.

– А не хошь пешком идти? – крикнул он на жену.

– Бога в тебе нет, коли родных детей забыл, али я тебе так опостылела, что глаза твои меня видеть не могут?

– A ты думала, что краше тебя и на свете нет?

– Краше много найдется, a роднее жены нет. Да не о себе уж я говорю; детей-то пожалей ради Господа!

Она повалилась ему в ноги, умоляя сжалиться над детьми.

Эта сцена потрясла бы всякого, но Филат уже настолько очерствел сердцем, что слезы и мольбы жены его только раздражали. Все силы его души были теперь далеко от всего святого, прежде милого и родного. Его пленила бесшабашная жизнь в трактирах и беспутная Ефросинья.

Жена и дети казались ему тяжелым бременем; без них ему было вольготнее, веселее, а если иногда совесть и заставляла задуматься над своей жизнью, так он заливал ее вином, или шел к веселой Ефросинье, которая умела рассудить все в его пользу.

– Встань, чего воешь! – крикнул он на жену и вышел вон, сильно хлопнув дверью.

«Видно ничего не поделаешь, придется дать сколько-нибудь, да уж тем пусть и заговеется», – думал он, направляясь к Ефросиньи «занять» своих же денег. На обратном пути в голове Филата, как страшный проснувшийся зверь, заворочалась преступная мысль; как бы совсем избавиться от жены? Но эта мысль только еще заявила о своем появлении в голове, a пока что, надо было поскорей выпроводить Лукерью в деревню, с глаз долой, и он ее выпроводил с несколькими рублями, стараясь скрыть задуманное.

II

– Бежим, ребята, мамка от тятьки с гостинцами едет! – крикнула Аленка, завидя Лукерью издали, и все трое пустились бежать навстречу мамке. Маленький Степка не успевал за старшими и Захарка, схватив его на руки, пустился бегом за Аленкой.

– Мамка, мамка с гостинцами! – кричали ребята.

Гостинцы, действительно, в котомке были, но как дорого достались они мамке, вернувшейся от мужа с истерзанным сердцем, дети не понимали и весело принялись тормошить суму, из которой торчали калачи, баранки и дешевые пряники.

– Сказала поклон наш тяти? сказала, что я теперь грамотный? – приставал Захарка к матери, выбирая из сумы гостинцы.

– Сказала сынок.

– Ну, что он?

– Ничего.

– Как ничего?

– Так, и ничего...

Мальчик сдвинул брови и на минуту задумался, глядя на грустное лицо матери. Он смутно понял, что отец равнодушно отнесся и к их поклонам, и к его, Захаркиной, грамотности. Это его сильно огорчило.

– Да как же так, неужто совсем, так-таки ничего не сказал?

– Ох, Захарушка, изменился наш отец, другим стал.

Мальчик зашевелил бровями, напрягая свой детский ум: что означают слова матери?

– Изменился говоришь? – переспросил он серьезно.

– Совсем другим стал.

– Пьет?

– Не знаю; я его трезвым застала, a только одичал он в Москве; меня словно чужую встретил; ласкового слова не сказал, ни о чем не спросил. Наплакалась я y него вдоволь, да и в обратный путь.

Прислушалась к рассказу матери и Аленка, и словно остолбенела с пряником в руках, с полуоткрытым ртом, глядя на плачущую мать.

Так принимают весть о дорогом покойнике, но здесь дети теряли живого отца и стояли в недоумении, пораженные неожиданным известием.

Детская радость вдруг сбежала с их лиц и в избе стало тихо; только слышались вздохи Лукерьи, да сверчок не унывал под печкой, повторяя свое: трик, трик. С этой поездки жизнь Лукерьи стала еще тяжелее во всех отношениях.

Проходили недели и месяцы, a от Филата в деревню ни гроша, ни весточки. «Совсем отбился от дома», – говорили соседи.

– Ты бы опять к нему съездила, – советовали крестьяне.

– Там он веди себя как хошь, а о детях должен позаботиться; не судом же с него требовать, чай какую ни на есть совесть имеет.

Лукерья и сама также думала, да не сладки ей были эти поездки в Москву, а, главное, не на что. Но часто бывает и так: плачешь, да идешь, пошла и она опять к Мефодьевичу с поклоном. Не отказал трактирщик дать на дорогу, жалючи ребятишек, и она поехала. Филат встретил ее так же холодно, как и в первый раз, но сдерживался быть очень грубым и даже спросил о детях.

Лукерья все рассказала, но денег пока не просила. Ей хотелось побыть у мужа подольше, поглядеть на его житье-бытье, но, к несчастью, она захворала и пришлось лечь в больницу. Филат повеселел, думая, не умрет ли жена, но надежда его обманула. Мало-помалу, начала она поправляться и хотела уже выписываться, и сказала об этом Филату.

– Куда спешишь, приду я завтра и поговорим об этом, – сказал Филат, опуская глаза вниз.

Лукерья не настаивала, лишь бы не раздражить мужа.

На другой день он пришел, как обещал и уговорил ее остаться в больнице еще на денек, хорошенько запастись силами, для чего и принес ей своего лекарства, которое велел принять потихоньку от всех, потому что доктора не любят, когда больные пользуют себя не ихнему рецепту, а своим лекарством. Лукерья поверила и выпила принесенный мужем яд, а он поспешил уйти, якобы на дежурство. Преступление однако скрыть не удалось. Когда с больной начались мучительные припадки, к ней подошла дежурная няня и спросила: что с нею?

– Смертушка моя пришла, помираю, – простонала больная с пеной y рта.

– Не съела ли ты чего вредного?

– Ничего, кроме лекарства.

– Какого лекарства? ведь ты на выписку хотела.

– Муж мне принес, чтобы скорей поправилась; вот здесь, под подушкой осталось еще...

Достали злополучное лекарство, послали за доктором, но было уже поздно; ему пришлось только удостоверить смерть от отравления.

Филата немедленно арестовали. Он достиг давно намеченной цели: избавился от немилой жены. Но что он приобрел? Тяжелые кандалы на ногах, погромыхивая при малейшем движении, напоминали ему потерянную свободу, которая, казалась, теперь так мила и дорога, что он отдал бы за нее полжизни. Сидя за железной решеткой, он вспоминал свою родную деревню с ветхими избушками, где хоть бедно жилось, да крепко спалось. В долгую бессонную ночь воображение его усиленно работало.

Вот пришло домой известие о всем случившемся. Деревня всполошилась; все бегут к его избе взглянуть на сирот; дети смотрят испуганно, обившись в угол, как овцы; им рассказывают: отец преступник, отравил вашу мать, сидит в остроге, закованный, a они, бедняжки, трясутся от страха и плачут. О ком же они плачут? о нем или о матери? О, нет, о нем теперь некому плакать; о нем не заплачут и родные дети. Для чего же, для кого же он шел на это страшное дело? и глухой, отчаянный стон вырывается из груди Филата. Он сжимает кулаки, готовый раздавить своего врага, но тут же опускает руки.

Где он, и кто он, этот враг? Не сам ли он, шаг за шагом пробивал себе тропу к этим позорным оковам? В открытую форточку врывался свежий утренний воздух, слышно было щебетанье птиц, вся природа пробуждалась и манила на простор, в поле, в лес, a он, выросший на этом просторе, должен сидеть в тюрьме.

«Один из многих»

«Нищий, не имеющий пристанища, и тот счастливее меня», – шептал Филат, поглядывая сквозь решетку окна. A давно ли он был на свободе? Спокойно стоял на перекрестке, поглядывая на синее небо, на ясные звезды, высчитывая дни до получки, чтобы послать домой деньжонок.

Как хорошо и светло тогда было на душе? «Лукерьи теперь хорошо, ей Господь все грехи простит, a вот мне что будет?» На этот вопрос Филату отвечали только цепи глухим зловещим бряцаньем.

В одной деревне жила вдова Васена. У нее было трое уже больших детей: два сына и дочь Арина. Младший сын служил в солдатах; старший жил в городе y одного барина в дворниках, a Ариша жила дома вместе с матерью. Жили они не бедно; старший сын высылал им денег аккуратно, a дома недостатка y них не было: была и корова, и куры, и овцы.

Васена была работящая и добрая старуха; с утра до вечера работала она с Ариною, не покладая рук. Жили они дружно и хорошо, в доме у них был везде порядок, скотина стояла напоена и накормлена. Ни один нищий или странник не уходил от них без того, чтобы они не накормили и не напоили его. Ко всем они были ласковы и каждого человека встречали радостно!

Одно только горе и было у Васены, это то, что Арина была нездоровая. Посмотрит Васена на других девок, все толстые, красносщекие – кровь с молоком, а Арина бледная, худая и все на какую-нибудь болезнь жалуется. И хороша бы была девка, и коса большая, и лицом красива, и нравом тихая, да худа была уж очень и хворала часто. Думала Васена, что Арину и замуж никто не возьмет, а вышло иначе.

Приехал раз вечером к ним, будто ненароком, старик из соседней деревни, а с ним парень молодой. Приехали будто за делом – шерсть покупать. Лошадь у них хорошая, упряжь исправная, и сами одеты хорошо. Васена гостям рада, ужинать их с собою пригласила. Сидят они все, ужинают, едят и все на Арину посматривают.

После ужина встал старик, поблагодарил хозяйку за хлеб-за-соль, дождался, когда Арина зачем-то вышла из избы, и говорит Васене:

– Вот что, бабушка: приехали мы не за шерстью, а за дочерью твоею Ариною. Слышали мы о ней, что она у тебя хорошая, работать любит и нравом тихая. Хотим мы ее посватать за сына нашего Василия. Люди мы не бедные, неволить работой ее не будем. А вот коли тебе подходит это дело, и Арине по сердцу сын наш придется, так мы и сватов зашлем к тебе.

Васена видит, – люди хорошие, старик степенный, да и сын ничего себе. Поблагодарила она гостей и обещалась подумать и спросить у дочери.

Простились гости, уехали, а Васена и говорить Арине:

– Слышишь, дитятко, сватать тебя приезжали. Неволить тебя я не стану, ты ведь одна у меня и есть, а коли по сердцу тебе молодец этот, то выходи с Богом замуж. Люди, гляди, с виду хорошиe, может, Бог пошлет тебе счастье. Не весь же век в девках сидеть. Хорошо тебе теперь, пока я жива, а как помру, да женятся сыновья, – при чем ты останешься? Подумай, дитятко, а я поразузнаю, что они за люди и как живут.

Разузнала Васена, что семья Василия живет хорошо и в достатке. Кроме стариков, есть у Василия брат старший, женатый. Все люди не ленивые, работают, не гуляют.

Потолковали старики между собою и порешили дело. Собрала Васена свою дочку, сыграли осенью свадьбу, и перешла Арина жить в новую деревню, в семью мужа.

Сначала хорошо жилось Арине. С мужем жили они ладно, свекор тоже полюбил ее и жалел даже больше, чем старшую невестку. И работой ее не неволил и часто даже гостинцами баловал. За это и не возлюбила свекровь Арину. Любила она больше старшую невестку, и обидно ей стало, что муж больше младшую любит. Старшая невестка была баба здоровая, толстая и работала много, а Арина была слабая. Бывало чуть отстанет она в работе от невестки, а свекровь и напустится на нее:

– Ах ты, такая-сякая! Да за что же тебя батюшка гостинцами балует? Чтобы ты ленилась, что ли? Избаловал, я вижу, он тебя только, вот ты и от работы отбиваешься!

И пойдет и пойдет ее укорять!

А Арина все молчит, никому не жалуется, даже и мужу не говорит; поплачет только где-нибудь в уголке. Заметит иной раз свекор, что у Арины глаза заплаканы, и станет спрашивать, не обидел ли кто ее. Арина испугается, чтобы из-за нее в семь не поссорились и не скажет ничего свекру, а все на свою болезнь свалит: «Больна, мол, батюшка, нездоровится мне».

Покачает головой старик.

– Ой, Арина, не врешь ли ты? – Скажет.

– Не старуха ли моя тебя обижает? Я что-то замечаю, что она неласкова к тебе. Лучше скажи правду, я ее проучу, как больного человека до слез-то доводить; я ведь знаю ее!

Арина посмотрит на старика ласково и скажет:

– Спасибо, батюшка, за то, что любите меня. Никто меня не обижает, ни на кого не думайте и не сердитесь.

Через год умерь свекор, а у Арины родился ребенок. После смерти мужа свекровь еще больше стала донимать Арину. Мужа-то она своего, бывало, боялась, а как умер он, то и доставалось же Арине! И ходит-то она не так, повернется-то не так и взглянет не хорошо. Что бы Арина не сделала, за все свекровь кричит на нее. До того дошла, что и ребенка Арины не взлюбила.

Бывало, летом соберутся бабы жать в поле, возьмет Арина своего ребенка с собою, так свекровь ей и покормить его не позволяла. Лежит ребенок на меже голодный, плачет, надрывается, посинеет весь. Арина жнет около и слышит, как кричит ребенок, a подойти боится, – не смеет ослушаться свекрови.

«Господи, думает, уж лучше бы Ты его к Себе прибрал! Чем же он, маленький, виноват-то, муку такую терпит!»

A слезы так и катятся y Арины из глаз и капают на руки.

Только и отдохнет Ариша, когда отпустит ее свекровь к матери погостить. Ждет, бывало, Арина этого дня больше, чем праздника какого. Соберется рано-рано поутру с ребенком, выйдет за деревню и повеселеет вся; бежит дорогою, не дождется, когда с матерью увидится; a придет к ней, так Васена от радости не знает, куда и посадить дочку, чем угостить получше: смотрит на нее, не наглядится. Станет спрашивать, как ей живется, хорошо ли, правда ли слухи до нее дошли, что свекровь бранит ее? A Арине так радостно, что мать весела и ничего не знает, что не хочется ей ее огорчать и ее веселья портить. И скажет она, что хорошо ей живется, a что свекровь хоть и поворчит иной раз, так, мол, и y всех это бывает; зато муж ее любит и жалеет.

Так прожила Арина еще год. Во все это время не унималась свекровь и затеяла еще новое дело: захотела поссорить Арину с ее мужем. Стала наговаривать она Василию, что свекор неспроста любил Арину и гостинцы ей возил, a что она приворожила его и его любовницей была. Сначала Василий не верил матери и смеялся только на ее слова; но свекровь не унималась, каждый день она находила новые улики против Арины и добилась, наконец, того, что Василий поверил ей в этом и стал упрекать Арину в неверности. Как ни уверяла она его, что все это неправда, он уже не верил ей и вместе с матерью принялся донимать Арину.

Тут уже она больше не вытерпела. Пока муж любил и верил ей – она все сносила от свекрови и отводила свою душу хоть тогда, когда оставалась с мужем одна. Теперь она не видела от мужа ничего, кроме брани и побоев. Часто в свободное время он уходил из дома, пропадал по целым днями и приходил домой пьяный.

Тяжело стало Арине; не было y ней никого, с кем бы она могла поговорить по душе и рассказать все горе. И однажды, когда муж избил ее жестоко, вздумала Арина уйти к матери.

«Зачем я буду тут жить, – думала она: – муж меня не любит, бранит и дерется; свекровь совсем поедом ест. Уйду лучше к матушке, a в хозяйстве они и без меня справятся; все равно я плохая им работница».

Подумала так Арина и отпросилась раз y свекрови сходить к матушке. Собралась она, взяла кое-какие свои вещи, взяла ребенка и пошла. Идет дорогою и плачет: и горько ей, что она мужа бросила, и тут оставаться было уж ей не под силу.

Пришила Арина к матери. Увидала Васена, что дочка плачет, и стала ее расспрашивать. Не утерпела Арина и рассказала матери в первый раз свое горе.

Всплеснула руками старушка, обняла свою Арину, да так и замерла, от слез и выговорить ничего не может. Наплакались они обе, Васена и говорит:

– Что же ты, дитятко, раньше мне этого не сказала, я поговорила бы с ним... Ах, он этакой непутевый!.. Посмотри, на кого ты похожа стала? Извели они тебя, дитятко мое ненаглядное! A все- таки, доченька милая, худо ты сделала, что ушла от них! Худо!.. Не для того ты замуж выходила, чтобы без мужа жить! Не ладно, коли баба от мужа бегать станет... Воротись к нему! Поживи, потерпи, голубушка, – авось, он надоумится, в чувство придет...

– Я и сама мати, думаю; лучше мне воротиться к нему... – сказала Арина. – Мне уж что-то и жаль его стало, хошь он и не любит меня...

– A ты переночуй y меня, да завтра утречком и с Богом!.. – говорила ей старуха.

– Ладно, мати!

Как сказали, так и сделали. Поутру Арина стала собираться домой. A в это время Василий пьяный подкатил на телеге к тещиной избе, стал ругаться и требовать, чтобы старуха отдала ему дочь. Васена вышла навстречу зятю, загородила собою дочь и говорит:

– Не гневайся на нее, затюшка, не серчай! Помилуй, пожалей мою доченьку... Вишь, она какая ледащая да хворая!..

Василий рассвирепел совсем, бросился на тещу с кулаками и ударил ее так, что старушка только вскрикнула, упала на землю и ударилась головой об лавку. Арина бросилась к матери. Василий схватил жену и, как она была в одном сарафане, так и потащил ее на двор. А было это Великим постом; на улице стояли лужи от тающего снега, и было холодно.

На дворе он скрутил Арине веревкой руки и привязал ее к оглобле, рядом с лошадью. Пока он все это делал, кругом собрался народ и с любопытством смотрел, что будет дальше. Никто не вступился за Арину, и все считали, что вмешиваться в дело мужа и жены не следует.

– Значит стоит она того; не бегала бы от мужа! – говорили они.

Так никто не остановил Василия, и он сел в телегу и выехал на улицу.

Когда Васена очнулась и увидала, что дочери в избе нет, она кинулась за нею вон из избы на улицу, Арина в одном сарафане, в худых башмаках и в одном бумажном платке, который сбился y нее на голове совсем на сторону, бежала подле лошади, a Василий сидел в телеге и подгонял кнутом лошадь и жену. Раз ударит по лошади, a два по жене.

Васена увидала дочь и заголосила; бросилась было за нею, но народ не пустил ее. К ней подошли бабы-соседки и начали увещевать, что не надо ей бежать за Ариной; что все равно она ее не догонит, a если и догонит, то ничем не поможет: пожалуй, еще хуже разозлит Василия, и Арине достанется еще больше... Васена не слушала никаких советов и увещаний, a билась и рвалась за дочерью, пока не выбилась из сил и не упала на землю. Тогда ее подняли и понесли в избу.

A Василий уже выезжал за деревню. Несчастный вид Арины еще более растравлял его злость. Он уже не помня себя, гнал лошадь и бил кнутом жену. Увидит, где на дороге большие снега и воды, туда и гонит лошадь. Несколько раз Арина падала и волочилась по земле; тогда Василий останавливался, поднимал ее и опять гнал лошадь дальше. Так он въехал в свою деревню и поехал по улице шагом.

Тут тоже собрался народ и шел вслед за Василием. Это дело было диковинкой для крестьян и многие из них стали даже смеяться и поддразнивать Василия:

– А ну-ка. Василий, что это у тебя пристяжная словно пристала; ты бы ее кнутиком подогнал! – кричали они со смехом.

Некоторые бабы с ужасом крестились и говорили, что, видно, пришел конец свету, и началось светопреставление, но таких было мало, а все остальные были на стороне Василия и одобряли его.

«Жестокий муж»

Василию так понравилось слышать, как его хвалят, что он захотел еще потаскать свою жену и, поравнявшись с своим двором, поехал еще дальше.

У ворот одной избы стоял высокий мужик с длинной рыжей, уже с проседью, бородой. Он все время всматривался в толпу, чтобы разглядеть, зачем они собрались и о чем толкуют и кричать. Когда Василий подъехал к его избе, и старик увидел Арину и понял в чем дело, он быстро пошел навстречу Василию, стал на дороге и схватил его лошадь за узду.

Мужик этот быль товарищ отца Василия. Он знал Василия и его мать и нередко увещевал ее не придираться и пожалеть Арину.

Василий увидел, что его не пускают и закричал:

– Пусти, дядя Андрей! Эй, пусти! А то и тебе достанется! Не посмотрю, что ты старик!

И Василий ударил кнутом лошадь. Лошадь дернула, но старик сильною рукою осадил ее назад. Он молча поднял голову и посмотрел на Василия. Лицо его побледнело и было строго.

Народ на минуту притих и ждал, что будет дальше.

Старик не громким, но твердым голосом проговорил:

– Опомнись, Василий, будет грешить-то, нечистого радовать! Бога ты видно, забыл!.. Говорю тебе: уймись! Полно!..

Василий молчал, a старик круто завернул лошадь и сказал:

– Поезжай-ка домой!

Василий не проронил ни слова и поехал назад.

Когда Арину отвязали от телеги, на нее страшно было взглянуть. Все платье на ней было мокро и в грязи; платок упал с головы, волоса расплелись и висели по плечам. Лицо было бледно как полотно и все в грязи. Она дрожала от холода и оглядывалась кругом, точно не понимая, где она, и что с нею сделали.

Дома на нее накинулась свекровь, и на ночь, чтобы она опять не ушла, еe привязали к лавке веревками. Но это было уже не нужно. Ночью y Арины сделался жар и бред, и она заболела горячкой. Целые дни она металась по постели и бормотала что-то про себя.

Василий ходил молчаливый и ни с кем не говорил ни слова. Свекровь тоже притихла.

Раз перед вечером Арина пришла в себя и открыла глаза. В это время Василий был в избе. Он взглянул на Арину и подошел к ней.

– Ну, что, Арина, полегчало ли тебе? – спросил он. – Ты уж меня, Ариша, прости, я, я...

И он не договорил, отвернулся и заплакал.

Арина посмотрела на Василия и протянула к нему руки.

– Вася, родной мой... – и она что-то тихо зашептала. Василий нагнулся к ней ближе, но ничего не мог разобрать.

К утру Арина умерла.

(Из рассказов сельского священника).

В одном из сел Тверской епархии, было семейство, состоящее из мужа – Степана Иванова, жены – Александры Ивановой, сына Ивана и двух дочерей. Семейство это крайне не благоустроено, так что к ним страшно бывало войти в дом. Степан ругает жену и детей; жена ругает мужа; даже дети ругают отца: точно в каком аду не находитесь. Все в каком-то неестественном, страшном напряжении и беспокойстве. Если вы вздумаете сделать вразумление и наставление отцу, как главе семейства, жена и дети тут же при вас начнут бранить его и корить всячески: «И пьяница-то ты и вор-то ты, и буян-то ты!» Если вы остановите жену и детей и скажете им: «Что вы! Бога не боитесь, так ругаете отца!» – отец тут же при вас начнет так позорить жену, дочерей и сына, что того и гляди дойдет до драки.

– Христиане ли вы? Что вы! Бог с вами! Перекреститесь! Образумьтесь!

– Да помилуй, батюшка! – кричит отец; – от них мне совсем житья нет. Хоть вон из дома беги!

– Нет, батюшка, ты постой-ка, – перебивают в три голоса жена, дочери и сын – Он ведь нас всех бьет без пощады; – он нас ругает всячески, он нас из дома гонит.

– Подождите, подождите, ради Бога, – останавливает этот поток речей, – куда!..

– Нет, ты выслушай, батюшка, – кричит отец: – сын, Иван-то, меня вчерась за бороду схватил.

– Когда? Я? Вчерась? Ах ты старый!.. – начинает сын.

– Что ты, Иван, в уме ли?... – скажешь Ивану.

– Да нет, батюшка, кричат дочери, ты спроси-ка его (т. е. отца), за что он вчерась всех нас выгнал из дому?

– За что? Известно за что, – ворчит отец.

– А за что? – вступается жена и обзывает его пьяницею и т. п.

Настанет, наконец, минута молчания. Все переводят дух и собираются с силами, чтобы вновь начать.

– Послушайте-ка, Степан, и ты, Александра, начнешь им говорить. Так ли живут в добрых семействах христианских? Посмотрите-ка вы на себя. Ведь, вы хуже татар. Вы, ведь, не молодые; ведь уж у вас дочери невесты, и Иван на возрасте. Что вы беса-то тешите вашими ссорами и драками? Хорошее ли это дело? и дети-то, на вас глядя, то же творят.

– Да ты батюшка, поучи их, чтобы они отца не ругали и не били, – заговорил отец.

– Кто тебя бьет? кто тебя ругает? – закричали разом и жена, и дочери, и Иван: и перекоры друг на друга польются неудержимым потоком. Слушаешь и ужасаешься.

– Иван, вспомни ты Бога, вспомни ты заповедь Господа! Ведь ты грамотный, Иван. Ты знаешь, что говорит Господь: чти отца твоего. Ты учил священную историю: помнишь, что было с Хамом за непочтение к отцу; ты ведь знаешь, что в Ветхом Завете смертная казнь назначена была за оскорбление отца.

– Вот так-то его! – говорит злорадостно отец. – И против него снова поднимается буря. Перекорам конца нет.

– Успокойтесь ради Бога, – начнешь опять говорить им. – Духу не можете перевести. Сядьте-ка, я с вами потолкую.

– Нет, уж ты, батюшка, его урезонь хорошенько, чтоб он нас из дому не выгонял, начнет жена, не слушая никого.

– Да ты погоди, Александра...

– Мой, дом, мой...

– Твой дом! Где он твой-то? – начнет Степан.

– Мой коли я в нем хозяйка!

Действительно, дом принадлежал Александре; она была одна только дочь y отца, богатого крестьянина, которому полюбился Степан, живши y него в работниках. И точно, Степан был работник силыный и ловкий; только уже сердцем был – огонь. Его и приняли в дом к Александре. Отец и мать скоро померли, осталась Александра одна с мужем; но она уж привыкла на Степана смотреть, как на брата, и ни в чем ему не уступала. Зато Степан нередко под пьяную руку сильно бил ее. Уж и на миру-то они судились; и там ругались и корились; и там с ними сладу не было. Степана однажды и розгами наказали, да толку никакого не было. Пробовал и я неоднократно вразумлять каждого по одиночке, особенно на исповеди. Говоришь, говоришь каждому, – куда! Ни с одним не сладишь. Послушаешь каждого, – каждый прав: он чист и свят: все другие виноваты. Никак не доведешь до сознания, что вот именно он виноват в том и том. Разумеется, водка тут много подливала зла. Степан попивал, и Александра попивала: ну, бывало, попадет в голову, и пойдет баталия. Но наша речь не о них, а об Иване.

Иван с самого младенчества своего был баловнем матери, и по характеру страшно раздражителен, неудержимо пылок и крайне своенравен. Страху Божья в нем было мало, да и учить его дома было некому, а случаев и поводов к нравственной порче – множество. Мать, бывало, чуть встанет с постели, начнет браниться с отцом; не успеет лба перекрестить, не успеет умыться, как уж заводит ссору; отец тоже. Иван от этого никогда Богу не молился хорошенько поутру. Мать, бывало, во время ссоры сама научает Ивана ругать отца; и Иван ругает отца, как попало, не полагая в этом не только греха, но и считая это делом добрым, угождением и услугою матери. Мать прикрикнет на дочерей за что-нибудь; Иван тоже кричит на сестер своих, хотя он был, и моложе их. А сам прихотям своим и конца не знает: «Того хочу, этого хочу». Ни в чем не смей отказать. Иван и грамоту знал, учился у нашего отца дьякона; но, разумеется, учился недолго, кое-как, учился настолько, чтобы читать и писать; и наука в прок не пошла ему.

Под крылышком баловницы-матери Иван с ранних лет привыкал к шалостям и дурным делам: там украдет что, там побьет кого, там обругает. Дойдет слух до матери, мать за него же горой. Чем больше подрастал он, тем больше делался своенравным, дерзким, необузданным, свирепым: к тому же попивать стал. Сладу не было с ним; на отца родного стал руки поднимать. Сестрам тоже потачки не было, и матери доставалось. Не раз приходилось и ей плакать горькими слезами из-за него.

Так дожил Иван до двадцати лет. К этому времени сестры его вышли замуж и, разумеется, сделались незавидными женами, по своей сварливости и неуступчивости: мать Иванова умерла. Надобно женить Ивана. Иван был парень красивый собою, молодой, ловкий, кровь с молоком, и по наружности хоть кому жених. Ну, а про нравственность кто его знал, тот говорил старую поговорку: «женится, переменится».

Я увидел как-то Ивана и сказал ему: «Пообразумиться бы, друг сначала нужно, а уж потом жениться».

– Да ведь я не пью уж вот недель десять, – сказал он, видимо пристыженный.

– Это хорошо: да надо бы и совсем бросить пить-то. Ведь у тебя характер-то буйный.

– Что делать, батюшка!

– Ведь, друг мой, женитьба-то не шуточное дело; ты навек берешь себе подругу в жизни. Как ужиться-то с тобой!..

Иван молчал.

– Право, так. Тебе сколько лет-то?

– Да двадцатый, должно быть.

– Не велики еще года!

– Да хозяйки то нет в доме.

– Можно нанять кого-нибудь.

– Когo же нанять? Кто к нам пойдет? Нет, уж надо жениться.

– Надо сначала перемениться, друг мой. Нужно бросить пьянство, и буянство, ссоры и брань. Ты с родным отцом ругаешься и дерешься, – хорошо ли это дело? Ну, как на это станет смотреть жена то твоя? Сходи-ка лучше в Тверь, да помолись усерднее святителю Арсению да благоверному князю Михаилу, чтоб они помогли тебе исправиться; да дай твердый обет ни капли не пить ни пива, ни вина да быть скромным в речах и рукам воли не давать.

И самому Степану говорил я не раз: «Напрасно спешишь женить сына».

– Да как же быть то? Женщина нужна в доме; без того нельзя. Хозяйство некому вести; и так все сам и печку топлю, и коров дою.

– Да характер-то y него, знаешь, какой!..

– Что же делать? Люди живут же и не с такими мужьями.

– Да ведь зато век плачут, век страдают.

Женили Ивана; нашлась невеста ему, девушка недурная собой и умная, только немножко вспыльчивая; звали Елизаветой. Матери не хотелось отдавать ее за Ивана, да и самой Елизавете было страшно идти за него; но отец настоял. «Один сын только и есть; в семье никого, кроме старика; сами большие, да и солдатчины бояться нечего», говорил он. Справили свадьбу. Сначала Елизавета не могла нарадоваться, видя, что Иван не пьет, и замечая пылкую привязанность его к ней: она не знала, как благодарить Бога. «Авось, Господь даст, он и переменится. Ах, как бы это сбылось!.. Мать. Царица Небесная, услышь мою грешную мольбу». Но Ивану трудно было перемениться. Вскоре пыл ласки и любви сменился другим пылом гнева, раздражительности, буйства и беспрерывных ссор. Иван стал опять пить, стал ссориться и драться с отцом, стал бить жену свою. Прежние привычки и пороки выступили теперь тем с большею силою чем дольше Иван удерживался от них.

Раз приходит Степан ко мне и говорит: «Побрани ты, батюшка, Ивана-то: выгоняет меня из-за стола, есть и пить не дает. Когда напьется, бьет всех, да и только».

– И жену?

– Всех, и жену.

– Степан! Вот плоды-то дурного житья твоего с Александрою, видишь, сын-то по тем же следам пошел.

– Нет! Сроду такой. Мать-то избаловала очень!

– Ну, и твоя доля есть, нечего греха скрывать.

Я увидел Ивана и говорю: ему: «Ты, братец опять за прежнее?»

– Я ничего, – молвил он и начал божиться,

– Ты не божись... Как ничего! Пить ведь опять стал?

– Много ль я пью?

– Да ведь ты знаешь, по твоему характеру ни одной капли нельзя. Вот не пил, и был человек, a теперь что? И отец на тебя жалуется. Зачем из-за стола выгоняешь его?

– Лжет, старый!.. Ему ли не быть довольным? За стол сажаю, хлеба даю, щей даю. Чего ж больше?

– Да ведь, друг ты мой, как даешь? Ведь вот ты и собаке даешь кусок хлеба, и ей вливаешь иногда щей. Ведь разница есть в том, как дать.

– Ну, даю, – и будет с него; не жевать же мне ему.

– Глупый, ведь он твой отец.

– Так что ж, что отец.

– Забыл опять заповедь Господню!

Иван замолчал.

– Ну, a жену-то за что бьешь?

– Я не бью.

– Как не бьешь? Отец говорит.

– До всего ему дело, старому. Мало ль за что бью? Иногда и ударю сгоряча, – терпи; на то она жена.

– Друг ты мой, жена дана нам на то, чтобы мы любили ее, чтобы мы находили в ней помощницу в трудах, мать и воспитательницу нашим детям. При том, она такая же христианка, как и ты; ведь, и за тебя и за нее Господь кровь Свою пролил; ведь, вас Господь соединил, так, чтобы вы двое составляли одно. A ты ведь себя самого, конечно, головой не ударишь об угол, или свою руку рубить не станешь.

Иван стоял, как истукан.

– Брось ты пить-то, Бога ради! Ведь когда не пил, и самому, вероятно, лучше было, на душе веселее и покойнее; и дома-то мир Божий был, и жена то не нарадовалась на тебя... A теперь что?

Прошел год супружеской жизни. Жена Иванова родила мальчика; ребенок должен был бы, по-видимому, смягчить каменное сердце Иваново, но нет Иван остался прежним Иваном: по-прежнему пил, по-прежнему ссорился и дрался с отцом, по-прежнему бил без жалости жену свою. Елизавета утешение свое находила в своем младенце. Ему невинно улыбавшемуся, она поверяла скорбь души своей; пред ним она плакала горькими слезами; да когда станет на молитву или когда придет в церковь Божию, плачет, бывало, – точно река льется. Второго ребенка Елизавета не доносила до срока, потому что была какая-то ссора y Ивана с нею, и Иван так ее толкнул, что она через день разрешилась мертвым ребенком. Пить стал Иван больше и больше, и потому случаев к ссорам и дракам представлялось больше и больше. Жена, бывало, уж не смеет слова сказать, все больше молчит: так и тут виновата: зачем молчит!

– Что же ты не говоришь ни слова? – закричит Иван, выпивши. – Что ходишь надутая?

– Да что ж я скажу тебе?

– A вот что!

Бац! Иван ударил ее в щеку.

– Да что ты нехристь?..

– Да что ты нехристь?..

– A вот тебе – «нехристь!» вот тебе – «нехристь!» – приговаривает Иван, продолжая сыпать на жену удары. Бедная стонет только, a вырваться сил не имеет. Войдет Степан выпивши и станет унимать; но дело кончится тем, что оба они подерутся, a Елизавете от того не легче.

– Прочь, старый... убью!.. Как, бывало, мать бил, так никто не вступался, a теперь за сноху стал вступаться! Что больно дорога стала?..

Первый ребенок y Елизаветы вскоре умер. Горько она плакала об нем; точно она половину себя самой хоронила с ним. Когда воротилась с кладбища, она и дома не могла успокоиться; слезы ручьем так и лились y нее.

– Ну, расплакалась! – сказал Иван.

Елизавета не могла удержать слез. Ей было невыразимо тяжело. Будущность представлялась ей слишком, слишком тяжелою.

– Сказано, молчать!

– Батюшка ты мой! оставил ты меня, сироту горькую, головку несчастную, причитала Елизавета.

– Она все не уймется!

На бедную женщину посыпались удары.

Так прошло лет пять или шесть. Елизавета никому не говорила о своем горе, даже матери родной: и та стороной только слыхала, что Иван больно бьет Елизавету, a от самой Елизаветы – ни полслова.

– Разве поможет кто? Знать, такая моя горькая доля, – думала она сама с собою и изливала всю тоску свою на молитве.

Раз Иван так сильно избил Елизавету, что она слегла в постель. Недели две спустя, позвали меня исповедать ее и приобщить Св. Тайн. Исповедалась она, как истинная христианка, приобщилась с чувством веры и умиления. Я спросил ее после напутствования:

– Отчего это ты так больна?

– Не знаю батюшка! Болит y меня вся внутренность: точно кто огнем палит или режет ножами.

– Да не было ли чего y вас с Иваном-то?

Я слышал, что Иван ее сильно побил.

– Ну, что было, то прошло, батюшка; Бог с ним!

– Ты с ним простилась ли?

– Как же! Я всех простила, все простила; – Господь с ними!

– Болезнь твоя опасная; ты можешь умереть. Думай об этом; и здоровый человек на волос от смерти, a больной тем ближе.

– Ах, как я рада умереть! Помучилась я!

Признаюсь я притаил дыхание и думал, что она будет жаловаться на мужа. Но она устремила глаза свои на икону; долго и пристально глядела, как будто отдавая на праведный суд Божий всю жизнь свою.

Я молчал.

– Ведь мы ничего бы, – продолжала она: – да вот старик... Бог его знает, что они делят!.. Как я его увижу, так y меня сердце и упадет!.. Точно смерть моя идет ко мне.

– С ним-то ты простилась ли?

Она опять повторила: «Я всех простила, все простила: y всех просила себе прощения; может, и я в чем не право жила».

Я благословил ее и сказал ей, чтобы она чаще твердила сердцем своим и устами молитву: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем». Она крепко поцеловала мою руку и заплакала. Чрез две недели она была покойница. Когда Иван пришел ко мне с известием об ее смерти, я сказал ему:

– Ну, послушай, Иван – теперь ее уж нет на свете, – зачем ты ее так бил? Зачем ты с нею так дурно?

Иван начал с божбой утверждать, что не обижал жены; плаксивая физиономия тотчас изменилась y него в такую, какую принимают, обыкновенно преступники, когда запираются в своем преступлении.

– Постой, ты не божись. Ведь, от твоих рук она пошла в могилу! Сознайся теперь пред Господом Богом и пред ее гробом и покайся.

– Что ты, батюшка! Да мы с нею жили душа в душу! Ей-Богу!

– Да отчего ж она умерла?

– Кто ж ее знает!.. Знать простудилась, либо-что!..

– Нет, друг мой! не простуда y ней.

Иван продолжал запираться и заплакал каким-то пискливым голосом.

Перед выносом тела из дома Иван страшно перессорился и чуть не подрался с тестем из-за имения. При отпевании и похоронах Иван рвался из всех сил, плакал на весь погост; причитал так, что кто не знал их жизни, мог подумать, что он любил жену свою всею душой. Одно только странно было в нем: то он стоял совершенно рассеянно около гроба, без внимания и усердия, то вдруг, когда, например, коснется слуха его какая-нибудь молитвенная песнь об усопшей, например: «Со святыми упокой», a иногда и невпопад, Иван на целую церковь заплачет самым пронзительным, каким-то женским голосом, начнет прибирать разные нежные названия, разные причеты; то опять стоит, как чурбан, или вертится по сторонам. В его скорби, в его слезах было что-то искусственное, напускное, придуманное, и потому в высшей степени неприятное и тяжелое.

Схоронили Елизавету, закрыли гробовою доской, засыпали сырой землей. Спи усопшая, до радостного пробуждения в новой жизни, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания.

Иван, как ни в чем не бывало, cтал жить да поживать, cтал пить да попивать. Кому какое дело, что от его рук жена пошла в могилу? Но, видно, есть дело до всех нас нашему Господу, праведному Судье Мздовоздателю. Не всегда кнутом и плетями палача, не всегда чрез суды и расправы карает Он преступника, а часто и Своим незримым, но тем не менее ощутительным и вполне праведным судом. Он казнит злодея и в настоящей жизни, не говоря о будущей. Совесть ли стала мучить Ивана, или привычка пить сделалась неодолимою, или и то и другое месте, только он, по смерти жены своей, стал страшно пить; пропивал с себя все до рубашки: из кабака вон не выходил; с отцом разбранился и подрался так, что и не жил уж у него в доме, а перешел к своей тетке; делом никаким не мог заняться: все пьянь да пьянь. А между тем ему было не больше тридцати лет. По временам нападала на него такая тоска, что он готов был руки на себя поднять; раз нашли его около проруби, он хотел броситься в нее.

Однажды Иван, выпивши, попал в какую-то тоже пьяную компанию, здесь завздорил. заругался и по своему буйному характеру кого-то ударил; его так избили, что он сразу слег в постель. К этим побоям привязалась еще простуда, и он, из крепкого, здорового свежего крестьянина, чрез три или четыре месяца лежал на смертном одре, исхудалый до невозможности, исчахший, кожа да кости. У него была злейшая чахотка. Говорить ему уж было нельзя, он хрипел тяжелым хрипом. Я перед смертью напутствовал его.

– Послушай, Иван, – говорил я: – твоя жена пошла от твоих рук в могилу; ей было очень немного лет, вспомни ты! Вот теперь и ты, в таких ранних летах, от чужих рук да от своей глупости, идешь в могилу. Видишь, как Господь праведен. Покайся чистосердечно и проси себе помилования.

Иван не выразил особенно сильного раскаяния: исповедь его была холодна и более формальна, несмотря на все мои усилия. Только прощаясь со мною, он сказал мне: «прости меня, батюшка», и поцеловал руку.

– Не у меня проси прощения, а у Господа, да у неё, – сказал я. Но Иван уж отвернулся. Через день его не стало. И вот две могилы рядом, и в них сошли две жизни молодые, свежие, здоровые... Степан остался один, полуседой, полусгорбленный, полупьяный. Его дом – страшная развалина, одиноко стоящая среди других жилых зданий и пугающая собою проходящих.

I

Давно отпраздновали Покров Пресвятой Богородицы, давно отпировали две свадьбы в деревнях, только староста деревни «Завалиха» запоздал чуть не до Филиппова дня. Венчание его сына было назначено накануне заговенья, и он, как представитель деревни, собрался угостить православных на славу. Много было приготовлений y Гвоздева (фамилия старосты), наконец, настал и день свадьбы. Сначала все шло обыкновенным порядком: с молитвой, с благословением, с добрыми пожеланиями и с неизбежным плачем. Вот свадебный поезд тронулся вдоль улицы, побрякивая бубенцами, но доехавши до околицы, пришлось остановиться, она оказалась запертою, и чтобы выехать из деревни, нужно было дать крестьянам выкуп.

– Ведро! – кричали мужики, стоя y околицы.

– Довольно четвертную, – торговались «дружки», – большое угощение впереди; пропустите, православные, за четвертную.

– На всю-то деревню? лизать нечего.

– Хоть на половину сбавьте, не задерживайте.

– Ладно! с Богом! выкатывай посудину.

Из повозки вынули полведра водки, и ворота околицы растворились настежь с добрыми пожеланиями. Поезд покатил в село и скоро скрылся за пригорком.

В ожидании новобрачных крестьяне пьют водку на улице из чего пришлось, и, вместо закуски, утираются рукавами.

– Едут! едут! – кричат ребятишки и взапуски бегут вряд с лошадьми. У растворенных ворот Гвоздева останавливаются усталые лошадки, фыркают, трясут головами, убранные разноцветными лоскутами, a бубенцы словно разговаривают.

Входят новобрачные в сопровождении провожатых.

– Вспрыснуть надо от лихого глаза, – суется сваха.

– Постой, дай помолиться; где молитва, там бессилен злой человек, – замечает дядя Степан.

Длинный стол, накрытый красною, узорчатою скатертью, весь уставлен разными питиями и яствами. Гости усаживаются по порядку. Начинаются поздравления и подчивания с низкими поклонами, a гости все прибывают.

В дверях теснятся старухи и ребятишки, толкаясь и перебраниваясь. Свадьба – зрелище любопытное.

Час от часа в избе становится теснее и шумнее; громкий разговор заглушается еще более громкими песнями, топотом пляшущих ног и раздирающей уши гармоникой. Душно, жарко, от курения махорки слоями стелется синий дым над головами пирующих. Многие с отяжелевшими головами вышли на двор, на улицу и оглашали воздух неистовыми криками. Кто пел, кто бранился, a кто и просто голосил, желая показать, что он гуляет. Вдруг со двора донеслись в избу пронзительные крики: караул! и большинство из гостей бросилось на двор. Бабы теребили за полы своих мужей, стараясь разнять их, но остановить пьяных и озлобленных мужиков было не так легко. Авдотья выбежала вместе с прочими и увидела своего мужа, Антропа, тут же участвующим в общей драке. По лицу его струилась кровь, рубаха висела уже клочьями, и он отмахивался кулаками на все стороны, не видя, кто бьет его. Еще минута и он падает на землю. Авдотья бросилась в толпу, но ее кто-то отшвырнул в сторону с крепкой бранью. Она шарахнулась о близ стоявшую телегу и не чувствуя боли, снова бросилась защищать мужа.

– Полно, братцы, лежачего не бьют, – кричал дядя Степан, натешившись в рукопашной, – чего все на одного напали? Некоторые послушались дяди Степана и возвратились в избу; потом вышел сам Гвоздев, и упрашивал не бесчестить его дом скандалом, a лучше пойти и выпить за здоровье молодых; но дюжий Егор, известный в деревне своим задорным характером, не мог успокоиться и продолжал колотить бесчувственного Антропа. Авдотья с плачем валялась y него в ногах, когда все были уже в избе, и упрашивала о пощаде.

– Егор Пахомыч, побойся Бога! Пусти душу на покаяние, ведь y нас ребята малые, долго ли до греха, убить можно. – Егор Пахомыч, побойся Бога! православные, заступитесь! – Видя, что просьбы ее ни к чему не ведут, Авдотья отчаянно начало кричать: караул; на крик бедной женщины из мужиков никто не обратил внимания, на помощь к ней вышел только дед новобрачного, старик лег восьмидесяти. Он увидел, что дело не кончится добром и крикнул мужиков. Несколько человек выбежало на голос старика, и несколько минут тому назад колотившие Антропа теперь начали заступаться за него. Егора схватили за руки и начали оттаскивать в сторону, но он настолько рассвирепел, что никак не хотел расстаться со своей жертвой. Руки его были скручены назад, поэтому он спешил как можно больше надавать пинков сапогами под ребра несчастного Антропа. Он уже не был пьян. В нем бушевала только злоба. За что он бил Антропа, он и сам не помнил. По просьбе старосты, четверо мужиков понесли избитого в собственную ветхую избенку «отдохнуть». За этой процессией шла плачущая Авдотья, бежали ее ребятишки и голосили вместе с матерью: «тятьку убили, тятька помрет!»

II

Спустя восемь дней. Антропа отпевали в сельском храме за воскресной литургией. По окончании отпевания подняли православные белый досчатый гроб с прахом покойного и понесли к вырытой могила. Авдотья выла в голос и причитала: «кормилец ты мой родненький! на кого ты оставил меня горемычную, с малыми ребятами?.. Все люди добрые сядут за свою хлеб соль, а моим сиротинкам – с сумой идти. Все люди добрые в радости встретят Христов праздник. А я, горемычная, буду слезы лить».

– Полно тебе, уговаривали Авдотью крестьяне, слезами уж не поможешь. Слава Богу, что все по христианскому обычаю привел Господь справить. Смерть дело неминуемое, а хворь в нем давно была, да крепился он, не сказывал.

– Эх, ребятушки-то мелковаты остались; куда их теперь? – на фабрику не возьмут, на домашнее дело тоже бессильны. Да ты, тетка Авдотья, все же не убивайся шибко-то; Господь не без милости, свет не без добрых людей.

Егор Пахомов шел тут же, со всеми вместе, но сказать вдове слово утешения у него как-то язык не поворачивался. Отец старосты Гвоздева не раз поглядывать на него со вздохом, и словно говорили глаза старика: грех тебе будет, Егор Пахомыч, твоих рук дело, и скоро, скоро сироты этого покойника придут под твое окно просить Христа-ради. Не совсем ладно чувствовал себя и староста. Как бы там ни было, хоть и всем известно, что в живот и смерти Бог волен, однако, из его дома, с его двора вынесли на руках избитого Антропа, и с того дня он не в силах был повернуться с боку на бок. Ничего не говорил Гвоздев только покрякивал, да ежился в своей суконной поддевке, словно не по нем она сшита была.

Закопали покойника. Сняли шапки, перекрестились на храм Божий, помянули за упокой новопреставленного Антропа и пошли все с погоста, разводя руками.

– Вот она, жизнь-то наша...

– Метнул землю лопатой разок, другой, третий, и следа нет, что жил человек, a семья осталась.

– Хорошо бы и хлебом-солью помянуть покойника, заметил старик Гвоздев, да кто пойдет доедать последние крохи вдовы? кусок поперек горла остановится.

Егор незаметно отстал от других, и шел поодаль, раздумывая про себя: «не первой мужику драться с товарищами и греха тут особенного нет, потому что во хмелю человек сам за себя не ответчик; мало ли что бывает в компании; повздорили маленько и опять вместе». A y самого сердце точно клещами кто стиснул, и где-то далеко, но ясно слышится голос Авдотьи: «Егор Пахомыч, побойся Бога»... Егор тряхнул головой. «И с чего я так раздумался о чужой беде?» упрекнул он себя, «и ведь, драка-то вышла пустяшная, не знамо из-за чего. Правда, осерчал он тогда и дал Антропу раза два сапогом под бок, и все тут. Не с того же он помер; ведь и ему, Егору, попало от кого-то в затылок, словно как от Антропа. Да, так и есть, от него, за то он колотил его, a теперь уж и нет мужика, одни малютки, да баба-горемыка». Подходя к своей деревне, надумал, было, Егор зайти в трактир, чтобы рассеять немножко назойливые думы и, подойдя к двери, взялся уже за скобку, но эта, давно знакомая ему дверь, под тяжестью висевшего на ней кирпича на блоке, издала такой жалобный, пронзительный визг, что Пахомов вздрогнул и отдернул руку назад. Ему послышалось, что дверь будто простонала: «Егор Пахомыч, побойся Бога»! Он зашагал мимо трактира, но голос неподкупной совести преследовал его, и не в ушах, a где-то в глубине души, как бы хватая за сердце раздавалось: «Егор Пахомыч, побойся Бога»!.. Что ж я теперь сделаю? выкрикнул вслух Егор Пахомов как бы оправдываясь перед кем-то. В душе он уже признавал себя убийцей Антропа, но поправить беду было не в его власти и судья ему один Бог.

Свадьба и похороны

В VI столетии в приморском городе Асколоне, жил богатый купец, по имени Памфил. Он был родом из древнего Тира и, оставив свой давно запустевший город, вел в Асколоне обширную торговлю. Умный и деятельный Памфил богател с каждым годом, возбуждая зависть местных торговцев. Давным-давно известно, что большие барыши возбуждают и питают страсть еще к большим прибылям. Смело, рискованно задуманные предприятия при удаче сразу удваивают и устраивают состояние. Но бывает и так, что разом все пропадает... Вот последнее-то и случилось с «зарвавшимся» Памфилом. Тщетно старалась отговорить его от огромного, но крайне опасного предприятия его прекрасная, благоразумная жена, отличавшаяся, при том, искренним благочестием. Памфил пустил в ход весь свой кредит, чтобы собрать капиталы, которые должны были и принести ему проценты сторицею. Он уже мечтал основать первый торговый дом в самой столице – Константинополе.

– Ты, будешь блистать в столице, и затмишь всех вельможных красавиц... Наш дом будет дворцом... И кто знает – ведь золото имеет большую силу – может быть сам Август озарит своим присутствием блеск наших пиршеств.

Так Памфил старался, в собственных глазах, оправдать разгоравшиеся в его душе корыстолюбивые и честолюбивые стремления любовью к жене, желанием доставить ей возможную на земле полноту счастья.

Но его гордые надежды вовсе не увлекали его супругу. Она мечтала о другом.

– Мы и без того богаты. Что даст мне придворный блеск? Я желала бы, чтобы ты, наконец, успокоился от своих трудов, которые не дают мира душе твоей ни днем, ни ночью. Тихая жизнь, радостная возможность всегда оказать помощь ближнему – вот мои мечты... Но, кажется, им не суждено осуществиться, – грустно заключила свою речь молодая женщина. Слезы навернулись y ней на глазах. Тяжелые предчувствия томили ее душу.

Памфил с улыбкой любовался на свою жену. Ее предчувствия казались ему наивностью молодости, не понимавшей действительной жизни. Слезы, проступившие на прекрасных очах, напомнили ему утро летнего дня, с искрящейся росой на благоухающих цветах...

Теперь это чудный полевой цветок, думал он, смотря на свою супругу, но что будет, когда она появится в императорском городе, среди сказочной роскоши? О, он будет тогда счастливейшим из смертных... Как все будут завидовать ему!.. И он с нежностью обнял ее гибкий стан и, подведя к окну, указал ей гордо качавшийся в гавани великолепный корабль, на котором сосредоточивались все его надежды. Грустно покачала головой молодая женщина и, тяжело вздохнув, простилась с мужем, который спешил с последними приготовлениями к отплытию.

Прошел год, и мы застаем нашу чету – мужа и жену, не в столице империи, не в блеске и роскоши императорского двора, но – в мрачной и зловонной тюрьме того же Асколона... Отвратительная вонючая жидкость капала с потолка, по стенам ползали гады. На Памфиле были тяжелые оковы. Как изменился бедняга, как исхудал! Подле него, чуть не в лохмотьях, сидела его жена, но чудная краса ее и среди темницы приковывала взоры. В руках y них был черствый хлеб, которым они утоляли голод. Этот хлеб приносила в темницу жена, заработав его тяжелой и непривычной для нее работой...

Как же это случилось?

После нескольких дней благополучного плавания Памфила, в Архипелаге разразилась страшная буря, и корабль, разбившись о подводные скалы, пошел ко дну со всеми сокровищами. Сам Памфил, бросившись в море и уже потеряв последние силы в борьбе с волнами, был выброшен на берег острова, подобно древнему Улиссу, нагим, покрытым тиною. Вернувшись в Асколон, Памфил был заключен своими заимодавцами в тюрьму. Сколько слез было пролито при свидании супругов. Сколько разговоров было в городе по случаю крушения богача, сколько злорадства высказано было не столько его соперниками по торговле, сколько льстивыми друзьями, которые еще так недавно готовы были повергаться в прах пред ним и расточали льстивые речи, с клятвами непоколебимой преданности! Заимодавцы выхлопотали y начальства, чтобы Памфила засадили в самое ужасное отделение тюрьмы, вместе с приговоренными к смертной казни преступниками: им нужно было допытаться, не скрыл ли он чего-нибудь из своего богатства.

– О, как ты была права!.. – говорил Памфил, припомнив последнюю разлуку. Только теперь я понял, что правда – всегда правда... Что бы ни говорила житейская мудрость, одно верно: нет истинного блага ни в земном богатстве, ни в земных почестях... Нельзя отдавать бессмертной души ничему тленному.

Так говорил Памфил с полным раскаянием.

Жена сосредоточенно молчала. Она утром получила сведение, которое подкосило y ней ноги. Теперь она не знала, как сказать о том своему мужу. Заимодавцы, отчаявшись получить что-либо с Памфила, решили продать его в рабство... Бедная женщина вдруг задрожала всем телом и быстро поднялась, распахнув свои лохмотья: в темнице послышался говор, ей представилось, что уже пришли за ее мужем, и она невольным движением заслонила его собою. Но железная дверь тяжело растворилась, и на пороге тюрьмы показался вельможный господин, временно проживавший в Асколоне. To был важный сановник, совершавший богомолье в Палестину. С пышной свитой он объездил святые места, с удовольствием принимал всюду воздаваемый ему почет и щедрой рукой, напоказ, рассыпал золото. Он посещал тюрьмы и там подавал также богатую милостыню. Войдя в комнату Памфила, он немедленно обратил внимание на молодую женщину. Ее красота не ускользнула от его взора, и он, с видом тонкого знатока, любовался ее изяществом, еще рельефнее выступавшим под лохмотьями, чем в пышном наряде.

– Позови-ка ее ко мне, – сказал он начальнику тюрьмы, подобострастно изгибавшемуся пред вельможей.

Молодая женщина быстро встала и подошла к нему. Слабый луч надежды почему-то мелькнул y нее в душе.

С вкрадчивой вежливостью светского человека вельможа выразил удивление, что такой чудный перл красоты он нашел среди столь ужасной обстановки. Бедняга, не обратив внимания на льстивый тон в словах посетителя, рассказала ему о всех постигших ее несчастиях. Горячая речь ее прерывалась вздохами и слезами. Она была глубоко взволнована, но это придавало ей еще более очарования. Посетитель вежливо отвел еe в сторону.

– Согласишься ли, ты, провести со мною эту ночь, и я спасу вас? – прошептал он пожирая ее глазами.

Бедная женщина вовсе не того ожидала. Сначала она даже не поняла слов незнакомца. Тот повторил ей гнусное предложение. У нее потемнело в глазах. Она не находила слов для ответа...

– Я... не тому была научена... Меня учили, что жена не владеет собою... Я спрошу у мужа, – бормотал а она, едва сознавая, что говорить.

Бросившись к мужу, она с ужасом передала ему о предложение посетителя.

– Дорогая моя, – сказал муж, – успокойся! Господь посылает нам тяжкие испытания. Видно, и эту чашу крайнего унижения мы должны испить до дна...

– Как!? – вскричала жена. – Я не понимаю тебя...

– Я говорю тебе, что мы теперь беззащитны, и нас всякий может оскорбить, как пожелат. Но мы уж жестоко поплатились за то, что я, в безумном ослеплении богатством, основал все свои надежды на своих силах, на богатстве, и забыл, что вся наша жизнь, со всеми ее радостями и печалями, в руках Божьих. Нет, теперь уж ничто не поколеблет моего упования. Чтобы ни было с нами, предадимся воле Божьей... Поди и откажи человеку тому.

Выслушав негодующей отказ, вельможа, с притворной насмешкой повернулся к выходу и, позабыв о принятой на себя роли благотворителя, злобно сказал тюремщику!

– Зачем дозволяешь всем свободно приходить к таким колодникам?

Кому не известно, что ни один человек не может настолько огрубеть и закоснеть во зле, чтобы у него не осталось искры совести? Нет, даже у самых страшных злодеев эта искра никогда совсем не угасает, а подчас разгорается пожаром, который озаряет ярко все, самые сокровенные глубины сердца, и человек с ужасом читает огненный свиток своих, может быть, давно забытых злодеяний. С мрачным отчаянием в душе сидел в соседней с Памфилом комнате злодей, ожидая со дня на день позорной казни, и вот теперь, впервые, после долгого усыпления, совесть пробудилась в нем и громко заговорила.

– Какая ужасная участь! размышлял он. – А все ж они не захотели избавления от беды ценою бесчестия... Вельможа, наверное, обогатил бы их. Купец вновь скоро разжился бы и вернул все прежнее богатство. Они предпочли сохранить заповедь Божью... А я, окаянный... как я жил? Даже мысль о Боге никогда не проносилась в моей душе... и вот теперь я обременен не цепями, но страшной тяжестью моих злодеяний.

И разбойник, гремя тяжелыми оковами, приблизился к едва заметному отверстию в соседнюю комнату.

– Знайте, что рядом с вами страшный злодей. Много, много крови пролито мною, и скоро меня казнят за мои злодеяния.

Быстро обернувшись в ту сторону, откуда столь неожиданно раздались слова разбойника, Памфил и его жена стали прислушиваться. Разбойник продолжал.

– Сегодня мне пришлось узнать, что вы, среди ужасных несчастий, не поколебались в верности Богу, и я от всего сердца пожелал вам избавления. Посмотрите из-за решетки вон на тот уступ городской стены, с обвалившимся камнем. Видите его? Под углом уступа в земле скрыто много золота. Мне оно не нужно более: завтра я буду обезглавлен. Раскопайте землю, возьмите сокровища себе, заплатите долг и будьте счастливы, но не забудьте помолиться Господу о моей бедной душе... Вознесите вашу чистую молитву к престолу Божию, чтобы я, сам не знавший милости, получил помилование...

Слезы обильно текли из глаз разбойника.

Скоро он понес достойную казнь.

На другой день жена сказала Памфилу.

– Не дозволишь ли, господин мой, сходить к тому месту, о котором говорил разбойник.

– Что ж? – отвечал муж. – Как знаешь...

– Может быть, это и правда?

– Ступай! – ответил муж.

Темнота быстро наступает на юге. Молодая женщина с заступом в руках давно уже отыскала указанное разбойником место и только ждала, когда стемнеет, и не будет видно прохожих. Приступив к работе, она очень скоро ударила заступом в железную доску. Подняв ее, она с невыразимым трепетом сердца нащупала руками большой сосуд, наполненный золотом. От волнения y нее дрожали руки и ноги. Немного успокоившись, она, никем незамеченная, перетаскала сокровища в убогую хижину на краю города, служившую ей пристанищем после продажи прежнего роскошного дома.

На другой день назначена была продажа ее мужа в рабство. Явившись на торжище, она заявила, что родствечнники, из дальнего города, прислали ей весть о щедрой помощи, и они выплатят все долги. Долги действительно в скором времени были уплачены...

A тот, кто рассказал нам об этом, присовокупил:

– Вот они соблюли заповедь Божию, и Бог возвеличил милость Свою над ними...

Холодная свежая весенняя ночка... Село спит; Яркая луна освещает сельскую улицу и ласково засматривает в разбитое оконце маленькой бедной избушки. Беднота в ней и нужда неотвязная! Где-то на селе поет петух... В разбитое окно льется свежий весенний воздух.

Далеко за селом звенит колокольчик... У окна сидит женщина. Оперлась она головой на руку, тоскливо смотрит куда-то в даль, да думает горькую думушку. Тихо, тихо кругом... плечи ее вздрагивают от холода, едва покрытые бедным платьишком. A она не шевелится, точно замерзла, бедная, в своем тяжком раздумье. Тяжела ее жизнь, не красна ее доля.

С детства не видала она привета да ласки! Рано умерли родители ее. Бедной неутешной сиротой оставили они маленькую Феню. Взял ее в работницы богатый староста. Не по силам работала сиротка; много толчков и разных обид видела она на своей сиротской доле. Много горьких слез пролила бедная на сельском кладбище, припав лицом к дорогим могилкам!

Хорошей, честной, серьезной девушкой, незаменимой работницей выросла Феня! Обиды да несправедливость людские не озлобили ее молодого сердца... много доброты, любви и ласки сбереглось в молодой душе.

Не по своей охоте выдали Феню замуж.

Не долго горевала девушка. Твердой волей сумела она смирить свое горячее сердечко. Усердно занялась Феня новым хозяйством, стала верной помощницей мужу.

Ленивый, разгульный человек был муж Фени, Егор. Не хотел он заметить усердия и доброты своей жены. С утра до ночи сидел он в питейном заведении, пропивал там все, что мог, и приносил домой злобу да ругань пьяную.

Ни мольбами, ни ласками не могла Феня отучить мужа от пьянства. Грубо требовал он с нее денег, не замечал ни слез, ни худобы бедной женщины.

Пошло прахом все бедное хозяйство, сколоченное на трудовые деньги сиротские. Продали лошадку, потом корову... Все до последнего гроша пропивал грубый, недобрый Егор.

Горько потянулась жизнь... Из сил выбилась бедная Феня. Пошли у нее дети... мал-мала меньше... А Егор и знать ничего не хотел. По-прежнему сидел он в питейном заведении с приятелями. пьянствовал да бесчинствовал...

Дома у него бедность страшная... Плачут ребята... Молча, добивая свои последние силы, работает для них исхудавшая, как тень, Феня.

С утра до поздней ночи бегает она во селу... где пол вымоет, где постряпает, где постирает... Поздним вечером плетется она домой, едва держась на ногах, да несет своим бедным ребяткам краюху черствого хлеба.

И не успеет бедная женщина расправить усталым кости да отдохнуть на жесткой лавке... вваливается в избу пьяный, злой Егор. Брань... побои, плач бедных, голодных, детей... нищета горькая... Буйствует пьяный Егор, колотит, чем попало, и жену, и детей... Молчит бедная Феня, старается услужить мужу, да успокоить ребяток.

Как тень, бродит она, измученная да усталая. Ласково уговаривает мужа, с материнской нежностью ласкает детей... Только иногда, при взгляде на их худые детские личики, на их слезы горькие... словно передернется что в ее бледном лице, да крепче сожмутся запекшиеся губы...

Давно уж живет так Феня; попривыкла она к своей жизни, всю душу, все последние силы отдает детям да пьянице-мужу.

Ясна и светла весенняя ночка... После дневной работы едва добрела домой бедная женщина... Ноют и болят все кости... Утешила и накормила, бедная, голодных ребяток черствым хлебом, смоченным горькими слезами... Спят бедные ребятишки, наплакались и наголодались они вдоволь... Прикрыла их бедная мать кое-каким лохмотьем, перекрестила, долго, долго поглядела на худенькие детские лица... и, тяжело вздохнув, отошла и села к окну. На исходе ночь, a не вернулся еще домой пьяный, беспутный муж... Ждет его бедная женщина, голодная и измученная... боится лечь, подкрепить свои слабые силы... Думает она горькую думушку о бедных детках своих. Мало осталось в ней сил, расшаталось крепкое здоровье. Скоро заснет, бедная, вечным сном. Что будет тогда с ее ребятишками! По себе она знает, как горька сиротская бедная доля. Но нет зла и ропота в душе Фени. По-прежнему кротость и доброта живут в ее наболевшем сердце.

Не винит она мужа, не клянет свою горькую жизнь, – она думает и заботится только о своих дорогих детках. Жалость к пьянице-мужу наполняет бедное сердце, забота о семье тяготит его. С надеждой на милость Божию вглядывается бедная женщина куда-то вдаль, словно хочет увидать что-то радостное и светлое... Предрассветный ветерок потянул в окно... Стукнула дверь избы... Домой возвращается с гульбы своей пьяный Егор.

– Федосья!.. спишь, что ли?.. зажигай свет да есть подавай! – слышит бедная женщина грубый голос.

Тихо встает она с лавки, зажигает лучину, помогает раздеваться мужу, шатаясь от усталости, бродит по избе. Но нет зла на ее усталом лице с кроткой улыбкой подает она последний кусок хлеба пьяному мужу.

Тихо и ласково возражает она на его требования лучшей еды.

– Ничего нет больше, Егор... сам знаешь... – тихо звучит слабый голос несчастной женщины.

Изо дня в день тянется такая жизнь... Перестала плакать и думать Феня. С страшным усилием принимается она с утра за работу, и как машина, работает целый день, не покладая рук.

Ни слова, ни вздоха не вырывается из худой, измученной груди. «Словно каменная... и ни жалости в ней, ни тоски!..» болтают об ней сельские кумушки.

A Феня словно застыла на своей работе. С кротостью и покорностью несет она тяжелый свой крест... Догорают последние силы...

В Великом посте, ранней весной, похоронили бедную Феню. Спокойная и кроткая лежала она в простом, деревянном гробе. На вечный отдых отошла измученная человеческая душа!

В уголке сельского кладбища покоится бедная Феня!

Весеннее солнышко пригревает бедную могилку, птички звонко поют свои весенние песенки, – сиротки горькими слезами обливают могилку матери.

Разгулялась непогодушка,

Вдоль по улице метель,

Ветер песни заунывные,

Песни скучные поет.

В переулках тишь, безлюдие.

Лишь порой, взрывая снег,

Прокатит возница с песнею,

Поспешая на ночлег.

И борясь с мглою ноченьки,

Чуть мигают фонари;

Сном забылся люд измученный

Вплоть до утренней зари.

Boн: вдали от центра города, –

Близ заставы городской, –

На снежок из окон хижины,

Свет ложится полосой.

Там в каморке одинокая

Горемычная жена

Плачет, мужа поджидаючи,

И печальна, и бледна

Тихо в комнате, за печкою

Лишь трещит один сверчок,

Нагорела свечка сальная,

Чуть мерцает огонек.

За окном же вьюга снежная

Все расходится сильней,

И баюкает несчастную

Ветер песенкой своей.

Ей под стоны ветра буйного

Представляется кабак;

В нем ватага бесшабашная

Расходившихся гуляк.

От вина их кровь по жилочкам

Забурлила, как река,

И они под скрип гармоники

Лихо пляшут трепака.

И под песни залихватские

Здесь становится ребром

Трудовая их копеечка,

Вся облитая вином.

Муж ее сидит «в компании»,

Перед ними штоф вина,

И забыта им за чаркою

Горемычная жена...

…

Только вдруг в ночном молчании

Распахнулась настежь дверь,

И пред ней с глазами мутными

Муж явился, точно зверь.

Закричал ногами топая:

«Что ж постель не постлана»?

И с словами непотребными

Он стучит о край стола.

Испугалась горемычная,

И белее полотна

Стала вдруг, и в ноги грохнулась

Мужу пьяному она.

А что дальше здесь творилось,

Видел Бог, да из окон

Запоздалому прохожему

Были слышны крики, стон...

Горемычная жена. Стих

Была весна. Высоко поднялась зеленая, мягкая, бархатная трава. Деревья качали нарядными ветвями, белыми шапками цвела калина, a на ней по ночам пел соловей.

В орешнике за рекой приютилось много птичек, и все они пели, пищали и рокотали – кто как умел и все радовались весне и жизни, все славили Творца. И люди были рады. Весенние полевые работы окончены, хлеб взошел хорошо. Огороды вскопаны и засеяны, a после теплых дождей все так хорошо растет. Приятно было старикам погреться на солнышке, поговорить о хлебах. Девушки, парни и ребятишки по целым дням бегали в лесу, собирали ягоды, дышали здоровым воздухом.

Одна Наталья не радовалась весне, ходила печальная, задумчивая; дело валилось y нее из рук. В воскресенье она пошла в церковь. Тайком, точно украла что-нибудь, или задумала недоброе дело, пробиралась она по узенькой дорожке вдоль реки, потом свернула в лес, отыскала там несколько пней срубленных берез, огляделась, – никого нет. Она села, подперла голову руками и задумалась.

Еще недавно много плакала она, много тосковала, молилась, a теперь нет слез, нет молитвы, только тоска по-прежнему сосет сердце. Сгубила она свою жизнь, загубит и душу. И Наталья вспомнила прошлое.

Жила она со старою матерью в другом селе. Детство прошло радостно. Выросла она красивой девушкой, работящей и доброй. Все ее любили, и сама она не питала ни к кому зла. Каждый праздник ходила она в церковь, и так легко, так отрадно было смотреть ей на храм Божий! Мужички чинно стоят и слушают священное чтение и пение, старухи усердно бьют поклоны. Старичок-священник растроганным голосом читает Евангелие. Солнце радостно светит в высокие окна и бросает свои золотые лучи на головы молящихся, точно ласково гладит их, заглядывает им в глаза и говорит «ну, будьте же добрыми, любите всех, как Христос любит вас, как я грею вас и свечу вам и всем даю жизнь. Нет у меня разницы: для всех я одно»...

Ладан синеватыми струйками разливался по церкви. Солнце еще больше заглядывает в окна, золотит потемневшие стены, старый иконостас.

Священник с умилением произносит: «Твоя от Твоих Тебе приносяще, от всех и за вся»...

И все падают на колени, а у Натальи на глазах блестят слезы. И что это за радостные слезы! Она сама не знает, о чем он, но только чувствует, что хочется добра, правды.

А теперь? Всего один год прошел с тех пор, а ей и в церкви нет сил стоять от тоски, и дома нет мочи. А случилось это вот от чего. Вышла Наталья замуж. Муж ее оказался дурным человеком. Он пил водку, гулял в компании с попутными людьми, ничего не хотел делать, бил жену, на глаза к себе не пускал ее матери. Наталья света Божьего не взвидела. И днем и ночью плакала она, похудела, чуть с ног не свалилась. Она разлюбила мужа. И вот теперь на заранее условленном месте она ожидала свою мать. Все думая о своем житье-бытье, она не замечает, как приходит ее мать, садится на землю и глаз не сводить с дочери.

У старушки сердце надрывается от горя. Еще в прошлом году Наталья была такая веселая, румяная. Бывало заплетет в свою длинную косу красную ленту и так звонко хохочет, так весело поет. А теперь в этой женщине, с побледневшим худым лицом, старуха не узнает своей дочери. Они поздоровались.

– Дорогая матушка. – говорит Наталья: – я не могу так жить. За что будет пропадать моя молодость? Я сгублю своего Ивана!

Старуха остолбенела.

– Что ты, дочка? что ты сказала? Сердце мое, опомнись! Да нет, не может быть это ты так, с тоски!.. Перекрестись, ненаглядная! – И она поспешно стала крестить Наталью, испуганно заглядывая ей в глаза.

– Нет, матушка, я не сошла сума: сил моих нет. Не вечно же ему мучить меня.

Старуха стала плакать.

– Господи, что это с тобой, за что ты хочешь погубить себя?

– Что ж, – отвечает Наталья: – пред Богом мне нечего таиться, Бог все знает. Он видит, кто прав из нас: Он видит, что терпеть дольше мне нет мочи. Души своей я этим не погублю.

– Погубишь, сердце, погубишь, дочь моя, не только душу, но и жизнь свою; сгниют твои косточки в Сибири.

– Нет, – говорить Наталья: – я так сделаю, что никто не узнает. Люди не будут знать. Умрет Иван, – и я снова буду свободна, как прежде, а пред Богом я покаюсь.

Видит старуха, что не разубедить ей дочери: та не хочет понять, что погубить человека, лишить его жизни, которую дал ему Бог, – грех, которого ничем нельзя замолить. И старуха замерла в ужасе.

– Наташа! Да выкинь ты из головы!

– Нет, матушка, о том, что я задумала, не расскажут никому, ни деревья, ни птицы, что слушают нас теперь, – a уж я сумею наварить такого зелья...

– Послушай, – говорит старуха, утирая слезы: – вот что: свари ты завтра кисель, да только так, чтобы никто не увидел, свари и скушай. А потом приди сюда ко мне и расскажи все, как было.

Наталья удивилась.

– Что ж из этого выйдет? – спросила она.

– Да это уж мое дело! Только смотри, поклянись мне, что пока мы еще раз не увидимся, ты ничего дурного не начнешь.

Наталья поцеловала мать и распрощалась с нею.

На другой день, чуть свет, Наталья пошла в лес за ягодами. Муж ее где-то загулял, и она радовалась, что удобно исполнить странную затею матери. Набравши ягод в корзину, молодая женщина прикрыла их травою, вернулась домой и затопила печь. – «Вот что, – подумала она: – сниму-ка я с чердака новый горшок, a то как бы не узнал кто из соседок». Только что влезла она на чердак, как из сеней послышался голос соседки Матрены:

– Наталья, a Наталья! что это ты на чердак полезла?

– Дымит, – отвечала Наталья: – хочу подмазать трубу.

Соседка заглянула в печь и удивилась: нигде не дымило. Не дожидавшись хозяйки, она пошла домой, что-то соображая.

Наталья перемыла ягоды и сложила их в новый горшок. Вдруг в сенях послышался детский голос. Она вся задрожала, проворно сунула горшок под лавку и накрыла его полотенцем: соседкин сын прибежал искать свою мать. Он видел, как Наталья что-то спрятала под лавку, и рассказал об этом матери.

Наконец, кисель сварен, и печь закрыта заслонкой.

Вернулся Иван.

– Что это y тебя так хорошо пахнет? Что варила? – спросил он.

– Что мне варить? Суп варила, a пахнет пирогом: Марина сегодня пекла, так и сюда дух несет.

Вдруг взгляд Натальи упал на необмытую ложку, которою она мешала кисель.

– Ну, пропало все дело! Узнает! мелькнула y нее мысль, и лишь только муж отвернулся, она сунула ложку за пазуху. Иван пообедал, выспался и снова ушел из дому.

– Наталья! чего это ты так рано сегодня в лес ходила? – спрашивает, входя, старуха Марина.

– Да чего вам надо от меня? – не вытерпела Наталья: – что я вам – подневольная? спрашиваться должна? Захотела – и пошла.

– Ну, чего ж ты кричишь? Ведь недаром ходила, знаю, – ворчит старуха! еще и травку какую-то в корзинке несла. Ну, да не хочешь говорить, как знаешь, – дело твое, a я так... думала, расскажешь, посоветуешься со старухой, – И она, недовольная вышла из хаты. На улице Марина стала о чем-то разговаривать с другой соседкой,

– Шепчитесь, – думала Наталья: ничего не узнаете.

Но сердце ее тревожно билось.

Настали сумерки. Молодая женщина тихонько пробралась с киселем в амбар, съела его там, вымыла горшок и ложку и все отнесла на место.

Только теперь вздохнула она свободно,

– Вот такой пустяк загадала мне мать! – думала она, – a ведь как это тяготило меня. Чуть кто пройдет, взглянет – y меня и душа не на месте; все кажется, что пришли выведать, знают мою затею. Теперь, слава Богу, все сделала. Завтра пораньше принесу воды, печь вытоплю – и в лес к березовым пням: там матушка обещала поджидать меня. Все ей расскажу.

На другой день, рано утром, Наталья побежала с ведрами к колодцу. Там уже стояла молодая девушка Маринина дочь и лениво поглядывала по сторонам: не подойдет ли кто поболтать. Увидев Наталью она обрадовалась.

– Вот, – заговорила она, – люди успели уже и киселя наесться, a мы еще и не варили. Все не выберу времени в лес сходить за ягодами. A то в воскресенье набрала, так дети сырыми поели... Да что ты так смотришь на меня? Ведь я вижу, что ты кисель варила, – вот и рубаха в киселе выпачкана.

Наталья смутилась. Вчера, пряча ложку в пазуху она и не заметила, что капля киселя пристала к сорочке.

– Ну, что ж, спряталась с киселем? – спросила старуха-мать Наталью.

– Матушка, – отвечала Наталья: – да разве люди дадут укрыться с чем-нибудь! Правду батюшка из Евангелия читал: «все ищут в чужом глазу пылинку, a в своем бревна не видят». Все так и следят друг за другом; куда кто пошел, кто что сделал...

– Так ты с киселем не укрылась, a как же ты человека хотела погубить и думала, что никто не узнает?

Наталья заплакала.

– Не плачь, мое сердце, – говорила мать: – пойди лучше к священнику! он такой добрый и умный, посоветуйся с ним, что тебе делать, и ничего-ничего не скрывай от него. Как откроешь свою душу, тебе и легче станет.

Наталья так и сделала. Священник выслушал ее горе и обещал уговорить Ивана жить лучше.

Но Иван был слишком испорчен. На наставления отца Даниила он отвечал; «Я все это знаю, батюшка, да сил нет жить хорошо»!

Тогда Наталья объявила мужу, что не хочет жить с ним и пойдет в город служить. Иван любил жену, несмотря на дурное обращение с нею, и просил ее остаться, обещая исправиться.

Прошла неделя. Наталья стояла на своем. Иван пошел к священнику и, как прежде Наталья, рассказал ему свое горе. И Наталья осталась.

Через год y них родился сын. Иван сильно любил мальчика, перестал пьянствовать, работал и никогда уже не обижал жены. Он узнал радости семейной жизни. Соседки ставили его в пример своим мужьям.

Все давно позабыли, каким был Иван смолоду; только иногда шепотом поговаривала Марина, что Наталья напоила мужа приворотным зельем в тот день, когда тайком ходила утром в лес.

Наталья же, когда доходили до нее эти слухи, только улыбалась и целовала сына.

A старуха-мать, пришедшая к дочери на житье, делала вид, что ничего по знает, но в душе благословляла Бога за его милосердие к людям.

Добрый совет