Семья

Был прекрасный майский день. Мы позавтракали и вышли в сад. Солнце светило ярко и обдавало жаром. В саду все зазеленело, все цвело и красовалось; порхали и щебетали в саду Божьи птички. Дети стали бегать по дорожкам, весело резвились и играли. Я и гостья уселись в тенистой беседке. Это время я считал удобным для беседы с Олимпиадой Петровной (женою капитана, моего хорошего знакомого) о ее, по-видимому, горьком и отчаянном положении: а она, как я видел, была спокойна и благодушна.

– Угодно вам, почтеннейшая моя Олимпиада Петровна, – обратился я к гостье, – побеседовать теперь о вас, о вашей жизни, о вашем существовании?

– Что ж, хорошо, отвечала она спокойно. – Согласна. Будемте беседовать.

– Вы, моя дорогая гостья, насказали мне о себе и о своей жизни в полку столько худого, мало того, столько мрачного, что я, не скрою, ужаснулся. Жалованья, получаемого мужем, не достает вам на самое необходимое; вы болезненны и лечиться не на что; вы ропщете на Бога, вы раздражены, озлоблены; вы не дорожите жизнью, готовы даже, страшно и подумать, посягнуть на свою жизнь. Словом, жизнь ваша в ваших словах представляется цепью одних мучений, одних страданий.

– Да, так оно и есть, – спокойно сказала гостья; – это и действительно цепь страданий и мучений, – цепь, которую я ежедневно тяну.

– Ужели в вашей жизни только одно горькое, одно мрачное и есть, ужели и просвету нисколько нет?

– Не знаю, не вижу.

– Так я скажу вам: если взглянуть на вашу жизнь со всех сторон, взглянуть трезво, здраво, то в ней окажутся и светлые стороны, и светлых сторон окажется y вас больше, чем черных, мрачных.

– Светлые стороны? – удивлено спросила Олимпиада Петровна, подняв голову и обратив на меня глаза. – У нас, в нашей жизни светлые стороны! Вот интересно видеть.

– Да, светлые стороны, и повторяю: светлых сторон больше, несравненно больше, чем мрачных.

– Укажите хоть одну, хотела бы я узнать. Узнаю, увижу, буду вам весьма благодарна.

Я помолчал немного.

– Кто ваш муж? – обратился я к своей гостье.

– Как, кто муж? – с удивлением спросила Олимпиада Петровна, – что это спрашиваете, ведь вы знаете?

– Знаю и все-таки спрашиваю: кто ваш муж и какое его положение в батальоне?

– Капитан и ротный командир, – отвечала она, видимо не понимая, к чему такой вопрос.

– Хорошо. Капитан и командир роты; значит, он служит хорошо?

– Да, служит хорошо.

– Имеет ордена?

– Имеет; имеет даже Владимира.

– Вот как, отлично! Получает, конечно, жалованье по чину капитана ротного, и пользуется всеми преимуществами, соединенными с званием капитана и ротного?

– Все это так: жалованье, хотя незначительное, получает, есть и некоторые преимущества.

– Дело и это. Здоров муж ваш?

– Да, здоров. Он может похвалиться здоровьем, ни разу он не был серьезно болен.

– Отлично. Обратите теперь внимание на это: муж капитан и ротный командир, служит теперь отлично: имеет ордена, получает по чину капитана и ротного жалованье и пользуется отличным здоровьем. Не светлая ли это сторона вашей жизни? Подумайте-ка и скажите искренно?

– Что же тут особенного? Все так служат.

– Нет, тут есть особенное, важное для вас есть. Муж мог не так счастливо служить, мог не быть капитаном, не заведовать ротой, мог быть болезненным... Не правда ли?

– Ну, мог, – неохотно произнесла Олимпиада Петровна.

– Муж – основа, опора вашей жизни. Теперь он и прекрасно служит, и жалованье по своему чину получает все, и здоров. Не светлая ли это в самом деле сторона в вашей жизни? Сознайтесь, что так.

– Пожалуй, светлая.

– Не говорите: пожалуй – светлая, а скажите прямо: да это хорошая, светлая сторона. Согласны вы с этим?

– Согласна, правда, – утвердительно произнесла собеседница и кивнула головой.

– Ну, вот и слава Богу! нашлась одна светлая сторона в вашей жизни.

Я остановился и немного помолчал, обдумывая, что еще хорошее в жизни можно теперь указать.

– Сколько лет вы замужем? – обратился я к моей собеседнице с вопросом.

– В феврале будущего года будет семь лет, – отвечала она.

– Видите, уже семь лет будет, как вы замужем. И я знаю, что вы счастливы в семейной жизни. Муж вас любит, вы мужа также; между вами взаимное уважение, взаимное доверие. У вас в семье царствует полное согласие, совет да любовь. Правда это?

– Правда, правда, – произнесла гостья с каким-то оживлением. – О, мой милый муж редкий человек! Он меня любит и я его; мы вполне доверяем друг другу, между нами действительно совет да лад, как говорится. С мужем я куда угодно, хоть на край света!

– Вот и еще светлая сторона вашей жизни. Не так ли?

– Да, и скажу, что это светлая сторона моей жизни. Кабы не муж редких достоинств, прекрасный человек, жить бы нельзя, и я не знаю, что со мною сталось бы; муж призывает меня к жизни, располагает дорожить жизнью. Хоть я и высказала грешную мысль – мысль отчаяния, но это потому, что подчас тяжело, слишком тяжело бывает. Думаю, однако, что мысль о муже не допустила бы исполнить эту отчаянную мысль.

– Видите, как хорошо вам, что муж y вас такой отличный человек. Какая в самом деле светлая сторона! можно сказать – даже завидная! Радуюсь, радуюсь этому.

– Да, муж мой редкий, редкий!.. И неудивительно, что мы так дружно живем: мы два года были знакомы до свадьбы, вели между собою задушевную переписку, коротко узнали друг друга и оценили. A какая эта переписка интересная! В ней все так душевно, так сердечно!

Взглянул я мельком на собеседницу. От воспоминания, должно быть, о муже, от сознания, что муж такой хороший, такой редкий муж и человек, на лице ее выражалось внутреннее довольство и благодушие. С любовью матери она поглядела на детей, игравших подле нее около беседки на песке.

«Добрый знак, думаю себе, есть надежда совсем образумить и успокоить раздраженную и озлобленную».

– А дети ваши? – заговорил я снова.

– Ну, о детях не говорите, – перебила меня собеседница: – измучили они меня. Роды были каждый раз ужасно тяжелы и трудны. Мальчиком я мучилась три дня, была уже без памяти, без сознания.

– И, однако, Господь помиловал: и вы остались живы, и дети.

– Осталась жива, да; но потом, какое мучение растить ребенка! Кормилицы не на что было взять. Я сама должна была кормить каждого ребенка. Уход за ребенком, чего стоит! На няньку нельзя положиться; сама я должна была постоянно смотреть за ребенком – тут и не доспишь, и не доешь. В это-то горячее, и трудное время я бывала нередко сама больна, – новое мучение.

– Было все это, верю, было, и, однако, по милости Божией, вы все выдержали, все вынесли, и сами, думаю, любуетесь на своих деток, радуется на них, утешаетесь ими. Смотрите, смотрите, вон они бегают, какие здоровенькие, краснощекенькие.

– Теперь это так: дети, слава Богу, здоровы, спят и едят хорошо, играют и резвятся еще лучше. Теперь, правда, я утешаюсь, глядя на них: они меня радуют.

– Да я о настоящем времени и говорю. Итак, дорогая моя собеседница, вот вам и еще светлая сторона вашей жизни: милые резвуны – дети ваши. Правду я говорю? Они – ваша радость, ваше утешение, не светлую ли сторону составляют в вашей семье?

– Может быть это и так, как вы говорите.

– Не может быть, a действительно, без сомнения так; мы ведь с вами верующие!

Произошло небольшое молчание. Собеседница моя задумалась, как видно было по ее лицу.

– Итак, дорогая моя собеседница, видите теперь, что y вас лично есть светлые стороны – в том именно, что вы мать и имеете детей, в них ваше счастье.

– Да, хорошее счастье! Подумайте, чего мне оно стоило! Здоровье мое расстроилось, видите, какая я стала.

– Действительно, против прежнего вы много изменились; вы не та, какою я вас видел два года тому назад. Но это естественно. В болезнях будешь рождать детей. Это закон жизни женщины. Давая жизнь новому существу, мать и в период беременности, и во время родов мучится и страдает: при родах муки бывают иногда смертные. Присоедините к этому уход за ребенком; он – слабенькое существо; уход за ним должен быть самый тщательный; глаз матери, можно сказать, ежечасно должен быть обращен на него. Сколько же тут требуется от матери труда, забот и попечений! Тут и бессонные ночи, и постоянное сидение дома: мать должна постоянно отрываться от необходимых дел и занятий; часто ей и поесть крикун не даст.

– Так, так, – прибавила моя собеседница, – это верно: не даст, не даст.

– Итак, нечего удивляться, если женщина, сделавшись матерью, подвергается тем или другим болезням. Не удивляюсь, и вам, Олимпиада Петровна, не удивляюсь что и вы переменились, что и ваше здоровье расстроено. Но одни ли болезни и скорби соединены с рождением детей и уходом за ними? Вспомните слова Спасителя: «женщина, когда рождает, терпит скорбь; потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир», (Ин.16:21).

Так сказал Сам Спаситель. Настрадавшись, натерпевшись болезней и мук во время родов, женщина радуется несказанною радостью, когда явится на свет новое существо – плод ее чрева, забывает все, что она вытерпела и перенесла; почему? Родился человек в мир, вот почему. Родился человек в мир: великие слова! Вникните в них, углубитесь в их смысл. В младенце, вышедшем из утробы матери, является на свет человек.

Человек! Представляете ли, сознаете ли ясно величие и высоту человека? О, как велик, как высок он среди других существ в мире! Человек, – это существо необычайное и удивительное. Он из двух, совершенно противоположных природ; в нем – дух и материя; эти противоположности соединены в нем в чудное единство; тело его из земли, дух же от Бога, есть дыхание Божие; по этой стороне своего бытия человек – существо богоподобное. Его разум, свободная воля, чувство добра и стремление к добру, его бессмертие, по которому он будет жить вечно, все это божественные свойства. Из всех земных существ человек один обладает даром слова, членораздельною речью. Он способен к бесконечному развитию и усовершенствованию в знании, мудрости и добре. Он по самому сотворению призывается к общению с высочайшим Существом, Источником жизни, света и добра, к общению с ангелами и святыми и отсюда к высочайшему блаженству, к наслаждению благами, «яже око не виде, и ухо не слыша», благами, которые и на сердце человека не приходили, которых он и вообразить и представить не может. Человек Богу так любезен, так дорог, что для спасения его от нравственного зла, с падением прародителей наших, проникшего в его духовную природу, испортившего ее и растлившего, сходил на землю сам Сын Божий и спас его; в христианстве находятся богодарованные, благодатные средства, при помощи которых человек может очистить душу от грехов, утвердиться и укрепиться в добре; еще здесь, на земле, он входит в живое общение с Богом, душа его становится обителью Триипостасного Божества, храмом Духа Святого, a по разлучении с телом, возносится на небо, вступает в горний мир, в блаженное жилище светоносных духов, где и будет вечно наслаждаться неизреченною радостью и веселием. Вот что такое человек!

– Так ли я говорю? Да, конечно, это сами хорошо знаете.

– Знать-то знаю, – отвечала моя собеседница с оттенком печали в словах; – да в суете нашей и хлопотах об этом никогда и не думается. Где уж нам?

– Так вот какое существо в младенце, являющемся из утробы матерней на свет Божий, – в этом слабеньком, беспомощном младенце! Понятны после этого слова Спасителя, что женщина забывает скорби и болезни, когда увидит своими глазами плод своего чрева: радость матери действительно безмерна: человек ведь родился! Человек – не животное земное, на время являющееся существо, a существо богоподобное, вечное.

– Да, правда это, правда, – произнесла Олимпиада Петровна.

– Человек родился в мир. – Обратите внимание на слова: в мир. В них также свой глубокий смысл. Явился новый человек в мир; он поступил в человеческую семью; значит, человеком стало больше на свете, новым членом увеличился род человеческий. Далее, мир чей? Божий; в мире – Сам Бог; в мире Царство Божие; – мы, люди, и по духовной своей природе и по искуплению призваны в это Царство. Значит, человек, явившись на свет, чтобы жить, чувствовать сладость бытия, развиваться и усовершаться по всем сторонам своей духовно-телесной природы и главным образом по стороне духовной, явился вместе с тем и для людей; и для Бога. Для людей: он будет полезным членом общества, когда вырастет и когда будет иметь то или другое занятие. Тут, вы знаете, каждый, чем бы ни был, что бы ни делал, занимал бы хоть самое последнее место слуги, поденщика, – необходимо, приносит обществу свою долю пользы. Новый человек явился на свет и для Бога, и это главное; чрез дверь крещения он вступил в Царство Божие, в Церковь Христову, соделывается участником в христианских таинствах и благодатных дарах, наследником обетований жизни вечной, и в своей жизни, в своих делах будет отражать совершенства Творца, проявлять славу Отца небесного. Вот что моя, почтеннейшая собеседница! И смотрите: мы входим ежедневно в сношение с другими и пользуемся их услугами по разным делам, в разных случаях и обстоятельствах нашей жизни: физическая работа, совет, участие в наших радостях и скорбях, слово утешения – вот что мы получаем от них. И какие есть хорошие люди! Честные, блогонастроенные, сочувствующие, готовые к услугам. Они Божии: хорошие христиане, усердные к молитве, посещают в праздники храм Божий, от трудов своих уделяют по силе нуждающимся. И нужно сказать по правде: на свете больше хороших людей, чем худых: a для меня лично и все хорошие люди. Будь только сам хорош, хорошо будет и от людей. Скажу вам из своей жизни. Рос и жил я в детстве в деревне, среди простого народа, жил потом в городах, жил в столице, живу и теперь в городе; приходилось потому встречаться и входить в сношение с людьми разных слоев, разного звания и состояния и что же? Всюду и от всех встречал одно доброе слово, одно сердечное участие, одну готовность к услуге, a при невозможности услужить – извинение и совестливость. Так есть, есть хорошие люди на свете! Вот что значит – человек родился в мир! Счастливы, о как счастливы родители, коих благословил Бог чадами и помог вырастить их и воспитать. Мысль о детях, теперь уже взрослых, вступивших на поприще общественной деятельности, сознание, что мой сын, моя дочь работают, трудятся, заслужили хорошее мнение общества, пользуются уважением, – эта мысль, это сознание наполняют душу родителей несказанною радостью. Радуется и утешается особенно мать. И знаете ли, какие подчас y меня являются мысли, когда иду, например, по улице, захожу в лавку, вижу плотника, с топором за поясом идущего на работу или с работы, водоноску, которая, переваливаясь со стороны на сторону, несет с реки на плечах коромысло с двумя ведрами воды – знаете ли, говорю, о чем мои тут мысли и думы? Это все люди, братья мои, думается мне, хорошие они: работают, трудятся: y каждого свое дело: люди честные, благонамеренные, благонастроенные; хорошие, хорошие! Господь с вами. Радуются верно на вас родители ваши, если живы; радуется, конечно, мать, напутствуя вас утром на дело своим материнским благословением и благожеланием и встречая потом на пороге дома вас возвращающегося с работы, с занятия, радостным сердечным приветом, лаской материнской любви. Нет родителей в живых, оставили они вас маленькими, не дождались видеть вас взрослыми; так оттуда, из другого Мира с небесной выси, глядят они на вас, глядят, радуются и благословляют вас. «Вы – наши да кровные, плоды нашей супружеской любви, наших сердечных молитв и благословения Божия. Живите с Богом, работайте, трудитесь, любите Бога, любите ближних; помогайте им словом и делом. Господь с вами!» Да и не одни родители, почившие глядят на вас и вас благословляют: радуются и благословляют вас и деды, и прадеды ваши, ваши бабки и праматери! – Вот что мне думается порой, когда нахожусь среди людей. При взгляде на человека благонамеренного, честно и добросовестно относящегося к своим обязанностям, мысль невольно переносится к его родителям: невольно восстает в душе образ его матери: ее болезни во время беременности и родов, ее труды и заботы при воспитании ребенка вознаграждены: ее материнские молитвы, материнское благословение – явились действенными; сын, уже взрослый, своею жизнью, своим добрым поведением утишает ее, радует; она глядит – не наглядится на него. Да, счастливы родители, счастлива особенно мать! Мы и говорим обыкновенно! «у него мать, должно быть, хорошая женщина»; или: «вот счастливица мать, какие у нее славные дети! Вот-то она теперь на них радуется и утешается!»

– Позвольте, позвольте, – прервала меня моя собеседница, – как же это? Ведь не у всех родителей дети выходят хорошие. Встречаются худые сыновья и худые дочери; сыновья гуляки, моты, картежники, распутные; дочери, выданные замуж, неуживчивые в сем, тяготятся семьей, легкого поведения... тут как?

– Бывают, бывают, такие сыновья и дочери; надо сознаться: бывают непутевые дочери, пропащие сыновья. Ну, и что же? Не навсегда они остаются такими людьми худыми, как показывают это бесчисленные примеры. Изменяющиеся обстоятельства жизни, жестокие удары судьбы. болезни, пробудившаяся совесть – все это благотворно действует на худых людей: они приходят в сознание, вразумляются, сами видят свое постыдное поведение, сами тяготятся своим состоянием и – изменяют к лучшему образ жизни и поведения, исправляются.

Тут много значит влияние матери, если она находится в живых. Скорбит душой, болеет сердцем мать, когда ее сын худо себя ведет, груб, непочтителен; но она не бросает свое детище, a старается образумить его и возвратить на путь добра; укор и обличение, материнская любовь и сердечное участие, возбуждение в нем чувства стыда и чести, напоминание о скорби родителей, особенно молитва, – все она употребляет, чтобы подействовать на сына или дочь; и часто случается, успевает в своих стараниях: сын или дочь, переменяются и начинают вести лучший образ жизни. Нет матери в живых: восстает в душе заблудшего сына глубоко напечатленный в ней образ матери. Вот она, мать, кроткая, любящая, нежная, печально на него смотрит, и слышится ему в глубине его существа: сын мой, что ты делаешь? до чего ты дошел; пробудись, образумься. Побойся Бога, побойся добрых людей. Не увеличивай, не растравляй еще более ран моего сердца. Сын мой, сын мой! Слышится ему в душе не один раз, пробуждается в нем совесть, начинает его укорять: он чувствует стыд; является в нем чувство раскаяния и сожаления о том, что им допущено; вот явилась и решимость вести образ жизни, какой ведут все хорошие люди, и сын стал прежним добропорядочным человеком. Вот, Олимпиада Петровна, еще отличительная черта матери, – черта, которая с своей стороны увеличивает счастье женщины-матери: мать является ангелом-хранителем своих детей и при жизни, и по смерти. Не правда ли, черта яркая, утешительная для матери, благодетельная для детей?

– Да, правда, если только любовь к матери y детей глубокая.

– Что вы? какой сын, какая дочь не любит своей родной матери искренно, сердечно, глубоко?

Произошло непродолжительное молчание, я взглянул на собеседницу, и на лице ее заметил выражение усталости.

– Ну, дорогая моя собеседница, кажется, вы устали, я ведь наговорил вам столько! Не оставить ли нам нашей беседы на вечер! 0 светлых сторонах вашей жизни ведь не все мной высказано, что я находил бы нужным. Что вы на это скажете? Мы, между тем, пообедаем, подкрепимся и отдохнем, a вечером опять здесь же в саду, в этой беседке и докончим сегодняшнюю беседу.

– Да, пожалуй, ваша правда; я таки устала. 0 серьезных материях мне не приходилось рассуждать: a все слушала и старалась напрягать внимание. Хорошо, отложим беседу до вечера.

Мы пообедали и отдохнули. Часов около пяти вышли в сад; вечер был превосходный. Уселись мы опять в беседке.

Что такое семейный крест

– Ну, почтеннейшая моя гостья и собеседница, обратился я к Олимпиаде Петровне, продолжим нашу беседу. В этот раз беседа будет непродолжительна.

– Хорошо с удовольствием, – сказала Олимпиада Петровна. Она была в хорошем расположении духа.

– Мы говорили до сих пор о обыкновенных людях. Теперь подниму ваш взор выше. Вы знаете, что среди людей являются по временам великие деятели, избранники Божии: их посылает Сам Господь во благо человечества, для исполнения Своих божественных предначертаний и планов, для прославления Своего Св. имени. Это – отцы и учители Церкви, столпы св. веры, – подвижники добродетели, в плоти жившие подобно бесплотным, – мудрые законодатели, – славные полководцы, – великие мыслители и ученые, – благодетели человечества, защитники угнетенных и обиженных, утешители страждущих. Сойдет великий деятель с земного поприща, история записывает имя и дела его на своих скрижалях: потомки в честь и память его воздвигают величественные памятники. Отойдет в другой мир славный деятель на поприще служения св. вере, муж, высокими подвигами любви, самоотвержения, оказавший Церкви Христовой необыкновенные услуги, просиявший нравственною чистотой и святостию, Церковь вносит его в лик святых, чтит память его, торжественно празднуя день кончины его и прославляя Бога, дивного во святых Своих. Счастливы родители, от коих происходят такие великие и благословленные плоды! Блаженна особенно мать, носившая благословленный плод во чреве своем, своими сосцами его питавшая, слезами забот и скорбей вырастившая, – плод, сделавшийся украшением человечества, славой Св. Церкви, о, как она блаженна! И ее имя остается в истории, и ее память становится священною для потомства. Были матери, которые еще при своей жизни имели счастье видеть сына своего прославившимся, наверху чести и всеобщего уважения; при кончине их славный сын, случалось, закрывал им глаза. Не буду представлять вам примеров; думаю, что некоторых счастливиц матерей вы знаете.

– Знаю, знаю несколько таких матерей, как-то восторженно произнесла собеседница, – какие это счастливицы действительно! Из книг я любила и до сих пор люблю читать книги и статьи, в которых говорится о великих людях, о выдающихся деятелях. Тут меня всегда интересовали родители великого лица, – кто они были и какие были; особенно хотелось знать подробности о матери. И так я довольна бывала, когда находила достаточные сведения о матери замечательного человека!

– Так, так, Олимпиада Петровна, мать – великое дело в жизни.

– Да, но это матери великих людей.

– A почему вы знаете, что из ваших детей не выйдет замечательного общественного деятеля? Будущее от нас скрыто. Чем вашим детям суждено быть в жизни, это знает один всеведущий Господь; будут ли они великими деятелями в обществе, или только обыкновенными, это находится во власти и воле верховного Распорядителя нашей жизни и премудрого Раздаятеля дарований. Но если ваши дети, приготовленные вами к жизни, выйдут и обыкновенными, но честными и усердными деятелями в жизни, – и того довольно, и это уже будет для вас радость и счастье. Счастье и радость в сознании, что эти хорошие члены общества, эти полезные деятели – ваши, кровные ваши дети, может быть вам уже приходилось, a не приходилось, так придется встретить матерей, у которых дети уже взрослые: не нарадуются они на сына или дочь: не налюбуются на них, глядеть не наглядятся. Болезни и страдания беременности и родов, заботы и скорби при воспитании детей, все, все забыто. Одно у них на душе, одно в сердце и на мысли: это мой сын, это моя дочь! Счастье такое и вас ожидает, почтеннейшая мать, и вы это счастье испытаете, если, Бог даст, доживете до этого вожделенного для отца и матери времени.

– Не знаю, доживу ли, – как-то грустно сказала Олимпиада Петровна.

– Положимся на волю Божью. Что Господь даст, то и хорошо.

Я остановился и замолчал. Высказано было все, что я находил нужным высказать о светлых сторонах жизни моей собеседницы. Я решил кончить беседу.

– Ну, дорогая моя собеседница, пора кончить нашу беседу. Думается мне, высказано с моей стороны все что я считал нужным высказать: не знаю только, нашли ли мои мысли доступ к вашему уму и сердцу, произвели ли благотворное действие на вас, убедили ли вас, чего я от души желал, начиная с вами беседу. Сведем теперь в одно главные мысли, посмотрим на сущность нашей сегодняшней беседы. Что же в сумме, в итоге – светлое и утешительное для вас? Муж ваш отлично служит: он уже капитан и ротный, и чрез полтора года будет подполковником: он пользуется отличным здоровьем: в семейной жизни вы счастливы, как нельзя лучше; дети ваши здоровы, растут и утешают вас: вы, наконец, счастливая мать. Вот выдающаяся стороны вашей жизни.

Скажите по правде, по совести, положа руку на сердце: не светлые ли это стороны? не радостные ли? не утешительные ли?

– Да, вижу и я, вижу ясно, что эти стороны моей жизни, как вы мне их раскрыли, должна и я признать сторонами моей жизни хорошими и светлыми.

– Вот видите, что у вас в вашей жизни? Не должны ли же вы за них, за эти хорошие светлые стороны своей жизни благодарить Господа Бога? Не должны ли всей душой, всем сердцем и устами благословлять Всевышнего, устроившего так хорошо вашу семейную жизнь, пославшего вам такого редкого мужа, давшего вам счастье быть матерью, благословившего вас детьми? А вы? Вы жалуетесь на свою судьбу, ропщете, вы забыли Господа, говорите: «перестала и молиться!» Что это вы? Как вам не грешно, как не совестно? Кайтесь, кайтесь пред Богом, просите прощения у милосердного Отца нашего небесного, – и принимайтесь за благодарную молитву.

При последних словах улыбнулась, было, моя собеседница, да тотчас же спохватилась, сделалась задумчива: несколько минут она сидела молча.

– Да ваша правда, – произнесла собеседница моя тоном, в котором слышались и сожаление, и раскаяние, и досада. – Я в самом деле нечувствительна и не благодарна пред Богом. Хорошие стороны моей жизни мне и не приходили в голову, о них я вовсе не думала. Устроилась счастливо моя жизнь: – что ж тут такого особенного? Встретился человек, которому я понравилась, нашел должно быть во мне черты, подходящая под его идеал жены; между нами с первых же минуть знакомства образовалась симпатия друг к другу, привязанность, после открылась любовь; ну, он и женился на мне, и стали мы жить в любви и согласии. Появление детей еще более укрепило нашу супружескую любовь. С этой стороны я счастливейшая поистине и действительно.

– A кто устроил так хорошо вашу жизнь? Конечно, и вы, трезво глядя на вещи и здраво обсуждая обстоятельства своей жизни, скажется, что не люди тут действовали, не судьба, которой нет, помогла, или еще проще, не само собой так вышло, нет: Всевышний Господь – вот в Ком причина и источник вашего благословенного супружества, вашей счастливой семейной жизни! Теперь кончимте нашу беседу. Нашлись и есть действительно в нашей жизни хорошие, светлые стороны, и стороны вашей жизни главные, основные, и вы их увидели и сами признали сторонами действительно светлыми. Мне это приятно, утешительно. Благодарю вас за то, что вы терпеливо слушали мою, может быть и не совсем искусную, не вполне рассудительную речь.

– Что вы, что вы! Я с истинным удовольствием слушала вас, с полным интересом: ведь речь эта близка мне, меня касалась; к моей пользе, к моему благу все было направлено. Благодарю вас.

(«Душеполезное чтение»)

(Беседа пастыря)

I

В настоящий день обращаю слово мое к вам, христианские супруги, мужи и жены, отцы и матери семейств, и намерен побеседовать с вами о ваших обязанностях.

Чтобы лучше объяснить вам эти важные и священные обязанности, я скажу вам сперва о самом начале и значении семейной жизни. И так, откуда ведет свое начало семейная жизнь? Союз супружеский, союз мужа с женою, a отсюда – и семейная жизнь, установлены и освящены самим Господом Богом еще в раю. «И сотвори Бог человека, – сказано в слове Божием, – по образу Божию сотвори его, мужа и жену сотвори их. И благослови их Бог, глаголя: раститеся и множитеся, и наполняйте землю» (Быт.1:27–28). Когда пришел на землю Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, то и Он подтвердил закон супружества, повторив слова, которые также сказал Бог в раю, когда создал жену первому человеку и установлял закон супружества: «оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей, и будут двое – одна плоть»(Быт.2:24). Чтобы дать людям понять, как достоин почтения союз брачный, Он сам благоволил быть с пречистою Матерью своею и учениками на браке в Кане галилейской, как тó читается, если помните, в Св. Евангелии при венчании. Но будучи установлен Богом еще в раю, подтвержденный Христом Спасителем, брачный союз получил в Христовой Церкви еще особенное, высшее освящение, как тó объяснили св. апостолы и ученики Христовы. Так св. Павел, повторив слова Спасителя о брачном союзе, что в нем двое – муж и жена будут одна плоть, прибавляет: тайна сия велика: я говорю по отношению ко Христу и к церкви. Заметьте, братия: тайна сия велика! учит слово Божие. Вот почему брак и почитается таинством в ряду семи св. таинств, установленных в церкви по преданию апостолов, которых учил Господь, просвещал Дух Святой. Но какая это тайна, во имя которой освящается супружеский союз в таинстве брака? Припомните слова апостола: тайна сия велика: я говорю по отношению ко Христу и церкви. Между Христом и церковью, т. е. верующим, есть таинственный, теснейший союз, по которому церковь называется телом Христовым, a Христос главою этого тела. Потому-то церковь должна жить одною жизнью со Христом, который и прибывает с нею неразлучно, просвещает своим учением, согревает и освящает своею благодатью, управляет духом своим, и кто из членов церкви или верующих прилепится к Господу, живущему в Церкви Своей, тот есть един дух с Господом. Такой теснейший и таинственный союз Господа с церковью и всякою христианскою душою основан на любви, но которой Господь кровью Своею приобрел Себе Церковь, т. е. верующих в Бога, чтобы, очистив, просветив, освятив их, соединить с Собою в вечной, всеблаженной жизни на небе. Вот почему Он называется Небесным Женихом, a церковь и всякая христианская душа – невестою Его. В знамение, во образ такого-то таинственного союза Христа с церковью и освящается супружеский союз в таинстве Брака!

Из этого можете, братия, видеть, какое высокое значение, достоинство, святость дается в христианстве брачному союзу.

То союз не только внешний, телесный, но прежде всего – духовный: союз двух сердец, душ, составивших как бы одно лицо. Для чего такой союз? Для того, чтобы через такое соединение двух душ, двух жизней в одну жизнь, общая эта жизнь была полнее, богаче, лучше, чтобы то, что есть лучшего в муже, сообщалось жене, а что лучшего в жене – усвоялось мужу, словом, чтобы, живя в тесном и неразрывном союзе, супруги тем успешнее трудились для своего усовершения духовного, счастья на земле и спасения на небе. Этому-то и учит слово Божие, когда говорит, что муж может святиться, спасаться чрез жену, a жена – чрез мужа. Boт, та высокая цель, которая прежде всего освящается для супружеского союза в таинстве брака! Вместе с тем освящается и другая цель этого союза – благословенное рождение и христианское воспитание детей для умножения царства Божия, т. е. общества верующих во Христа и спасающихся чрез Него.

Теперь, если вы поняли, братия, высокое и священное значение супружеского союза, то вам уже не трудно уразуметь и важные обязанности христианских супругов. Первая обязанность – это взаимная любовь. Она должна быть самым началом, основой супружеского союза. Из нее должно выходить и свободное согласие жениха и невесты на вступление в этот союз. Об этом согласии и спрашивает церковь при венчании. Вот почему не хорошо делают те родители, которые иногда устраивают женитьбы своих детей против воли, даже без спросу y них. «Поживется – слюбится», – говорят при этом. Бывает и так, но очень нередко бывает и наоборот. Но служа основою согласия на супружество, любовь еще крепче должна быть в самой уже супружеской жизни. С летами она должна не слабеть, a расти, крепнуть, постоянно одушевлять супругов, их взаимный союз, подобно тому, как любовь составляет основу союза Христа с церковью!

Св. ап. Павел так учит об этом: «Мужья, – говорит он, – любите своих жен, как и Христос возлюбил церковь, и Самого Себя предал за нее. Мужья должны любить своих жен так, как свои тела: любящий свою жену любит себя самого» (Еф.5:25, 28)

Вот такою должна быть любовь мужа к жене и таковы же должны быть и любовь жены к мужу, так чтобы они двое были как одна плоть, одна душа, одна тело, жили душа в душу, думали, как бы одним общим умом, чувствовали одним сердцем, действовали одною волею, жили одною жизнью.

При такой любви и таком тесном единении между супругами, очевидно, жизнь их может быть всегда счастливою не в довольстве только, но и в нужде, бедности. Где – мир и любовь, там нет уже места ни ссорам, ни обидам, ни поношениям и укоризнам и другим неприятностям, там и малый кусок хлеба, разделяемый любовью, заменяет сытную трапезу, там и слезы, растворяемые взаимным сердечным участием, кажутся сладкими, там и самые недостатки в той или другой стороне покрываются взаимною снисходительностью и исправляются взаимным содействием, советом, просьбою. Верным выражением сердечности взаимных отношений между супругами служит супружеская верность, неизменная до смерти и чуждая не только дел, но и мыслей непозволительных. Она необходимо предполагается искреннею, нелицемерною, крепкою, как смерть любовью, служит печатью, венцом этой любви, и заграждает вход в жилище любящей друг друга четы всяким подозрениям, ревности и другим, противным чистой и святой любви и нарушающим семейное счастье и спокойствие, порокам.

Храня взаимную любовь, верность, христианские супруги обязываются заботиться друг о друге, как бы каждый из них заботился о себе самом, – обязываются помогать друг другу во всех трудах и попечениях житейских, не разделяя трудов и забот на мои и твои, – обязываются утешать друг друга в горести и несчастии, сорадоваться друг другу в счастии, подавать друг другу советы, друг друга предостерегать, и, что всего важнее, обязываются утверждать друг друга в истине и добродетели, молиться не только друг за друга, но и друг с другом и, так сказать, общими силами содевать свое спасение.

Кроме исчисленных общих обязанностей, есть y христианских супругов и другие обязанности частные, из коих одни более относятся к мужу, a другие – к жене. Какие это обязанности? Муж есть глава жены, говорит св. ап. Павел, как и Христос – глава церкви, и вместе Спаситель тела. Отсюда, как глава управляет телом, печется об нем, бережет его, защищает его и проч., так точно и муж есть главный распорядитель и управитель в доме, и его первейшая обязанность – беречь, хранить и защищать свою жену, как свое собственное тело; его прямой долг – трудами своими доставлять содержание как ее, так и всему семейству. С такой сердечною заботливостью о жене не совместна никакая грубость, суровость, к которой может вызвать мужа перевес в нем силы пред женою. К сожалению, бывают y нас примеры такой суровости, бывают даже побои женам от мужей, особенно под пьяную руку. Это совершенно не по-христиански. Это – тяжкий грех против природы и против заповеди Божией, изреченной в слове Божием так: мужья, любите жен ваших и не будьте к ним суровы! (Кол.3:19). Когда ты поднял руку на жену, то вспомни, что это – все равно, что на себя поднимаешь: если ты этого не чувствуешь, то ты самый жестокий, бесчувственный человек! Но бойся, чтоб не привела тебя в чувство карающая рука Божия. И мало того, что муж не должен оскорблять и угнетать свою жену, он обязан еще быть уважительным, внимательным к ней, именно потому, что она слабее его, но, подобно ему живет для высокой цели. Не от себя говорю это, a из слова Божия, которое учит: мужья! обращайтесь благоразумно с женами, как с сосудом слабейшим, и оказывайте им честь, как сонаследницам животворной благодати (1Пет.3:7).

Какие же особенные обязанности жены пред мужем? Жены! своим мужам повинуйтесь, как Господу, потому что муж есть глава жены (Еф.5:22–23), говорит тот же св. апостол. Отсюда особенная обязанность жены состоит в повиновении своему мужу. Св. Апостол присовокупляет даже, что «жена да боится своего мужа» (Еф.5:33). Но христианские супруги не должны здесь думать, что жена должна повиноваться мужу, бояться его, трепетать пред ним, как раба, как подданная, как невольница. Так было только y народов поганых, иноверных или язычников. У нас, христиан, повиновение жены мужу должно быть не рабское, порождаемое страхом немилости мужа, как господина, a свободное, сердечное, порождаемое любовью к мужу, как наилучшему другу жизни. Каждая добрая жена непременно сознает, что она без мужа – слабое творение, что муж ее – защита и опора, что он всегда – опытнее и предусмотрительнее, вследствие сего она всем сердцем вверяется его руководству, охотно слушает его благие советы, с любовью повинуется его добрым распоряжениям и приказаниям; она старается угождать ему и постоянно носит в душе опасение, пожалуй скажем, страх, как бы не оскорбить чем-нибудь своего любимого друга, самого надежного руководителя, покровителя и защитника. Такою покорностью, кротостью, вообще добрым нравом, примерною жизнью жена может сделать пользы, добра себе, мужу, всей семье гораздо более, чем, напр., упрямством, ворчливостью, хитростью. Кротким, добрым нравом, житием жена может переделать худо на добро, исправить мужа. Это также заверяет нам слово Божие. Известно, что когда при апостолах только что основалась вера, церковь Христова между неверными, то часто случалось, что в одной семье муж оставался еще неверным, a жена уже сделалась христианкой. И вот таким-то женам, y которых мужья еще упорно отвергали слово веры, св. апостол Петр говорит «вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, дабы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое и богобоязненное житие» (1Пет.3:1–2). И всегда много было и бывает примеров, что старанием доброй, кроткой, терпеливой и разумной жены муж отставал от дурных нравов, навыков, напр., пьянства, мотовства, драчливости, распущенности, делался порядочнее, умереннее, набожнее и т. п. Если же тебе, супруга, нет надобности исправлять мужа, то чем он достойнее, тем более старайся быть достойною его, подражать, особенно же быть помощницею ему. Этот главный долг указан самим Богом пред созданием жены первому человеку. Не добро быти человеку единому, сказал Бог, сотворим ему помощника по нему (Быт.2:18). Потому-то долг каждой жены – помогать мужу в его трудах и заботах, смотреть за домашним хозяйством и, постоянно заботиться о том, чтобы искреннею любовью и нежною внимательностью к мужу услаждать его домашнюю жизнь так, чтобы он в ласках и внимательности к себе со стороны подруги своей жизни находил успокоение от своих трудов и забывал тяжесть их.

Но, любя друг друга, заботясь друг о друге, трудясь и, так сказать, живя друг для друга не забывайте, христианские супруги, что более всего должны вы любить Бога, жить для Бога и своего спасения. Есть опасность, что среди обыденных семейных забот, попечений вы можете забывать о Боге. Об этой опасности напоминает и слово Божие, когда, указывая превосходство жизни девственной, посвященной Богу, пред жизнью супружеской, говорит: «неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; a женатый заботится о мирском, как угодить жене... Незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом, и духом; a замужняя заботится о мирском, как угодить мужу» (1Кор.7:32–34). Но постарайтесь, христианские супруги, удалить такую опасность. Это возможно. Можно и живя в супружестве достигнуть такой же, и даже высшей, праведности, как и живя в девстве, в строгих подвигах отшельничества. Великому подвижнику Макарию, спасавшемуся в пустыне однажды было открыто, что неподалеку от него есть в мире две жены, праведностью выше его. Святой пошел искать их и, нашедши их в одном доме, спросил: «в чем ваша праведность, какие дела ваши?» «Какие же у нас дела особенные! – сказали они. – Мы живем с мужьями, как и всякае жены». Старец упрашивал их еще сказать что-либо о своей жизни, и они сказали: «Вышли замуж в один дом за родных братьев, и с тех пор вот пятьдесят лет живем вместе и не сказали одна другой ни одного злого или скверного слова, никогда не ссорились, а всегда жили и живем мирно. Хотели было мы оставить мужей и посвятить себя одному Богу, но мужья не захотели отпустить нас, мы повиновались им и дали обет, чтобы, и в мире оставаясь, не говорить никакого худого слова мирского». Заметьте, жены и мужья, что семейные обязанности, заботы не помешают вам, если только захотите быть людьми благочестивыми, праведными, быть в числе угодников Божьих. В житиях святых есть множество примеров святых Божьих, живших в мире, христианских мужей и жен. Там же видим много примеров и на то, как христианскиe супруги помогали друг другу упражняться в добрых делах, поддерживали, поощряли друг друга в подвигах благочестия, молитвы, покаяния, самоисправления, в делах милосердия, благотворения и других, словом – общими силами соделывали свое спасение. Чем живее была взаимная любовь их, тем шире и сильнее была общая любовь их к небесному жениху каждой христианской души – Господу Иисусу Христу!

II

Помните ли, други мои, прошлую беседу мою? Я говорил о том, кто установил семейный союз и какое значение имеет этот, освященный Богом, союз. Затем говорил я и о том какие обязанности христианских супругов – мужей и жен. Но когда Господь Бог благословил, или благословит, супругов детьми, приумножил семью их, то здесь возникают новые обязанности. Это – обязанности родителей к детям. Об них-то буду теперь беседовать и обращаю слова мои к вам, христианские отцы и матери!

Чувствуете ли вы, христианские отцы и матери, высокую честь свою, ту именно честь, что вы – отцы и матери? Сам Бог любит называться Отцом нашим, сам Сын Божий благоволил иметь Матерь, благословенную в женах, Дева Марию! Если чувствуете это, то поймете священный долг ваш, или те обязанности, какие лежат на вас по отношении к детям. Какие это обязанности? Укажу на главные и кратко.

Первая это любовь к детям. Но нужно ли еще учить вас ей? Не самая ли природа дает эту любовь родителям? И звери несмысленные – и те любят и жалуют своих детенышей? Не сама ли природа, или лучше Бог, все мудро устроивший в природе, устроил и то, что любовь родительская постоянно оживляется, возбуждается, награждается тою утехою, радостью, какая сама собою возникает в сердце отца и матери при взгляде на детей, при ласкании их? Не Он ли устроил, что дети-малютки, не имеющие, кажется, ничего, чем бы могли нравиться, привлекают сердца родителей одним своим взглядом, ласками, своим детским языком или лепетом, который и без слов говорит нежнее, трогательнее языка людей взрослых? Так! не любить детей родителям неестественно! И если бы нашлись отцы, матери, не любящие своего дитяти, то их можно бы назвать бесчеловечными, худшими на этот раз, самых дикарей и зверей!

Итак, я надеюсь, что вам, почтенные отцы и матери, мне нечего напоминать о любви к детям. Но вот о чем, быть может, следует напомнить, если не всем, то некоторым из вас. Бывает, что одних детей любят больше, других меньше. Это не хорошо, несправедливо! Пусть, например, одно твое дитя красивее, дороднее, умнее другого. Утешайся первым, но люби равно и последнего. Разве и оно не также – твое дитя? Разве оно виновато в своих недостатках? Не тем ли более ты должен жалеть его, что оно с недостатками, чтобы своею любовью ободрить его, как бы вознаградить за его недостатки? При том, кто знает, что еще будет из каждого из твоих детей? Слово Божие учит, что часто последние бывают первыми и первые последними. Но твое дитя, скажешь, злонравно, непослушно, лениво, распущено? Тем больше, отвечу я, ты жалей его, отнюдь не ненавидь. Кто знает, может быть и оно, как евангельский блудный сын, одумается, исправится. Твоя любовь вернее злости исправит его; если для исправления ты должен наказывать его, то и это делай от любви, а не от злости. Но тут я уже перехожу ко второй обязанности родительской.

Эта вторая обязанность есть попечение о детях. Та же природа, которая вложила в сердце родителей любовь к детям, внушает им и заботиться о детях. Взгляните на малое дитя. Оно слабо, беспомощно, неразумно, не может само прокормиться, прожить, сказать о своей нужде, боли. А сколько раз оно бывает в опасности обрезаться, обжечься, искалечиться, убиться! Как тут не поверить, что детей хранит некая высшая сила! И Спаситель наш учит, что есть у них ангелы-хранители, которые всегда видят лицо Отца небесного! Но уповая на Бога и Ангела Хранителя, христианские отцы и матери, заботьтесь и сами о детях. С вами Отец небесный разделяет попечение свое о ваших детях и некогда потребует от вас отчета в нем.

Но в чем должно состоять попечение о детях?

Прежде всего – в христианском воспитании их. Дети ваши чрез крещение возрождены духовно, усыновлены Богом, стали наследниками царствия небесного. Имейте же всегда в памяти это высшее назначение детей, назначение каждого человека. С ранних лет вселяйте в них любовь к Богу и ближним, учите молиться, веруя, что Господь принимает себе хвалу и из уст младенцев и ссущих, наставляйте на всякую душеспасительную истину, всякое добро. Так всегда поступали древниe, свято чтимые христиане. «Сын мой! – говорила одна мать своему сыну, не считай твоих годов, но с самых юных годов начни в сердце своем носить истинного Бога. Ничто в свете не достойно столь горячей любви, как Бог; ты скоро увидишь, что для Него оставляешь, и что в Нем приобретаешь». Или еще пример: «От кого ты узнал, что Бог один?» – спросил языческий судья христианского отрока. Тот отвечал: «Этому научила меня мать, а мать мою научил Дух Святой и научил ее для того, чтобы она меня научила. Когда я качался еще в колыбели и сосал ее грудь, тогда еще научился веровать во Христа».

Но, воспитывая своих детей для царствия Божия для жизни небесной, старайтесь воспитывать их и для земной жизни, заботьтесь о земном счастья их. Что для этого нужно? И для этого весьма много будет значит то, если вы воспитаете детей ваших по-христиански. Спаситель говорит: ищите прежде царствия Божия и правды его, и все cиe, т. е. все прочее, что необходимо для жизни, приложится вам (Мф.6:33; Лк.12:31). А святой апостол Павел учит, что благочестие на все полезно, ибо ему принадлежит обетование настоящей и будущей жизни (1Тим.4:8). Так, братие, если дети ваши, при ваших стараниях, выйдут добрыми христианами, то это будет самым надежным залогом и земного счастья их. Почему? Потому что, во-первых, доброго христианина и Бог благословит добром, во-вторых, добрый христианин будет и добрым семьянином, усердным слугою, честным человеком и т. д., – словом он будет верен своим обязанностям, потому и покоен совестью: а такой человек всегда счастливее других. Если он и не будет иметь многого, то сумеет быть довольным немногим, а потому и счастливым. Если и постигнут его беды и скорби, то он перенесет их благодушнее, тверже других, находя облегчение в надежде на Бога и блаженную вечность.

Но, помня все это, отцы и матери, отнюдь не пренебрегайте и обыкновенными средствами к счастью ваших детей. Какие это средства?

Первое – это забота о здоровье ваших детей. Здоровье есть драгоценнейшее благо жизни. – Что человек без здоровья? Помните же, особенно матери, что от детства часто зависит здоровье на всю жизнь. А для здоровья нужны: хорошая своевременная пища, чистота и опрятность, упражнение сил работой, по не чрезмерной, не надрывающей молодых сил, также – присмотр, чтоб дитя не схватило какой болезни, например, простуды, кашля, когда оно прозябнет, промокнете, не прибилось, не искалечилось: а если, по несчастью, заболело оно, то нужно спешить с помощью, советоваться с знающими людьми и т. п. Все это я говорю только к примеру. Не дай Бог, чтобы по вине, по небрежности кого-либо из вас, дитя ваше вышло хилым, болезненным, калекой! То был бы тяжкий грех родителям! А если которое вышло таким, то старайтесь как можно облегчить и улучшить его положение. Есть, к удивлению, также бесчеловечные родители, что еще более мучат своих хилых, или калек, детей, таская их по миру для милостыни, для корысти своей. Против таких нужно всем восставать, а о детях их позаботиться.

Заботясь о здоровье своих детей, заботьтесь и об их обучении, образовании, чтоб они знали то, что нужно, полезно в жизни. Какие же это познания? Детям вашим полезнее знать то, что прямее относится к их жизни, напр., хозяйство, всякие промыслы, ремесла, рукоделия, работы и т. под. Но при этом я дал бы вам два совета. Первый совет: не думайте, что то, что вы сами теперь знаете, есть уже все, что больше знать, лучше, чем теперь знаете и делаете вы, не можно или не нужно. Hет! Всякие знания постоянно растут и прибывают в свете. Люди постоянно делаются сметливее, находчивее, искуснее. Учите же детей тому, что сами знаете, но этим не довольствуйтесь. Присматривайтесь, смекайте, не знает ли кто-либо чего лучше вас, не делается ли где-нибудь что лучше, чем у вас. А затем настраивайте детей, помогите им приoбресть знаний, если можно, больше. Другой совет: старайтесь, чтобы дети ваши выбрали то знание, занятие, ремесло, к которым они способнее и охотнее. Дело тогда скорее пойдет в их руках. В-третьих, было бы весьма желательно, если бы как можно более дети ваши обучались грамоте: ибо она-то и открывает дорогу к настоящему образованно, с ней-то и начинается настоящее ученье: а вы знаете пословицу: «Ученье – свет, неученье – тьма».

Заботясь о здоровье и образовании детей ваших, еще более заботьтесь сделать из них честных людей, без чего не пойдет в прок ни то, ни другое. Порок может расстроить и наилучшее здоровье: у испорченного человека и знание пойдет не на добро, а на зло. Бывает, что порочному все сходит, но рано или поздно он пострадает. Итак, старайтесь уберечь детей ваших от порока. Берегите же, укрепляйте их невинность. Если ж заметите, что в детях ваших показываются дурные наклонности, напр., ко лжи, обману, воровству, пьянству, бесчинию, распутству; спешите вырывать из сердца их эти дурные ростки, чтобы они не укоренились. В этом всегда поможет вам св. вера, как я и сказал. Но сверх веры старайтесь в детях укоренить естественное чувство совести, честности. Пусть они научатся стыдиться лености, лжи, воровства, всякого бесчестия, порока, стыдиться перед Богом и пред людьми и пред самим собою. Тогда-то из них «выйдут люди», люди достойные, честные, a потому счастливые, на сколько можно быть счастливым на земле.

Доброе воспитание требует кроткой обходительности с детьми. Это совет не мой, a св. ап. Павла: «Отцы, – говорит он, – не огорчайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем» (Еф.6:4). Не то значит это, чтоб поблажать детям в их проступках, дурных шалостях. Этим вы еще пуще испортите их. Надо взыскивать с них за дурные поступки, надо бывает нередко понуждать их к труду, ученью, порядку, опрятности и т. п., надо бывает и наказывать их. Но такие понуждения и наказания должны состоять не в грубой брани или жестоких побоях, a в мерах более кротких и легких. Главное же, при всяких понуждениях и наказаниях то, чтобы ваша строгость соединялась с любовью, твердость с кротостью. Пусть дети чувствуют, что вы не потерпите ничего дурного в них, но пусть чувствуют они и то, что вы понуждаете, наказываете их не с тем, чтоб только выместить на них свою злость, a чтоб исправить их, потому что любите их и желаете им добра.

Но кончу речь о воспитании – этом главном деле родительского попечения о детях. Скажу еще об одном долге вашего попечения о детях. Это – забота о собрании некоторого имущества для детей, чтоб было потом с чем пустить их на свое житье. Ее требует и слово Божие: «Не дети должны собирать имение для родителей, но родители для детей» (2Кор.12:14), учит св. ап. Павел. Добрым родителям не для чего и говорить об этом. Спаситель говорит: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит y него хлеба, подал бы ему камень?» (Мф.7:9) Так добрый отец старается, чтоб было чем кормиться детям его при нем, чтобы и после него что-либо осталось им. Если, при всех стараниях, последнее не удается тебе, заботливый отец, все-таки не унывай. Бог видит твои старания; Он будет отцом твоих детей. При помоищи Его, они сами найдут себе хлеб, устроят свою долю, если только будут добрыми христианами и честными людьми. Но вот чего бойтесь, отцы и матери, – бойтесь, чтоб своей небрежностью, бродяжничеством, беспорядочною жизнью, пьянством не заставить детей ваших терпеть голод и холод при вас и после вас! Это – тяжкий грех! Послушайте, что говорит слово Божие: «Если кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1Тим.5:8).

Доселе указал я вам на две обязанности к детям: любовь к ним и попечение о них; объяснил также, в чем должно состоять попечение о детях. Если вы, почтенные отцы и матери, чувствуете важность этих обязанностей, то помните и еще одну обязанность: быть добрым примером для своих детей. Говорят часто: «каков отец, таков и сынок, какова мать, такова и дочь». Очень часто и бывает так. На сердце дитяти, как на мягком песке, напечатлевается все, что оно слышит, видит. Да и с кого ему брать прежде всего пример, если не с отца и матери. Из семьи, из детства ваши сыновья и дочери вынесут много добра, если вы сами добры, честны, благочестивы, и много зла, если вы дурны, порочны. Не позволяйте же себе пред детьми дурных слов, ссор, пьянства, бесчиния, словом – ничего дурного, чтобы не соблазнить их. Помните слова Спасителя: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня; тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею, и потопили его в глубине морской» (Мф.18:6). Помните и то, что ваша добрая жизнь может принести детям вашим добрую славу y людей и благословение от Бога. A дурною жизнью вы можете низвесть на них позор от людей и немилость от Бога.

III

В первых двух беседах я объяснил вам, братие, обязанности супругов; мужей и жен, также – обязанности родителей к детям. Остается сказать еще: какие же обязанности детей к родителям и друг к другу.

Главная обязанность – это почтение к родителям «Чти отца твоего и матерь твою – гласит пятая заповедь Божия, – да благо ти будет и да долголетен будеши на земли» (Втор.5:16). Слышите, дети, кто это говорит? Это говорит Бог, творец неба и земли, Господь всех нас и не Господь только, но Отец наш, Отец не всеблагий и премилосердный только, но и всеправедный, награждающий того, кто исполняет Его заповеди и рано или поздно карающий всякого, кто нарушает Его св. волю и не исправляется! Но, добрым и разумным детям, нужно ли говорить много о почтении к родителям? Вспомните дети, что после Бога, отец и мать первые благодетели ваши, помните, что вы не можете любить родителей столько, сколько они вас любили или любят. Не можете сделать для них столько добра, сколько они вам сделали! Любите же родителей ваших и почитайте их. Почтение ваше пусть будет соединено с любовью и любовь с почтением. Любя и почитая родителей будьте послушны им, ходите в воле их. Слушайтесь их, потому что они имеют право на ваше послушание и потому, что они опытнее вас, больше вашего видали и слышали, что, наконец, они желают вам всякого добра и от всей души. Из любви и почтения к родителям старайтесь быть добрыми, благонравными, трудолюбивыми, усердными, вести себя всегда хорошо и рассудительно. Этим вы доставите наилучшую радость родителям, наилучшее утешение и награду их за их заботы о вас. Но бойтесь огорчать их дурным поведением, упрямством, ссорами и драками, леностью, небрежностью о себе, a тем более какими-либо гадкими пороками. Бойтесь не потому, что родители могут наказать вас, a по любви и почтении к ним. Пусть один взгляд отца, недовольного вашим поведением, заставит вас сожалеть о нем и исправиться, одно слово матери, опечаленной дурным поступком вашим, заставит вас краснеть, стыдиться его и просить прощения в нем. Наконец, почтительная любовь к родителям требует, чтобы вы помогали им в трудах и заботились о них: что вы должны делать с самой ранней молодости и во всю жизнь свою, пока живы родители ваши, делать настолько и так, насколько и как только можете. Но особенно должны заботиться о родителях своих в старости их, когда от лет, хлопот и трудов ослабеют их силы, приступят к ним болезни. Теперь-то особенно вы должны быть для них подпорою, успокаивать их от трудов, облегчать в немощах, в страданиях, утешать в огорчениях, и стараться сколько-нибудь усладить последние тяжкие годы и дни угасающей жизни их.

Но следует ли почитать родителей, когда видим в них какие-либо слабости? Следует и тогда сохранять почтение к ним. Следует прикрыть слабость их, a не глумиться над ними. Этому учит пример сынов Ноевых. После всемирного потопа, Ной, вышедши из ковчега, насадил виноград, дождался от него вина и, не зная силы его, упился и был в неприличном виде. Младший сын, Хам, поглумился над ним, a старшие, Сим и Иафет, прикрыли его. Истрезвившись и узнав об этом, Ной проклял Хама, a Сима и Иафета благословил. И это проклятие и благословение оправданы Богом в судьбе сынов Ноевых и потомства их! Само собою понятно, что, прикрывая слабость родителей, напр., страсть к пьянству и т. п., добрые дети будут стараться отучать их от нее, делая это с кротостью и рассудительностью. Еще вопрос: если отец или мать ваши слишком сердиты, своенравны, прихотливы, так что никак не угодишь на них: тут как быть? И тогда почитай их – Господа ради, как учит апостол. И то еще вспомни: терпели родители твои крики, шалости, когда ты был малюткой; потерпи и ты их в старости их, когда от лет, забот, трудов наросла y них разная боль в душе и теле, истощились силы, a между тем нажита привычка указывать, учить, журить, когда не слушают и т. п.

Но ужели, спросите, никогда не позволительно ослушаться родителей? Нет, други мои! Есть, случаи, когда вы не только можете, но и должны это сделать. Это особенно тогда, когда родители, Боже сохрани, поступают против ясной правды, совести, веры святой. Напр., если бы родители твои обижали невинного человека, лживо клялись в неправом деле, вдались в какое-либо воровство, беспутство и даже тебя туда же затягивали: или если бы они, без какой-либо крайней нужды, не давали тебе учиться; или, если бы сами, вдаваясь от православной веры, в неправоверие, напр., раскол или сектанство, хотели тебя завлечь туда, либо сами, будучи в неправоверии, расколе, римско-католичестве, не позволяли тебе обратиться к православной вере и церкви: во всех таких и подобных случаях ты можешь и должен следовать не их, а своей воле, делая это твердо, хотя также кротко и почтительно. Во всех таких случаях можешь сказать родителям, что правда, совесть, вера для тебя выше воли родителей, ибо их требует от нас Бог. А Бога мы должны любить более, чем родителей, как Он Сам сказал: «кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня» (Мф.10:37). Но дай Господи, чтобы родители и дети всегда были у нас в единстве или пришли в единство веры православной, правды и доброй христианской жизни.

Долго говорил я с вами об обязанностях детей к родителям. Еще хоть немного скажу об обязанностях детей друг к другу.

Первая обязанность – это взаимная любовь, согласие, дружество. «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе»? (Пс.132:1) говорит царь и пророк Давид. И что в самом деле, может быть краше и лучше, как если братья и сестры всегда, а тем более тогда, когда живут вместе, живут в любви, дружестве и согласии? На такой семье почиет благословение Божие. Тут и работа идет спорее, растет общее достояние, добро, довольство. Братья, сестры утешат друг друга в горе, присмотрят в болезни, помогут в труде. У всех покойнее на душе, веселее на сердце. Тут и при куске хлеба будет больше довольства, чем при обильных пожитках в семье ссорливой, бранчивой. «Лучше кусок хлеба с сластью в мире, – говорит премудрый Соломон, – нежели дом исполнен многих благих и неправедных жертв с бранью» (Притч.17:1). И в самом деле, что может быть противнее, жальче семьи, где братья или сестры не любят друг друга, ссорятся, бранятся, проклинают друг друга. «Там ад!» говорят обыкновенно о таких домах. Оттуда бегут Ангелы Хранители, данные каждому человеку, и Господь отвращает лицо Свое от таких людей.

Но как же, спросите, сохранить, или же поселить любовь и согласие между братьями, сестрами? Нужно внимательно всмотреться, от чего происходят нелюбовь и раздоры между ними. Тут я попрошу вас, ссорливые братья и сестры, самих вглядеться прямо в дело. Так нелюбовь, ссоры выходят y вас часто от зависти. Тебе, напр., кажется, или ты прямо чувствуешь, что брат или сестра дельнее, лучше тебя, и ты завидуешь им, ненавидишь их. От зависти и Каин убил Авеля, и братья продали Иосифа: и Бог наказал Каина, посрамил братьев Иосифа. Ты не продаешь и не убиваешь брата, a только ненавидишь его; помни же, что слово Божие говорит: «Всяк, ненавидящий брата, есть человекоубийца» (1Ин.3:15). Вырви же из сердца своего зависть и ненависть: она на зло тебе пойдет, она съест как червь, твое сердце, и Бог накажет тебя за нее. Часто нелюбовь и ссоры выходят от спеси: одному брату или сестре кажется, что она дельнее, лучше других в семье, и потому они презирают или даже обижают их. Неразумные! Если вы лучше, дельнее других, то будьте лучше во всем, будьте лучше и нравом, поступками, не презирайте других, а еще сделайте какое-либо добро им, и вам будет чести больше. Но всего чаще нелюбовь и ссоры выходят от того, что братья или сестры не сходятся нравом, либо не поделят чего-либо меж собой. А для чего же Бог дал вам смысл, добрую волю? Разве не можете вы уладить, уступая друг другу, по любви христианской и братской? Ужели вы хотите остаться похожими на тех животных, что грызутся за кость? Пусть зашла меж вас размолвка, в сердцах вы насказали друг другу жестоких слов, угроз. Что же? Разве у вас сердце – лед, камень, что оно не отойдет, не смягчится? Разве вы забыли Бога, который повелел прощать обиды, любить даже врагов?

Живя в любви и согласии, братья и сестры должны помогать друг другу. Кто старше, сильнее или сметливее, опытнее, тот помоги, укажи младшему, менее опытному или слабейшему, а этот послдний должен почитать за это первого, да отслуживать ему. Если, напр., старший научился чему-либо доброму, научи тому и младшего, а ты слушайся его.

Кроме родных братьев и сестер, часто в семьях ваших есть и другие родные, напр., жены братьев, мужья сестер, их дети и проч. И тут в сем должны быть тоже любовь, доверие, согласие. Но, к несчастью, тут-то чаще всего и бывают нелады, ссоры, драки. И из-за чего бывают? Опять – из зависти, спеси, своенравия, неуменья поделиться общим добром. И часто случается, что ссора и драка поднимается из пустого: какой-либо посудины, полотенца, горсти муки, верёвки и т. под. и стыдно, и жалко, и грешно! Пусть подобные вещи для вас и не пустяки: но разве не гораздо дороже всякой вещи доброе согласие, взаимная услуга? Если, по несчастью, станет нарушаться y вас согласие, то спишите поддержать его, чтоб от искры раздора не взялся пожар. Главное: будьте откровенны, прямодушны друг пред другом; откиньте всякую подозрительность, скрытность. A поссорились – спешите мириться для Христа и своего же добра.

Наконец, и тут скажу, что любовь братняя, родственная не должна мешать любви к Богу и ближним. Ради брата, сестры и родни не обидь невинно чужого человека, ибо и он – твой брат во Христе. Радея брату, родне, не потворствуй какой-либо лжи, неправде, проступку, бесчинию. Помни, что кроме братства телесного есть y вас духовное. Мы – дети одного Отца небесного, братья во Христе, который и Сам благоволил называться нашим братом. Пусть же сей Брат небесный живет среди нас, в наших домах, семьях. Пусть наши дома будут как бы домашними церквами, как то и было y первых христиан. Они будут ими, если, живя вместе, мы будем наставлять друг друга в св. вере, укреплять в христианской жизни, будем сообща молиться в духе любви к Богу и друг к другу, чтобы, укрепляясь домашнею молитвою, еще более освятиться молитвою церковною в св. храмах, чтобы, славя Бога единым сердцем и устами здесь на земле, прославить Его и на небе в жизни вечной и блаженной с ангелами Божиими и всеми святыми. Аминь.

(Воскресное чтение)

«Аз же и дом мой служити будем Господеви» (Нав.24:15), – говорил о себе Иисус Навин. Служить Богу – это, как известно, есть главная цель христианской жизни. Христианин не для себя живёт, но для Бога. Воля его должна подчиняться воле Божией. Служить Богу в смысле христианском, значит повиноваться Ему со смирением и любовью. Служить Богу семейные лица могут двояким образом: в семействе и чрез семейство.

Служить Богу в семействе, значит стараться о прославлении Его всеми действиями в семейном быту, заботиться о том, чтобы каждый член семейства жил не для себя, но для Бога. A как много между христианами людей, которые служат только себе и своему семейству, a не Богу! Они воображают себя безукоризненными, потому что могут удалять от семейства разные бедствия и непринятности и находят удовольствие в мирном кругу домашних занятий. Но это большая с их стороны ошибка: они так же легко губят свою душу среди своих родственников, как другие в суете мира. Своекорыстие и эгоизм служат y них главными началами деятельности и омрачают их нравственную жизнь. Правда, семейство имеет свои радости живые и законные; оно также имеет свои интересы. Но в том и будет служение Богу, когда мы посвящаем Ему свои радости, как интересы своего семейства.

Ожидать в своем доме только приятных наслаждений для своей жизни не значит служить Богу, хотя он в сущности своей заключает удовольствие, признаваемое законным в самом Евангелии. Мы нарушаем свое служение Богу в семействе, если не умеем для Бога отказаться от семейных радостей на несколько дней или часов. Это касается тех, которые, счастье домашней жизни считают выше всякого долга и заключаются только в круге семейных обязанностей. Время, какое они обыкновенно посвящают для семейства, им кажется священным, между тем как Бог требует от них очень малой части не для Себя, а для поддержанья их же добрых отношений к их родным и для содействия их духовному благу. Тот, кто укрывается за домашним своим счастьем, как за непроницаемою преградою, такою жизнью своею яснее слов говорит о себе: я «буду служить моему дому, и забуду моего Бога».

Жертвовать для Бога удовольствиями и благами семейства есть дело не так еще трудное. Более трудная жертва состоит в пожертвовании своими привязанностями к семейству для любви к Богу. Нужно вспомнить при этом замечательным слова Христа Спасителя: иже любит отца или матерь паче Меня, несть Мене достоин, и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф.10:37). Эти слова научают нас, что для истинного служения Богу наши человеческие привязанности должны быть совершенно подчинены той любви, какую мы должны иметь к Господу. В противном случае, какое будет служение Богу, если мы для Него будем оставлять в своем сердце второе место, а первое сохранять для наших родных? Душа, пламенно любящая творение, дает ему свои первые плоды, – все, что имеет лучшего; а для Бога уделяет только остатки или что не так ей нужно. Но значит ли это обратить семейный очаг в жертвенник, а любовь к семейству в преступное идолопоклонство и затем сказать: «я буду служить дому, и забуду моего Бога?»

Так нужно возвысить любовь свою к Богу над привязанностями к семейству, чтобы всегда быть готовыми идти на Его призыв. Если бы и нам Христос Спаситель запретит идти в свое жилище отдать последний долг умершему отцу (Лк.9:60), – возлагая на нас более важную обязанность, то мы не колеблясь и без ропота должны принять это повеление.

Служить Богу в семействе не значит только подчинять Ему все свои желания: нужно еще совершать в своем доме, должное богопочтение. Богопочтение это бывает двух родов: сперва молитва или служение Богу частное; а затем вся вообще жизнь, возведенная чрез Евангелие до высоты непрестанного богомыслия. В этих двух отношениях мы можем сказать: «я и дом мой будем служить Богу». Невозможно иначе служить Богу в своем доме, как заставляя все семейство ежедневно совершать молитву Богу. Мы вовсе не думаем уменьшать важность общественного Богослужения: она неоспорима; но не хотим думать, будто святыня должна скрываться только в священных стенах. Ужели для нас, нисколько не священно и не достойно благоговейной молитвы то место, где, проводим свою жизнь, где произошло столько трогательных для нас событий? Здесь y родителей явились к жизни дети, здесь какое-либо дорогое для нас существо отошло к небесным обителям, здесь члены семейства вместе радовались и плакали: ужели это не может трогать сердца? Семейный храм возбуждает всегда много воспоминаний, смешанных с горестью и сладостью, как сама жизнь человеческая. Возможно ли, чтобы христианское семейство не составляло домашней церкви (1Кор.16:19)? Восхитительны эти благословенные минуты, когда родители и дети соединяются пред Богом в одной молитве, для получения от Него прощения или помощи, или милостей! Не тогда ли скрепляются между ними священные узы, рассеиваются ложные впечатления, зарождаются добрые намерения? Нужно скорбеть о тех семействах, которые не знают этих минут, которые не начинают каждого дня домашнею своею молитвою.

Впрочем, домашнее богопочтение будет иметь истинную пользу тогда, когда будет в связи с другим служением, которое обнимает все наше существование. Служить Богу в своем доме – значит чрез всю семейную жизнь проводить христианские начала, т. е. тщательно наблюдать за действиями всех членов семейства, чтобы они были достойны имени христиан, устранять все, что может быть соблазном для окружающих, всегда заботиться о славе Божией, сознавать, что нам поручены юные души для руководства в благочестивой жизни, – и, если есть какой-либо член семейства, еще не утвержденный в вере, на нем сосредоточить все свои заботы и усилия, со всею участливостью и теплотой любви. Измерили ли вы, родители и воспитатели вполне пространство своих обязанностей этих взглядом? Не делаете ли вы ошибки в самой своей привязчивости? Нe забыли ль вы грозного действия судеб Божиих над теми дорогими существами, которые пьют из одной с вами чаши и преломляют тот же самый хлеб и которые, однако ж, чрез свое маловерие и развращение отделены от вас всем расстоянием, какое находится между проклятием и спасением, всею широтою пропасти, какая утвердилась между злым богачом и Лазарем? Ах! можете ли вы быть покойны духом при таком предоставлении? Не содействуете ли вы гибели любезных вашему сердцу излишним снисхождением к ним и неблагоразумными поблажками? Христос Спаситель наш «горохищное обрете овча, на рамо восприим, ко Отцу принесе». (Догмат. песн. 4); ужели вы не захотите протянуть руки к этой погибающей душе, которая так близка к вам и, может быть, так далекою от вас?

Служа Богу в семействе, необходимо еще служить Ему чрез семейство. Пределы нашей деятельности христианской не ограничиваются стенами нашего жилища. Хорошо служить Богу в семействе, но еще лучше, если ваше семейство распространяет благодетельное влияние на других людей посторонних. A оно непременно это может делать, если оно истинно христианское благочестивое семейство и есть жилище света: оно распространяет кругом себя приятное и ясное сияние, оно согревает холодные сердца; оно делает достаточным имя Господа Иисуса Христа; оно заставляет чувствовать сладость жизни христианской. Но к этому влиянию нужно присоединить более прямое действие, т. е. семейство христианское должно быть открыто для всех скорбных и одиноких, увлекая потоком своей любви и благочестия столько душ, сколько возможно. Замкнутость семейства может оскорблять самые законные чувства. Кто совершенно заключается в тесном круге своих занятий и имеет некоторого рода скупость в своей привязанности, тот не может иметь благодетельного влияния. Для подобных людей нужно напоминать и раскрывать внутренний смысл Апостольского повеления: страннолюбия не забывайте (Евр.13:2). Есть гостеприимство сердца и мысли, более драгоценное, нежели всякое другое; с особенною приятностью приближаются к той кровле, под которою обитает радушная приветливость и теплая любовь. Здесь, как везде, вы совершаете истинное добро, когда при этом забываете себя, оказываете благотворительность, одним словом – служите Богу.

Дух благотворительности и гостеприимства составляет украшение и сберегает счастье семейной жизни. Отнимите этот дух, что вы там увидите? Радости кратковременные и смутные, сухость под видом привязанности, иногда страсть; но никогда не заметите любви спокойной, глубокой, не умирающей; часто увидите раздражение, ссоры, случаи пресыщения удовольствиями, потом изнеможение, скуку и неудовольствие – одним словом, самолюбие, более или менее утонченное, скрытное, удерживающее благородные порывы и распространяющееся, подобно тусклому туману, над пустым и поблеклым существованием. Напротив, благотворительность обогащает нас через самые лишения. Вы пожертвовали какими-либо удовольствиями или выгодами в пользу ближнего, – и благословение Божие распространяется над вами, как ясное небо над прекрасною страною. Вы согласились свои привязанности подчинить любви к Богу, – и с этого мгновения вы стали истинно любить. Вы отказались от мира и его похотей, – и благочестие распространило в вашей внутренней жизни небесный свет, который усиливается по мере того, как вы возвышаетесь.

Из Евангелия нам известно благочестивое семейство, жившее в Вифании; оно может служить образцом христианских семейств. Были в нем свои несчастия и скорби; но среди его всегда веяла святая любовь и чувствовался благодатный мир. От чего так? От того, что там нередко присутствовал Христос Спаситель, от того, что там с любовью Его встречали и со вниманием слушали слово Его (Лк.10:39). Вот условия, при которых и наши дома могут принять небесного Гостя. По Своей любви Он всегда готов посещать наши жилища и Своим присутствием освящать их и делать святилищами. Сам Он сказал нам: се стою при дверях и толку: аще кто услышит глас Мой, и отверзет двери, вниду к нему, и вечеряю с ним, и той со Мною (Откр.3:20). Ах! Отверзете для Него двери своего дома! Молите Его, чтобы Он сотворил с вами вечерю и наставил, как должно служить Богу в семейной жизни!

В Царьграде жили святой Ксенофонт с женою своею Mapиeю. Это были богатые и знатные бояре. У них было двое детей: Иоанн и Аркадий. Богатство и знатность не надмевали их, и они жили в простоте и незлобии сердца. Главная забота y них была о том, чтобы и дети их Бога знали и любили, чтобы не чужды были и светского образования. Для довершения образования детей, они отправили их в Финикийский город Вирит, где тогда были знаменитые школы.

Немного, однако же, пришлось учиться детям. Отец вскоре разболелся, думал, что приблизился час исхода его, – и дети должны были возвратиться домой, чтобы проститься с отцом своим. Обрадовался отец, увидавши чад своих; он усадил их около себя и стал давать последние свои наставления. «Дети, – говорил он, – я думаю, что настает конец моей жизни, – примите к сердцу, что я вам скажу. Прежде всего внушаю вам; бойтесь Бога и живите по Его заповедям, пусть моя жизнь послужит вам образцом. Меня все любили и почитали не за мой сан, a за кротость и хорошую жизнь, – я всех любил и со всеми жил мирно, помнил я о церкви Божией, старался утешить печалыного, облегчить участь бедного. Чтите свою мать, слушайте всегда ее приказания и советы, и если будете помнить мои наставления и жить по заповедям Божиим, то Бог мира будет с вами». Слезы текли y детей, когда они слушали эти наставления, плакал и отец, прощаясь с детьми. Но Господь судил иначе, и во сне открыл ему, что жизнь его продлится и он скоро выздоровеет. Обрадовались все такой милости Божией, и дети опять, простившись, отправились на место свое.

Нужно было им плыть морем. Вдруг поднялась буря. Море взволновалось. Все бывшие на корабле плакали и рыдали, – корабль разбило. Волнами всех выбросило в разные стороны. Милостью Божией Иоанн и Аркадий были спасены, но и спасение их не радовало, потому что они очутились в разных местах, каждый думал о брате, что он погиб. Жалко было каждому родителей, но не менее жалко и брата.

Иоанн скоро встретил на пути монастырь, очень обрадовался и умолил настоятеля принять его к себе. Жизнь его протекла в посте и молитве. Об одном скорбел и не мог забыть, о брате своем: «где-то он теперь?» – думал он.

Аркадий, спасенный, тоже молился о брате своем. Встретился с ним добрый человек и утолил голод его. От горя и усталости он заснул, думая и молясь все о брате своем. И вот видит сон: предстал к нему брат его, Иоанн, и укоривши его за печаль и слезы, сказал ему: «не печалься, я жив». Поверил Аркадий откровению во сне и успокоился, на сердце его стало легко и радостно. Но что делать с собой? Он решился посвятить себя на служение Богу в каком-либо монастыре, тем более, что он слышал, как отец хвалил иноческую жизнь. Встретился с ним один старец, который успокоил его касательно брата и сказал, что он жив. Этим старцем Аркадий был отведен в монастырь св. Харитона, научен иноческой жизни, – по прошествии трех лет он обещался снова увидать его, Аркадий день и ночь служил Господу.

Между тем прошло уже два года, как дети Ксенофонта и Марии отправились из дому. Удивлялись родители, что так долго нет от них известия. Не знали чему приписать это. Более ждать не могли и послали слугу в Вирит узнать о детях. Каково было удивление слуги, когда он не нашел в Вирите детей своего господина. С смущенным сердцем он возвращался в Константинополь. Дорогой остановившись в одном месте для отдыха, он увидали одного инока, который оказался слугою, с которым были посланы дети. Каким образом слуга сделался монахом, и как он до сих пор не возвратился домой? Тут рассказал инок слуга о погибели корабля и несомненной погибели на нем детей господ его. Слуга думал, что он один спасся из всех плывших на корабле, не хотел таким известием опечалить господ своих и решился лучше совсем не возвращаться, а в монастыре спасать душу свою. Зарыдал, слушая его рассказ, посланный отыскивать детей. Так жалко ему было погибших юношей и родителей их. Не знал он, как явиться с таким печальным известном к Ксенофонту и Марии. Хотел было и он лучше уйти куда-нибудь, но добрые люди уговорили не делать этого, но скорее сообщить обо всем с нетерпением ожидавшим господам.

Первая узнала о прибытии посланного Мария. Зарыдал слуга, увидавши госпожу, ничего не скрыл, а рассказал все, что знал. Нужно было ждать, что Мария падет замертво при вести о смерти детей своих, но случилось не так. Вера в Промысл подкрепила ее. Она, напротив, благословила Бога и сказала: «Господь дал, Господь и взял и Он знает, что нам послужит для пользы». К вечеру возвратился из царского дворца Ксенофонт. Он с нетерпением желал видеть возвратившегося слугу. Мария под различными предлогами отклоняла эту встречу, – наконец, рассказала о постигшем их горе. «О Господи!» воскликнул Ксенофонт. Слезы полились из глаз его, стоны слышались в груди его. Скоро, однако, он успокоился. Вера в Промысл и к нему пришла на помощь. Он даже стал утешать скорбящую жену свою. «Веруй, жена, что Господь не допустит погибнуть детям нашим. Будем молиться всю ночь и Господь откроет нам о положении чад наших». Целую ночь они молились, к утру уснули и видят сон, что дети их предстоят престолу Божию во славе небесной. Вполне теперь успокоились они. Но мысль, что сыновья их живы, эта мысль не отступала от них. Наконец, они решились отправиться в Иерусалим на поклонение святым местам, с полною уверенностью, что непременно увидят там детей своих.

О благоустройстве семейной жизни

Прибывши в Иерусалим, Ксенофонт и Мария стали посещать святые места, окрестные монастыри, много раздавали милостыни, но нигде не нашли детей своих. Впрочем, они встретили слугу своего, того самого, с которыми отправили учиться детей, – конечно, очень обрадовались этой встрече, но ничего верного не могли узнать от него. Печальные они пошли посмотреть священную реку Иордан. По устроению Божью они встретили на пути того самого старца, который привел Аркадия в монастырь. В беседе старец объявил им, что они скоро увидят детей своих. Радости родителей не было предела. Между тем старец пошел к храму Воскресения в Иерусалим. Побывши в церкви, он сел отдохнуть. Тут он увидал молодого инока, – это был один из сыновей Ксенофонта, Иоанн. Не видавши его никогда, старец догадался о том, кто он, и в беседе объявил ему, что родители его здесь, что он скоро увидит их, увидит и брата своего. Когда они беседовали, подошел другой инок. Это был Аркадий. Лица их так исхудали и изменились от поста, что они, встретившись, не узнали друг друга. Старец велел Иоанну рассказать всю свою жизнь, и тут только Аркадий узнал своего брата. Бросились они в объятия друг друга и от радости долго проливали слезы.

Чрез два дня пришли в Иерусалим и Ксенофонт с Мариею, встретили знакомого старца, беседовавшего с Иоанном и Аркадием. Они, конечно, не узнали детей своих и просили старца исполнить обещанное – показать тех, кого они ищут. Старец велел им идти в свое место, где они остановились, и приготовить трапезу, на которую обещался придти с учениками своими. За трапезой родители опять поспешили спросить старца: «где же дети их?» «Они трудятся для своего спасения», – сказал он им. «Ах если бы они походили на этих учеников твоих»! Тогда старец велел Аркадию рассказать жизнь свою. Он подробно рассказывал, – и когда речь дошла до погибели корабля, тут, наконец, Ксенофонт и Мария узнали детей своих, которые вместе с старцем сидели пред их глазами. Они радостно обнимали, целовали и плакали от радости. Ксенофонт и Мария не пожелали возвратиться домой. А решились жить в святой земле, посвятить себя на служение Богу. Они послали в Константинополь с приказанием всех слуг отпустить на волю, a имущество продать и раздать нищим. Старец облек их в иноческий образ, и все разошлись по разным монастырям, проводили жизнь в хвалении и благодарении Господа, и мирно почили о Господе, предвидев свою кончину. Господь удостоил их небесной славы, a церковь причислила к лику святых.

Итак, мы видим спасенными целое семейство. Счастливая семья! Все после бурного плавания по морю житейскому, достигли тихого пристанища небесного – спасения вечного. И мало того, что спаслись, все прославлены у Господа славою небесною. Какое счастье может быть выше этого счастья? Как не пожелать подобного счастья и всякому христианскому семейству? Нo не много можно видеть подобных благочестивых семейств в нынешнее время. И не о многих нынешних семействах можно сказать, что на них почивает благословение Божие. Многие как будто совсем лишены его, как будто гнев Божий тяготеет над ними. То раздоры и постоянные несогласия между мужем и женой, то непочтение в детлях, то дурное развратное поведение одних из них, то неудавшееся устройство других, то плачут родители от детей, то дети не видят в родителях того, что желали бы и что должны бы видеть в них. А там неверие проникло в семью и заразило даже лучших членов ее. На глазах у всех есть такие семьи, – семьи несчастные, где даже не один покончил жизнь самоубийством – кто от беспорядочной жизни, кто от неисполнившихся желаний. И, что удивительно, все это творится не при расстроенных только обстоятельствах вешних, не при недостаточных средствах к жизни, – нет, но очень часто даже при обилии этих средств, при таком обилии, какое и представить трудно. Только бы жить и радоваться, да Бога благодарить, а они ни того, ни другого не хотят, а губят себя навеки, – погибель вечную добровольно избрали уделом для себя, как будто для нее и родились. Жалкое состояние! Душа надрывается от скорби у посторонних людей, – каково все это видеть близким, кровным: отцу, матери, братьям, сестрам, жене?

Отчего такие прискорбные явления? Много может быть причин на это, но главная доля вины падает на родителей. Они не влили духа веры в детей своих, – может быть, не хотели и не старались это сделать, а может быть, не могли совсем, потому что сами не имели этого духа, сами страдали холодностью к вере, отсутствием духа благочестия и всяких твердых нравственных убеждений. Родители должны всегда горячее и усерднее молиться о детях, но какая может быть молитва у маловерующих? Только искрения вера рождает истинную молитву. Более верующий и более благочестивые родители, конечно, молятся и, может быть, горячо – только о чем? О том, чтобы были они здоровы, довольны, счастливы в жизни, имели успех в делах. Следует, конечно, молиться и об этом, но главное-то все-таки разве это? Есть блага понужнее удачного ведения житейских дел, поважнее богатства – это добрая настроенность души, это горячая ревность о ее спасении, о приближении себя к Богу чистыми мыслями, желаниями и делами. Это горение духа, стремление его к благочестию. Вот истинно счастливый человек в этой жизни. Но об этом-то часто меньше всего молятся и самые добрые родители. Сын плохо успевает в науках, он, наконец, не получает правильного законченного образования, дочь не обладает красотою, нет надежды на выгодное ее устройство – это их сокрушает, об этом болит у них сердце, а что те же сын и дочь не стяжали христианских качеств души, что они, быть может, усвоили много неправильных понятий и взглядов, к этому они равнодушны. Как после них дети будут жить не устроенные – без достаточных средств к жизни, они много думают, и следует, конечно, думать, а есть ли в них задатки, что они будут наследниками жизни вечной, близки ли они по своей нравственности к спасению вечному, об этом они беспокоятся меньше всего. Безучастно большинство родителей нынешнего времени относится к духовной настроенности своих детей, – ни молиться о их душевном спасении – об укреплении их веры не хотят, ни другим каким образом на эту сторону жизни их воздействовать не стараются, тем более словом убеждения, примером собственной благочестивой жизни благотворно повлиять на них не имеют сил. И вот семья нравственно распадается, она сошла с доброго пути, и что же удивительного, если многие члены ее гибнут навеки?

Главное несчастие большинства нынешних семейств заключается в том, что жизнь их постраивается совершенно не по духу св. веры и церкви. Все, касающееся веры и церкви, меньше и меньше начинает занимать семью. Еще не так давно было то время, когда в семье с восторгом беседовали о наступлении того или другого праздника, ныне в этих семействах и помину о том нет, – утешаются другим: предстоящим балом, увеселительным вечером. Бывало церковное богослужение нередко совершалось в доме, в присутствии всех семейных, приглашенными священнослужителями и под великие праздники, и по особенным случаям, ныне под праздники бывает другое – собраниe родных и знакомых или для увеселения, или для бесед только не церковного и не духовного характера. Бывало, посты строго соблюдали даже и малые дети, a ныне во многих семействах о них и помину нет, – как взрослые, так, по их примеру и даже по приказанию, и дети, не могут сохранить, как должно, даже первую и последнюю седмицы Великого поста. Бывало, каждый воскресный день вставали даже к утрени, не говоря уже о литургии, a ныне не бывают совсем в храме по целым месяцам, целыми семействами, a некоторые даже и в воскресный день совсем оставляют храм и службу, считая это излишнею тягостью. Бывало, Четьи-минеи были настольною книгою, Псалтырь многие знали чуть не наизусть, a ныне и молитвенника сокращенного не найдешь, a Евангелие едва увидишь, духовное чтение представляют духовным, сами же питают свой ум и сердце одним светским чтением. 0 жизни святых ни взрослые, ни дети часто и понятия не имеют. Так живут семейства, не отказывающиеся называть себя православными, христианскими.

Мы не говорим здесь о говении и о приготовлении к исповеди и св. причащению. С каким трудом, с какою неохотою делают это святое дело! – с какими опущениями, сокращениями! Многие весьма странные предъявляют при сем требования, не слыханные в прежния времена. Не здесь ли корень тех прискорбных явлений в семействах, о которых мы упомянули? Да, отдаление от церкви, от ее духа – это великое, ничем не поправимое зло. Где изгоняется дух церкви, там начинает господствовать дух времени, там мода и обычаи мирские водворяются со всею силою, там другой взгляд на жизнь, там начинается жизнь одним настоящим без надежды на будущее, вечное, там постепенное возвращение к временам язычества.

Какую противоположность со всем этим составляет святое семейство преподобных Ксенофонта и Марии и чад их! Как далеко оно было от духа мира развращенного! Каким оно дышит здесь неподдельным благочестием! Отец лежит на смертном одре, он собирает вокруг себя детей, дает им наставленья и какие это трогательные наставления! Чего-чего не высказано в них! A как они молитвенны, как преданы воле Божией, сколько веры в промысл Божий! Получают они известие о гибели корабля, на котором плыли дети, и они, огорченные, не предаются отчаянию, но твердо верят, что дети их спасены, – и, предавшись в волю Божию, целую ночь проводят в молитве. Вот чем заслуживается благословление Божие, которое так редко видим над семействами в нынешнее время. Вот почему и дети оказались подобными своим родителям. Молитвы родительские спасли их. Добрый пример отца и матери заставил их, спасенных от бури, искать другого душевного спасения, и нигде более, как в монастыре. Родители любили иноческий сан, монашескую жизнь – вот что привело их в монастырь.

Родители! Не увлекайтесь духом времени, живите по духу веры и церкви, старайтесь стяжать дух благочестия сами, в таком же духе воспитывайте и детей своих, помните Бога и Его святые заповеди, любите молитву домашнюю и церковную, в скорби не унывайте, в радости и счастье благодарите; подобно Ксенофонту и Марии, твердо верьте в Промысл Божий и, будьте уверены, спасетесь и вы, будут спасены и дети ваши, как спаслись среди треволнений житейских дети Kcенoфонта и Марии.

Язычники мало заботились о хорошем устройстве домашней жизни; они больше занимались такими делами, которые доставляли им богатство и почести. Женщина, если только имела к тому возможность, сама не воспитывала своих детей, но поручала их своим служанкам. При такой домашней жизни не могло быть семейного счастья и чистых домашних удовольствий.

Христианство изменило и осчастливило домашнюю жизнь. Христиане вступали в брак для рождения и воспитания детей в христианской любви и для большего нравственного совершенствования: этим они достигли земного спокойствия и спасения души.

«Мать составляет славу детей, жена – славу мужа», говорит св. Климент.

«Как приятны должны быть узы, соединяющая два сердца, в одинаковой надежде, в одинаковой вере, в одинаковом законе», говорит Тертуллинан. Они как дети одного отца: нет между ними никакого раздора ни в душе, ни в теле. Они два в единой плоти; где плоть едина, там и душа едина. Они равны, взаимно ободряют и руководят друг друга, ничего скрытного один от другого не имеют, не в тягость друг другу.

Образцом счастливого брака в глазах древних христиан был апостол Петр, который жил с своей женой до самой смерти в союзе любви и верности.

Древние христиане вступали в брак с большою осмотрительностью: они не брали себе в жены женщин, привязанных к языческой жизни; равно и христианка не выходила замуж за язычника.

«И в самом деле, – говорит Тертуллиан, женщина, стараясь быть угодной мужу-язычнику, должна заботиться о своей красоте и о своем уборе. Такой муж будет мешать ей во всем: нужно ли ей пойти помочь кому-нибудь, муж как раз на это время пристанет к ней со своими ласками; захочет ли она подумать о своей душе, муж как раз на этот день приглашает гостей на пиршество. Никакой муж-язычник не дозволит жене посещать братьев, обходить деревни, навещать бедных; он не дозволит и не стерпит, чтобы жена его уходила ночью на наши молитвенные собрания¹.

Что скажет он, когда узнает, что жена его целует своих братьев по вере и подносит им воду для омывания ног? Если придет к жене язычника путешественник-христианин, то она не посмеет оказать ему гостеприимства в доме своего мужа. Осмелится ли она в присутствии мужа произнести имя Иисуса Христа? Очевидно, что такие супруги не могут благословлять друг друга во имя Божие.

Девица Фекла в Иконии была обручена с богатым юношей. В то время апостол Павел проповедовал в Иконии и Фекла стала христианкой. Тогда она отказалась сделаться женою язычника. И осталась в девстве. Родители убеждали еe и угрожали ей всячески, но Фекла твердо претерпела все гонения и умерла мученическою смертью.

Древние христиане не допускали развода между мужем и женою ни в каком случае. Они верили словам Христа, сказавшего, что человек не должен разлучать того, что Бог создал для соединения, и что кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует (Мк.10:9–11).

Ho если муж-христианин после брака возвращался к язычеству, то тогда жена-христианка не покидала его, надеясь своим примером снова обратить его на истинный путь: он станет, думала она, свидетелем ее добрых дел, увидит, что ее жизнь много лучше его жизни, и, быть может, обратится.

Случалось, иногда, что жены и уходили от мужей, когда мужья, несмотря на терпение жен, все-таки предавались гнусным порокам. Но так поступали жены только в тех случаях, когда оставаться с мужем было несомненно грешно. Так, св. Иустин рассказывает, что один язычник заставлял жену распутничать и деньги отдавать ему; жена ушла от него.

Часто случалось, что дети принимали христианскую веру, между тем как родители их оставались в язычестве. Тогда дети, не покидая родителей, оказывали им любовь и повиновение, если только родители не препятствовали им жить по совести; в противном случае они уходили от родителей, помня слова Иисуса Христа: «Кто любит отца или мать больше Его, тот уже не ученик» (Мф.10:37).

Так, св. мученик Аниан, в царствование Максимиана, изучив науки в городе Берите и получив просвещение в христианской вере, возвратился на родину в Лидию. Но, нашедши родственников своих несходными с ним по нравам и даже опасными для его веры, он решился удалиться от их общества. Поэтому тайно убежал из родительского дома, не заботясь даже о пище, потребной на один день, и ничего не взяв с собою, с надеждою на единого Бога, он удалился в другой город, где и получил славный венец мученичества.

Еще более удивительный пример, представляет собою мученица Перпетуя, в царствование Септимия Севера. Она имела у себя в доме отца, мать, двух братьев и сына-младенца, питавшегося еще грудью. Как много при открывшемся гонении нужно было бороться в ней чувству естественной любви с чувством любви благодатной! Не раз отец ее указывал на свои седины, чтобы она пощадила их, на братьев и особенно на сына-младенца, чтобы она сжалилась над ним. Приводимая этими представлениями к большому сожалению и сильной скорби, но подкрепляемая силою Божественной, Перпетуя принесла все любезное и приятное на земле в жертву единому Иисусу Христу, в Котором находила все свое утешение и радость до самой мученической смерти.

Древние христиане не избегали и дружбы с язычниками, но дружба эта не велась в духе языческом. Христианин старался показывать своему другу-язычнику пример воздержания и умеренности и этим обращать его на путь истинный.

Граждане Римской империи гордились своею свободой, а между тем у них были рабы, на которых они смотрели как на вещи, и которыми господа распоряжались, как хотели. Христианство отменило такое рабство; оно учило, что люди все – братья, что все они равны пред Богом, имеют одно и то же назначение, и что потому рабства не должно быть.

«Ты сам, – пишет Киприан одному начальнику, – от своего раба требуешь служения и, будучи человеком, заставляешь беспрекословно повиноваться себе человека же, и, несмотря на то, что вы имеете с ним одну участь рождения и смерти, одинаковый состав телесный, общую природу души и с равным правом и по одному и тому же закону входите в этот мир и после выходите из него, ты, властолюбивый и строгий требователь повиновения, поражаешь раба бичами и плетьми, изнуряешь голодом, жаждою, наготою, a часто мучишь в узах и в темнице; если он не служит твоим прихотям и не повинуется твоей воле; и между тем, как сам ты оказываешь такое господство над человеком, ты, несчастный, не признаешь Бога господином своим».

Рабы и господа из христиан, по свидетельству Лактанция и Амвросия Медиоланского, тесно были соединены между собою, имея в виду вечное спасение: они были братья во Христе, члены одного тела, наследники одних и тех же благ.

Христиане ревностно заботились о спасении языческих рабов. Это видно из того, что христиане в большом количестве выкупали рабов, вместе с тем даруя им и свободу внутреннюю.

Часто случалось, что рабы-христиане были наставниками своих господ в вере Христовой и в добродетелях и обращали их на путь истинный; и такие господа жили с своими рабами, как друзья, как возлюбленные братья.

Христианство совсем изменило внутренние отношения между господами и рабами. Оно дало рабам не мирскую, a истинную свободу, потому что то, что называется мирскою свободой, не есть истинная свобода. И рабы-христиане кротко, смиренно и самоотверженно слушались своих господ-язычников во всем том, что не нарушало закона Божия; в противном случае они не исполняли приказаний своих господ. Так, раба-христианка Понтамина, служившая верно своему господину, пока он не требовал от нее ничего безбожного, лучше захотела умереть от его руки, нежели послушаться и исполнить его срамные требования.

Рабы-христиане во всем том, что не нарушало закона Божия, повиновались господам с радостью и искренним расположением и служили им в духе кротости, смирения и самоотвержения. Многие из христиан-рабов за верное служение господам-язычникам даже получили свободу от них.

«Если я раб, – писал о себе самом Тициан, – то спокойно сношу рабство; если я свободен, то не кичусь благородством».

Древние христиане были умеренны в своей жизни; они не предавались никогда обжорству или пьянству, избегали всяких лакомств и пили и ели только столько, сколько необходимо для поддержания своей жизни.

Точно так же и в одежде они не позволяли себе никакой роскоши, никаких украшений; они одевались очень просто, для того только, чтобы укрыть свое тело и уберечься от холода. Св. Киприан говорил, что украшения женщин обезображивают их и оскорбляют Бога. Христианки не мазали и не красили волос, не подкрашивали щек и бровей, как в то время делали язычницы, не убирали себя золотом и драгоценными камнями, не употребляли благовонных мазей и не носили на голове никаких украшений. Они говорили: «Бог смотрит на внутреннее, a не на внешнее».

«Для дел добра, – говорит Тертуллиан, – не надо никаких богатых одежд и украшений. Неужели великая хула, когда кто скажет о ком-либо из вас: эта женщина стала скромнее, сделавшись христианкой? Чрез добрые дела вы станете почтеннее и богаче сердцем; так нечего вам бояться прослыть бедными и простыми. Нам должно опасаться, чтобы не подать справедливейшего повода к хуле. Действительно, может ли что быть соблазнительнее, как видеть христианских жен, которые являются публично разодетыми и разрумяненными, подобно блудницам».

«Воздержание и целомудрие, – говорить св. Киприан, – состоит не в одной непорочности плоти, но и в скромности одежд и в целомудрии украшении».

Некоторые христианские жены думали, что они могут украшать себя потому, что они богаты. Но Климент александрийский обличал их и говорил: «Бог сотворил наш род для общенья, все сотворил для всех, стало быть все – общее, и потому вы, богатые, не должны говорить, что богатство принадлежит вам».

«Богатые суть те, – говорит св. Киприан, – которые богаты в Боге и во Христе; истинное богатство есть благо духовное, которое ведет нас к Богу... Ты называешь себя богатым и думаешь, что тебе одному надо пользоваться тем, что тебе Бог дал. Пользуйся богатством, но для спасительных и добрых дел, для того, что заповедал Бог. Пусть бедные и неимущие почувствуют, что ты богат. Давай в заем Богу из твоего богатства, питай Христа».

Аще дом на ся разделится,

не может стати дом твой (Мк.3:25).

Наум Гаврилов был мужик лет под пятьдесят, здоровый и крепкий собою, нрава подчас крутого, но отходчив и сердиться долго не мог, а когда простынет, так из него можно было сделать что угодно. В семье у него был сын Сидор, жена Сидорова, Меланья, и трое внучат, детей Сидоровых. Сам Наум года с два назад овдовел.

Жизнь в доме Наумовом шла обыкновенным крестьянским порядком: Наум был большой и заправляя всем: Меланья хлопотала около печки и домашнего хозяйства: Сидор помогал отцу в работах и никогда не выходил из-под его воли; дети Сидоровы были еще малы и толкались у печки около матери. Если иногда Наум и вспылит за что на сына или на сноху, те молчат, и через пять минут он утихнет, и все пойдет опять тихо да мирно.

К сожалению, вдовец Наум вздумал жениться. Выбор его пал тоже на вдову, Федосью. Это была женщина лукавая, плутоватая, своенравная. Недолго она жила с первым мужем своим, но и в недолгое время умела подобрать его в руки и командовала им, как хотела. Муж был человек нрава кроткого и терпеливого, до шума и брани не охотник, – все сносил и терпел. Бывало, родная мать его, свекровь Федосьина, видя, что Федосья слишком помыкает им, скажет ему: «Ты, глупый, зачем потворствуешь ей? Ты бы ее хорошенько поучил. Что она тобою мытарит? Бабе дал волю!» A муж Федосьин махнет рукой и уйдет из дому. «Дуру не переучишь, – скажет он: – пусть похрабрится!» Было от первого мужа двое детей y Федосьи, но скоро умерли; затем умер и муж ее. Федосья и шести недель не прожила в доме свекора и ушла к своим родным. От роду ей было теперь лет тридцать с небольшим.

Науму Федосья нравилась, как женщина молодая и хорошая работница; на характер ее он мало обращал внимания. «Слажу, – думал он про себя: – меня не переучить». Наум вспомнил, что первая жена его, Настасья, мать Сидорова, никогда из воли его не выходила, была женщина нрава тихого и кроткого; слово его и взгляд были для нее закон.

Слухи о женитьбе Наумовой сделались уж громкими; все считали это дело решеным; но дома Наум ни слова не говорил об этом. Раз Сидор во время обеда обратился к отцу: «Что ж, батюшка, не скажешь нам, что ты женишься?»

– A что ж толковать-то? Что язык-то попусту колотить. Женюсь, так женюсь, кому какое дело?

Науму, видимо не нравился вопрос сына.

– Да ведь мы не чужие тебе, – сказала, в свою очередь, Меланья: – чай, можно было сказать. Постороние все как набат бьют; a мы словно в другой земле живем: ни слуху, ни духу.

Наум не отвечал! Прошло минут пять молчания; втихомолку занимались едой; только дети Сидоровы что-то кричали.

– Замолчите! – крикнула да них Меланья: – вот погодите, новая бабушка придет, она вам не даст спуску.

Меланья сказала, и сама испугалась слов своих. Наум бросил ложку, весь затрясся, хватил по столу кулаком так, что все на столе запрыгало, и обозвал Меланью таким словцом, что та не знала, куда и деться.

Дети с испугу пуще раскричались; Сидор вскочил из за стола и начал Богу молиться, чтобы поскорее убраться из избы; Меланья была ни жива, ни мертва.

– Я тебя проучу, – кричал Наум, – и с ребятами твоими! Я тебе задам спички ставить мне в глаза. Учить меня что-ль хочешь? Тебя что-ль во всем спрашивать я должен?

Меланья встала и молча пошла к печке готовить кашу. Она нарочно больше не накладывала каши, чтобы дать пройти пылу Наумову; потом пошла за маслом в подполицу.

Наум проворчал еще слов десяток и замолк; дети тоже примолкли. Меланья вышла из-под подполицы, налила масла в кашу, поставила миску с кашей на стол и опять села молча на скамейку, не смея, впрочем, ложкой шевельнуть.

Дети запросили каши. Меланья молчала, искоса поглядывая на свекра. Наум молча подвинул миску с кашей к детям. Это значило, что он утих. Меланья кашлянула раз, два.

– Что не ешь? простынет! – сказал Наум.

– Поди, зови Сидора-то.

Меланья тотчас поспешила за дверь и крикнула мужа: тот вошел и, как будто нив чем не бывало, сел за стол.

Прошло минут пять молчания.

– Сегодня надо бы было ленку посеять, – сказала Меланья, не относясь отдельно ни к мужу, ни к свекру. Сидор молча взглянул на отца: Наум тоже молчал.

– Мама, a гороху-то хотели посеять, – сказал который-то из ребят. – Васин отец посеял большой конец.

– И y вас будет большой, – сказал Наум. – Ешь кашу-то.

Дело, значит, уладилось, буря прошла. Пообедали, и все пошли по своим работам.

Скоро Наум отправился к священнику объявить, что он женится на Федосье.

– Ладно ль ты делаешь, Наум? – сказал священник. – Лета твои немолодые. Пора подумать о душе.

– Что делать, батюшка, тоска взяла; все один, да один.

– Молись, постись, трудись, вот и тоска пройдет. Ведь дела-то, чай, в доме и около дома не мало.

– Конечно, дело есть; да уж очень скучно одному. Хозяйку надо.

– A сыну-то со снохой едва ли хочется, чтобы ты женился.

– Мне-то что? Они мне не указ.

– И кого ты берешь-то?

– Федосью, сноху Ильину, после Степана-то.

– Знаю, знаю. Да ведь она молода, да кажется, и с норовом.

– За то работница хорошая. A нрава ее не боюсь; сам не трус.

– Не ошибись на старости-то лет. Трудно найти жену, как была y тебя Настасья: покойница, заешь, какая баба была, – тихая, кроткая, покорная, воды не замутит.

Ссоры и брань до добра не доводят

– Да уж, одним словом, – баба золото была, – договорил сам Наум, вздохнувши: – дай Бог ей царство небесное! – Он перекрестился, взглянувши на образа.

– То-то вот и дело; после такой жены да вдруг попадает с иными свойствами, начнет помыкать тобою, начнет вертеть всем домом: и тебе-то худо, да и Сидору-то с Меланьей невкусно будет. Смотри!

Наум поставил на своем, не послушал предостережений. Справили свадьбу. Феодосия была радехонька, веселилась, сколько душе ее любо было; Наум тоже, подгулявши, молодился; только Сидор с Меланьей голову повесили.

Вскоре Федосья показала себя какова она: началось с Меланьи. Доселе, во все время после смерти первой жены Наумовой, все хозяйство домашнее лежало на Меланье. Наум никогда ни во что не вступался, Сидор тоже: как мужчинам, им без того было много дела в поле и около дома; y Меланьи же в доме все было в исправности, чистоте, и опрятности. Теперь Федосья захотела быть хозяйкой, Меланья знала это и тотчас же после свадьбы предложила ей взять на себя домашнее хозяйство и быть большою; так куда! Федосья, по-видимому, ни за что не хотела этого.

– И, Христос с тобой, невестушка, – говорила она Меланье. – Да что мне в большинстве? Я человек новый в доме; куда мне?

Между тем стала наговаривать мужу своему, что Меланья не экономна; не бережет добра, что оно y ней идет, Бог знает как, не впрок; что иного можно бы не делать, другого не трогать, третье поберечь; что Меланья ребятишкам своим пересует и ни весть сколько яиц и лепешек украдкой и втихомолку. Наума такие речи раздражали.

А не хотела Федосья действовать по-Божьему, по правде. Захотелось быть и пришлось быть большой в доме, – ну и будь большой. Нет, принять прямо большину от Меланьи ей казалось как-то слишком уж просто; нужно было похитрить, полукавить; а хитрость да лукавство не к добру повели. И Наум не хотел понять, что дом стоит и процветает не столько от того, что в нем лишнее яйцо или горсть муки останется, сколько от единодушия, мира, любви и согласия живущих в нем. На Меланью он то и дело стал кричать: «мотовка, растащиха! тебе ничего не жаль; дом не твой, – ты и рада все с рук спускать» Меланья сначала изумилась таким речам; она два года вела хозяйство и намеренно ничего не промотала и не потратила; потом поняла, откуда ветер дует.

– Если я мотовка и растащиха, – сказала она скромно свекру, так зачем мне велите вести хозяйство? Пусть другая примет на свои руки хозяйские хлопоты; я об этом не стану плакать. Зачем меня корить и попрекать? А если когда и дам ребятишкам своим по яйцу или лепешке, так у нас, слава Бога, есть из чего, и запрету до сих пор никакого не было.

– Да ты у меня не говори много, – сказал Наум и вышел из избы. Он понимал, что Меланья говорит правду.

На утро ну ясно было печку топить; Меланья принесла дров, воды, затопила печку и ушла куда-то за делом, сказавши, впрочем, Федосье, чтобы она шла хозяйничать. Федосья не шла, как ни рада была этому. Солнышко уж высоко поднялось, а печка все еще топилась, и Федосья не принималась за хозяйство. Наум и Сидор были в поле, на работе.

Меланья вернулась в избу и видит, что дело плохо; быть опять брани.

– Матушка, сказала она Федосье, – коли ты хочешь быть хозяйкой, так что же ты около печки не убираешься? Ведь скоро придут завтракать; нечего будет подать на стол.

– Ох, невестушка! Уж куда мне хозяйничать, – молвила лукаво Федосья: ты вела два года большину, так уж ты и будь хозяйкой.

– Никакой я большины не вела; не было в доме другой хозяйки, так поневоле я должна была хозяйничать. А теперь я вижу, что батюшке это неприятно; так мне лучше отойти от греха. Он все ругается.

– Да он так... мало-ль что бывает.

– Нет, не так; когда он попрекает меня мотовкой да растащихой, значит, я не хозяйка. Я и не стану хозяйничать, воля твоя. Вся стать тебе быть хозяйкой.

– Уж где мне? Я и не знаю, где что взять.

– Я все это скажу, покажу.

Федосья, как будто нехотя, принялась за хозяйство. Пришли завтракать, сели за стол; Федосья пошла к печке, Меланья побежала за квасом.

– Уж не взыщите на молодой хозяйке, сказала Федосья с ужимками: может, и не так хорошо изготовлено.

Сидор понял, в чем дело; Наум только кашлянул. Меланья пришла и села около своих ребятишек. Они что-то запросили у матери, но та наотрез сказала: «молчать! не прежняя пора»!.. Этими только сорвала она свою досаду.

А досадовать, надо сказать правду, не на что было, да и не следовало.

Прошло недели три в мире и тишине. Меланья мало горевала о том, что не она хозяйка в доме, и стала заниматься с мужем работами и хлопотами полевыми. Наум был в духе. Федосья – тоже.

Но вскоре Меланья стала замечать, что ребятишки ее, оставшиеся утром, дома, были заплаканы и исхудали.

– Мама, a мама! нам бабушка-то яичка не дала; мы стали просить утром, a она кулаком пригрозила: «вот вам яичко», – сказала.

– A вы бы, глупые, хорошенько y нее попросили, – сказала Меланья ребятам, a между тем приняла слова их к сведению.

– Мы просили. Ваня даже заплакал: – не дает.

В следующий скоромный день Меланья, отправляясь утром на полевую работу, принесла сама три яичка и, отдавая их Федосье, сказала: – Матушка ужо свари ребятам-то по яичку; они ведь глупы, до завтрака им долго ждать.

– Ладно, ладно, Меланьюшка, – сказала Федосья.

Меланья ушла; но Федосья не сварила яиц и не дала ребятам, да еще выбранила при них мать за жалость к ним.

Меланья вернулась к завтраку и, узнав от детей о поступке Федосьи, сначала вышла из себя: «Господи Боже мой, неужели мои дети не стоят и яйца куриного?» Но она опять сдержала себя. Может быть, Федосья забыла просьбу ее.

На утро опять принесла три яичка и больше прежнего стала просить Федосью, чтоб она не забыла сварить их для ребят, как станет топить печку.

– Вчерась я говорила, – сказала она кротко Федосье! – a яйца-то так и остались неваренными.

Федосья только отвернулась.

– Неужели она и нынче не сварит! – сказала Меланьи мужу своему, передавая ему всю эту проделку Федосьину.

– Охота тебе связываться! Велела бы ребятам хлеба поесть; ведь не умрут до завтрака-то.

– Да ведь она, пожалуй, и хлеба не даст.

Федосья сварила яйца и дала их ребятам, но, во-первых, давая им яйца, она ткнула каждого в нос и обругала, как можно хуже: а, во-вторых, когда сели завтракать, она, подавая на стол, промолвила: – вот бы яичницу надо вам сделать, да у нас как скопить яиц? По сотне в неделю выходит, не успеют куры накласть.

– Как по сотне? – спросил Наум; куда так много идет?

– Да вот все невестушка таскает.

Меланья побледнела, как бересто.

– Куда ж это я таскаю? – спросила она Федосью.

– Да уж нечего, нечего! не бережешь домика.

– Если я ребятам просила тебя испечь по яичку, это не значит, что я таскаю, и что по сотне у нас выходит в неделю: – ребят только трое.

Федосья старалась замять речь Меланьину и следила глазами своими за Наумом.

– Но, – продолжала Меланья, – я не первый год живу в доме; я два года правила хозяйствами и, благодаря Бога, ничего не растащила не размытарила. Всего, слава Богу, есть: и детей своих я не обижала, и нам всем было довольно. И теперь вон целый короб стоит с яйцами в подполице. А если тебе жаль дать моим детям по яйцу, то заплати тебе Царица Небесная! – Слезы хлынули у нее из глаз; она вышла из-за стола.

Федосья ждала, что Наум вспылит на Меланью; но Наум только показал вид неудовольствия; ему, видимо, не нравилась выходка Федосьина; Сидор сидел, как на иголках; Федосья скоро смекнула, что она промахнулась.

– Ну, ну, не гневайся на меня, – сказала она Меланье: – я так, пошутила.

Меланья плакала. – Мои дети объели вас, – говорила она сквозь слезы: – разве мы не работаем? Разве мы норовим только себе? Все в ваш же дом.

– Да молчи ты, баба глупая, – вспылил Наум.

Федосья встрепенулась: она подумала, что Наум поддержит ее.

– Давно бы пора самому вступиться, – сказала она: – a то мне сладу нет с ними.

– Кто вас корит, что вы не работаете? – продолжал Наум, – обращаясь к Меланье.

Федосья опять притихла; она увидела, что Наум не в ее сторону гнет.

– Вот свои дети будут, – продолжала Меланья: – тогда не жалко будет ничего.

Федосье, действительно, хотелось иметь своих детей; чрез них она не столько бы удовлетворяла материнских чувствам своим, сколько упрочивала бы свою будущность в доме Наума. Ведь, если Наум умрет, и она останется бездетной, то ей придется плохо от Сидора и Меланьи. A не могла понять неразумная женщина, что искренняя любовь, взаимная доверчивость, мир и тишина в доме столь же прочно, или еще больше, обеспечили бы ее будущность и по смерти Наума, нежели сколько она надеялась видеть обеспечения от родных своих детей.

– Ах, матушка, твоими бы устами да мед пить, – сказала Федосья, не скрывая своей радости при напоминании о родных детях. И на Наума слова Меланьи произвели благотворное впечатление. Его гнев, готовый разразится бурею, затих; Науму тоже хотелось иметь детей от Феодосьи.

– Уж на радостях я бы по десятку яиц дал всем ребятам, да яичницу бы еще сделал, – сказал Наум, обращаясь к детям Сидоровым. Слышите, глупые?

– Слышим, дедушка.

– Пошла, садись за стол-то, – сказал Сидор Меланье, видя, что Наум повеселел.

– Нечего реветь из-за пустяков-то.

Кончили завтрак и разошлись снова все на работу.

Федосья приобрела для себя одно соображение из этого случая, именно: она очень хорошо поняла, что и самому Науму, не только ей, очень хочется иметь от нее детей, и что тогда она вполне барыней заживет в доме. Она стала шептаться с кумушками и знахарками: она стала давать разные обеты Богу: «то сделаю, другое сделаю; туда схожу, к угодникам схожу святым, в другое место»; но детей все не было. Господь не внимал ее мольбам и обетам.

Прошло года три или четыре. Маланья стала свыкаться с своим незавидным положением. «Не все же будет она командовать нами. Ведь сам-то стар делается; a после его смерти и Федосье не царствовать над нами».

У Меланьи промелькнула недобрая мысль: «Тогда и на нашей улице будет праздник: и мы над тобой поцарствуем».

Федосья между тем не плошала. Видя, что y нее нет детей, она стала всячески действовать на Наума, чтоб отделил сына со снохою и детьми и выгнал из дома. Федосья повела дело решительно и напрямки. «Тесно мне с ними: не хочу жить, да и только», – толковала она мужу.

Наум сначала вспылил на Федосью: «Да я тебя самое со двора сгоню; y меня слетишь как раз», но Федосья уж вызнала характер его. Когда пылил Наум, она молчала, a потом нашептывала ему разные мерзости про Сидора и про Меланью. Она толковала ему, что ведь, все равно, житье будет им худое, когда придет старость; что Меланья заест их; что и Сидор, хотя он и смотрит теперь смиренником, не пойдет наперекор жене своей, и не променяет ее на отца иль на мачеху; a на внучат и полагаться нечего. Федосья действовала на мужа настойчиво. «Хочу, да и только, чтоб их не было».

Меланья с Сидором и не прочь бы отойти от отца, коли уж они ему стали не любы; да вопрос: с чем и как отойти? Ведь отец не брат; делиться с ним не станешь; что даст, то и ладно; чем благословит, тем и будь доволен. Ну, a с другой стороны: – как же бросить старика одного? Лета подходят старые; кто будет работать за него? Кто – поить и кормить? На мачеху надеться нечего. При том же, другой избы не было; идти нужно к чужим людям, в чужую избу.

Лучше всего, среди этого тягостного колебания Меланья с Сидором сходили бы к своему духовному отцу и попросили его совета и посредства. Он мог бы поговорить и Федосье и Науму, научить уму-разуму и самих Сидора и Меланью. Но они не догадались этого сделать; они втихомолку толковали и шептали, думая, что авось как-нибудь дело уладится. Но дело не уладилось.

Раз Федосья очень много и очень долго напевала Науму по-своему. Наума сильно разбирала злоба; на беду подвернулась Меланья, – и делу конец. Сидор с Меланьей и с своими малыми детьми удалены были вон из дому ни с чем.

Дело началось с пустяков. Меланья купила y коробочников, которые обыкновенно ходят по деревням с разными мелочными товарами, два поясочка детям и платок себе, и всего-то копеек на двадцать или немного больше. За платок она отдала свои деньги, вырученные ею за хлопоты свои; a за пояски пять горстей льну, которые взяла она без спросу Федосьи и Наума. Из-за этих пяти горстей загорелся сыр-бот.

– Расточительница ты этакая, весь дом разорила! – кричала Федосья. – Долго ль, это терпеть-то? В конец разорили!..

– Пятью-то горстями льну я разорила тебя? Опомнись! – ответила Меланья.

Это было при Науме и Сидоре.

– A вот тебе, «опомнись», – закричал Наум: – вон из дому! чтоб вашего духу здесь де было!

– Давно бы так, – сказала со злобною радостью Федосья, – давно пора!

– Вон, так вон, – сказала Меланья, не думая, что дело дошло до чего-нибудь серьезного, и пошла вон из избы.

– Нет, ты постой, голубушка; ты не туда гнешь. – говорил Наум, злобясь на сноху. – Полно вам здесь мутить; видишь ты: вот это Бог, – Наум указал на иконник, a это порог, – повернул он Меланью к двери: – это вот тебе на дорогу пирог. – Он дал подзатыльника Меланье. Та чуть не ткнулась носом.

Сидор видит, что дело плохо.

– Что-ж, батюшка, коли мы тебе нелюбы, коли мы у тебя не заслужили пядь горстей льну, отпусти нас по-Божески со двора?

– Вон, сказано тебе.

– Ведь мы, чай, жили да работали вам; чай, и наша копейка есть в доме?

– Что-о?.. Так ты считаться со мной? Так ты делиться? А! вот я тебя наделю, – кричал Наум.

Он подбежал к порогу, схватил голик и, обративши Сидора лицом к двери, толкнул его в шею и бросил вперед ему голик.

– Вот твоя доля, глупец! Все мое!

Меланья видела и слышала все это: она подняла голик и сказала: «и на этом спасибо».

Думали, что Наум утихнет и образумится; но Федосья нашептывала ему ежеминутно, что теперь только она увидала рай пресветлый; теперь только она чувствует себя спокойною и счастливою; что глуп будет Наум, если дозволит опять Сидору с Меланьей жить у них.

Вечером Сидор с Меланьей вошли в избу; но Федосья зашипела на них, как змея, а Наум кинулся, как тигр.

– Вон! сказано: вон!

Сидор с семьей перебрался в чужой дом; отец не дал ему ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни телеги, ни сохи, ни бороны, словом, ни борошинки из дому. Сидор вышел на белую землю, разоренным сиротой, с малыми детьми своими.

Священник, узнав об этой истории и увидавши Наума, сказал ему: «Что ты, Бог с тобой, натворил? В уме ли ты? Как это ты Сидора-то с Меланьей согнал со двора? Видно, не смог ты ослушаться Федосьи».

– Не в Федосье дело; не груби, – проворчал Наум, – не тащи из дома!

– Полно! грех тебе, старику, говорить это; слушаешься ты бабьих речей. Сколько лет Сидор-то с Меланьей работали тебе? А ты их со двора долой!.. A чем благословил ты сына-то? Голик сунул ему! A еще старый человек. Не так христиане-то делают. Ну не люб сын и сноха, отпусти их с милостью Божией и с Божьим благословением. Ведь в жилах-то Сидоровых твоя кровь течет, a ты как сделал!..

Наума коробила эта речь, но дело уже было сделано.

Священник говорил и Сидору с Меланьей: «Сходите, поклонитесь отцу, – авось простит».

– Да нашей вины нет.

– Нужды нет, что нет; вы дети, с поклона голова не сломится. Он вас отпустит из дому по-Божьему; он вас благословит и наградит.

– Бог с ним и с его добром.

– A может быть, и опять станете жить вместе...

– Нет, уж полно, батюшка; Федосьин-то хлеб вот где сидит, – сказала Меланья, указывая на горло свое.

– Смотрите, Бога вы гневите.

Федосья зажила сначала барыней; но недолго пришлось ей барствовать. Наум стал запивать, работы остановились, дом начал падать. Федосья хотела остановить мужа от пьянства и не давала ему денег; он стал пропивать вещи; то стащит в кабак оброть, то шлею, то рукавицы, то меру овса.

Федосья злилась на него и ругала его, a он только больше пил. A находили и такие часы на него, что он под пьяную руку изобьет жену до полусмерти, a сам опять пойдет в кабак.

И Сидор с Меланьей и с своей малолетнею семьей жили не очень сладко. Не было y них сначала ни кола, ни двора, ни хлеба, ни скотинки; все нужно было вновь заводить; ко всему нужно было прилагать двойные, усиленные труды! Они оба трудились, и трудились да упаду; но эти труды, среди недостатков и нужд, доели жизнь Меланьи. В нищете, горе и нужде она скончалась тридцати трех лет от роду, оставив Сидору четвертых малолетних детей! Умирая, она просила мужа Христом Богом выбирать себе в жены женщину добрую, которая была бы вместо матери для сирот ее. «Детушки мои милые! – говорила она, прижимая их к истощенной груди своей: – если бы можно, всех взяла бы я вас с собою в сырую землю! Там теплее бы для вас было, чем жить с мачехой!..»

(Владиславлев. Из быта крестьян)

Вез Бога ни до порога (Русск. посл.)

(Рассказ)

У крестьянина Федора Куликова было два женатых сына: Федор и Филипп. Старший Федор был очень коренастый и обладал не малою силою; он был очень прилежен к своей крестьянской работе, которая спорилась в его могучих руках как на пашне, так и на гумне. Филипп же был слабого здоровья от рождения, a после военной службы его здоровье еще более расстроилось, – и он частенько прихварывал. Он имел скромный характер, был набожным, к своему отцу он всегда относился с почтением и любовью, за что и отец его любил гораздо более старшего сына; за это Федор нередко упрекал отца, a брата Филиппа часто называл лентяем и лежебокой. Федор был характера вспыльчивого и сварливого, вследствие чего в доме Федора Куликова нередко происходили семейные перебранки и ссоры. Федор, постоянно занимаясь своими крестьянскими работами, редко, очень редко бывал в церкви даже и в великие праздники, за что часто получал от отца строгие выговоры. Но Федор не вразумлялся этим; он обыкновенно с грубостью отвечал отцу: «хорошо вам с Филиппом, своим любимым сынком, ходить в церковь и размаливаться, когда обоим лень работать; я один почти веду все наше хозяйство, a вы с ним едите готовый хлеб. Мне размаливаться Богу нет времени: y меня каждый день работы дома и на пашне конца нет». Эти дерзости старшего сына очень оскорбляли отца, и он нередко плакал от них. Федор не один уже раз высказывал отцу, чтобы он его с семьей отделил; но отец и слышать об этом не хотел. Он всегда говорил: «пока я жив, этого никогда не будет; нет тебе на это моего родительского благословения; когда умру, тогда как знаете, делитесь с братом, хотя я желал бы, чтобы вы до смерти жили с ним вместе; но только жили по-детски, в мире и согласии, a не смешили добрых людей своими семейными перебранками и ссорами, да не грешили бы пред Господом Богом и не прогневляли Его милосердие».

На эти наставления своего родителя Федор непочтительно и дерзко отвечал так:

– Ну, нет, я не желаю быть всегда батраком в доме; я буду работать до поту и до мозолей на руках, а твой «любимый сыночек» будет лежебокой; будет на полатях, да читать книжонки, которых у него целая полка. Нет, уж спасибо, этого не будет, – так заканчивал всегда Федор.

Отец, бывало, махнет рукою и скажет: «ну, как там знаешь, а все-таки при жизни моей тебе раздела не будет».

Часто происходили такие пререкания между отцом и сыном; часто в доме Федора Куликова происходили перебранки и ссоры между невестками – женами Федора и Филиппа. Все это тяжело отзывалось на сердце отца, и он часто плакал, горько плакал...

К Федору Куликову частенько захаживать его сосед – глубокой старичок Парамон, которого все однодеревенцы уважали и любили; часто обращались они к нему за советами в своих тяжелых обстоятельствах жизни.

Дедушка Парамон, слыша дерзкие и оскорбительный речи Федора отцу, говаривал: «Ох, Федор, Федор! перестань накликать на свою голову гнев Божий; перестань оскорблять и обижать своего отца старика!.. Помни, что кто прогневит и не утешит своего земного – родного отца, тот прогневит и Отца небесного!.. Кому Бог обещает благо – счастье в жизни и долговечность? Только детям почтительными к своим родителям, а непочтительным и дерзким Он угрожает Своим проклятием. Помни это – не забывай; одумайся и исправься!»

Эти благие наставления дедушки Парамона не нравились грубому и черствому сердцем Федору, и он говорил: «что тут, дедушка Парамон, мне начитывать разные наставления? Ты вот читай их нашему монаху – богомольцу, Филиппу, а мы и сами не меньше тебя знаем, и ученого учить, как говорится, только портить.

– Ну, сам знаешь, – бывало ответит дедушка Парамон, – ныне молодые люди стали очень умны, не любят слушать нашего брата – стариков. Нет, милый сын, век прожить – не поле перейти: после, может быть и вспомнишь мои слова, – да будет, пожалуй, уж поздно. Мы в старину всегда слушались своих родителей и боялись их оскорблять, а потому и милосердый Господь миловал нас, несмотря на наши вольные и невольные прегрешения, и благословлял долговечностью: вот я, слава милосердому Господу, доживаю до девяти десятков.

Эти последние слова дедушки Парамона окончательно, бывало, выводили из терпения Федора, и он, нахлобучив шапку, убегал из горницы во двор сильно хлопнув дверью.

– Ну, не знаю, как ты, Федор, думаешь жить свой век! – скажет бывало, дедушка Парамон в след Федору, уходившему из горницы.

Такие сцены бывали нередко в доме Федора Куликова, и они поселяли глубокую скорбь в отцовском сердце.

Федор Куликов умерь от холеры. После смерти отца – Федор еще более начал обижать своего брата Филиппа; он часто язвительно называл его монахом и богомольцем за то, что он почти всегда в праздники ходил к службам церковным. Бывая в церкви, Филипп становился на клиросе, где принимал всегда участие в церковном чтении и пении, за что батюшка о. Иоанн всегда хвалил Филиппа; часто о. Иоанн защищал Филиппа от оскорблений брата, от которых ему приходилось очень жутко и невыносимо.

Наконец, Федор окончательно задумал разделиться с своим братом Филиппом. При разделе Федор очень обидел своего брата: он отломал новую горницу, a ему оставил ветхую избу; взял лучших лошадей и коров, и лучшую крестьянскую снасть, и утварь. Филипп «смиренник», как его называли все односельцы, погоревав и поплакав об обиде братом, начал жить со своею женою собственным хозяйством.

Филипп занимался хозяйством очень прилежно, в чем ему усердно помогала его трудолюбивая жена. Хотя он нередко и прихварывал, но все-таки хозяйство его значительно и очень заметно начало поправляться. Хлеб y него каждогодно родился хороший, домашний скот заметно размножался. Из всего ясно усматривалось, что Милосердный Господь за его любовь и усердие к храму Божию и усердные молитвы, наградил его Своими благами и щедротами.

Напротив, Федор Куликов не имел успеха в своих крестьянских трудах, хотя и трудился неусыпно, не покладая рук ни днем, ни ночью, не разбирая ни воскресных, ни праздничных дней. Скот, отобранный y брата с обидою, весь попадал, спустя год времени после смерти отца; урожай хлеба был y него плохой. Видя, как благоустроилось хозяйство его брата, Федор с завистью говорил: «богомольному монаху во всем удается, несмотря на его леность и лежебокость».

В Ильин день о. Иоанн, идя служить обедню, встретил Федора Куликова, который ехал на пашню; он остановил его и сказал: «одумайся, Федор! сегодня следует оставить всякие работы и идти в храм Божий, чтобы там прославить св. пророка Илью, нашего молитвенника и помощника в наших делах. Сегодня, как и тебе хорошо известно, y нас на селе будет крестный ход. Я тебе скажу, что работа в праздник никогда не будет иметь желаемого успеха; Сам Бог говорит: без Меня не можете делать ничего; без Божьего благословения мы всегда будем безуспешны в наших трудах и предприятиях. За последнее время ты, Федор, совсем забыл храм Божий – никогда не бываешь у служб церковных. Одумайся, Федор, пока правосудный Господь не наказал тебя за явное нарушение заповеди Божией, которая повелевает нам святить воскресные и праздничные дни».

– Что же, батюшка, я сделаю, – отвечает Федор, – когда нужда и бедность меня заела? Тружусь я, усиленно тружусь до пота и мозолей, не знаю покоя ни днем, ни ночью, a успеха в своих трудах я не вижу, остаюсь с одним горем на своем сердце.

– A потому и останешься без желанного успеха в своих трудах, – сказал о. Иоанн, – что ты забыл Бога, a Бог забыл тебя. И св. Апостол поучает нас – христиан: приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам (Иак.4:8), а если отречемся от Бога, и Он отречется от нас (2Тим.2:12). Одумайся, Федор, и исправься! Помни всегда одно, что y Бога милосердие и гнев, и на грешниках пребывает ярость Его (Сир.5:7). Сказав эти слова, о. Иоанн отправился в церковь; Федор, к душевному его огорчению, не внял его пастырскому наставлении: он стегнул свою лошадь, поехал на свою пашню.

Раздел

Жаркий день клонился к вечеру; черные тучи надвигались на деревню Сидорову, в которой проживал Федор Куликов со своим братом Филиппом: слышны были раскаты грома. Через час гроза усилилась, частые раскаты грома с треском раздавались над деревнею, сопровождаемые часто мелькающею молниею. Наконец, последовал сильнейший удар грома, после которого на деревне послышались крики крестьян: «пожар, пожар!» С сельской колокольни, так как село Рошино было смежно с деревнею Сидоровою, раздался набатный звон; крестьяне выбегали на улицу и, крича, бежали к месту пожара. Они увидели, что горит дом Федора Куликова со всеми пристройками. Когда Федор приехал к своему дому, то увидел, что от него остались одни тлеющие головни. Увидев дом свой сгоревшим, Федор пал безмолвно на землю и громко зарыдал, а рядом с ним, лежа на земле, голосила его жена. Крестьяне, находившиеся на пожарище, как умели, утешали рыдающих. Подошел, опираясь на старческий посох, и дедушка Парамон; он сказал рыдающему Федору: «Федор, правосудный Бог наказал тебя Своим и праведным гневом за твою дерзость и непочтительность к твоему покойному отцу, от чего нередко он проливал горькие слезы; Бог наказал тебя и за то, что ты, делясь с братом своим, сильно обидел его; а знаешь, что говорит премудрый Соломон? Он говорит: наследство, поспешно захваченное в начале, не благословится впоследствии» (Притч.20:21).

Стоявшее на пожарище крестьяне, склонив голову, со вниманием слушали мудрые речи дедушки Парамона; a Федор, всхлипывая, говорил: «правда, дедушка Парамон, что Бог наказал меня за грехи мои».

«Не оставлю вас сиротами; прийду к вам».

(Ин.14:18)

Далекая, глухая деревушка. Уныло и печально глядят бедные избенки. Через деревенскую улицу бежит узкая, проселочная дорога, и тянется дальше, за небольшой лесок, в поле... Мелкий снежок порошит в воздухе. Пасмурные, туманные сумерки окутывают всю небольшую деревушку... Несколько ребятишек неутомимо бегают по улице, оглашая ее своими звонкими голосами. Кроме них на улице никого не видно. Точно дремлет в сумерках бедная, печальная деревушка...

– Мама, мама! – кричит, вбегая в покривившуюся старую избенку, стоящую недалеко от деревенской околицы, маленький, покрасневший от холода, мальчуган, – мама, слышь, снег идет!

– Чего кричишь-то, Ваня? – тихо останавливает его мать, – ну, снег, так и слава Господу... Зимушка идет, знать...

В избе темно и тихо. На лавке задумчиво сидит пожилая женщина с печальным, морщинистым лицом. Около нее, прикорнувши на старом полушубке, дремлет небольшая девочка. На печи крепко спят ещё двое ребятишек.

– Мама, слышь, я еще пойду, – не унимается Ваня – весело, там, на дворе-то... Ребят много. Пойду? А? Снег-то так и сыплет... Скоро зима-то придет, мама? Я больно люблю зиму! А? Станем бабу лепить... Андрей мастер на это дело...

– Ну, иди, что ли, да смотри, недолго там, ужо, свет зажжем, букварь свой почитай, да вон старое тятькино письмо читай, – послушать хочется, давно что-то и весточки, родимый, не шлет... – Тихо звучит усталый, разбитый голос женщины.

Но Ваня не дослушивает ее последних слов, и скрывается за дверью. А мать его погружается в свои тяжелые, неотвязные думы... Долго длится тишина в избе.

– Мама, – тихо звенит голос девочки, – мама! – «Что тебе?» У нас дров-то мало... а вон мороз-то какой... снег вон идет... тятька что же денег не шлет?

– Знать, нет, коли не шлет... А без дров горе наше горькое! Может, Владычица сжалится над нами!

– А что тятька в Москве делает?

– Что! Известно работу несет... Там дом что ли они подрядились строить... ну и он тоже там... в дому работает... Дом, слышно, огромный...

– И денег он, мама, много заработать может? – опять спрашивает девочка.

– Известно, может... Пошли ему, Господи, здоровья, да силы! Без него пропали мы, горемычные... Ты бы, Маша, Богу молилась, да братьев бы учила...

– Я молюсь, мама... Долго что-то тятька не пишет ныне... Весело так грамотки-то его читать...

– Пошли ему, Господи и здоровья, и силы! Вернется, глядишь, и денег принесет... и хлеба купим.. и дров запасем, и всего будет y нас!

– A мне, мама, платок на голову купишь? Да Ване надо рубаху! – оживляется девочка.

– О-ох, мы горемычные! – вздыхает женщина, и снова задумывается.

Опять наступает в избе тишина. Только с печи слышится дыхание разоспавшихся ребяток, да их сонное бормотанье. Маша дремлет около матери.

A бедная женщина вся ушла в свои невеселые думы.

Вот уж месяц, как уехал в Москву ее муж. Хотелось ему поработать до Рождественских праздников, чтобы сколотить денег да помочь семье. A семья не маленькая. Четверо ребят: есть, пить просят. Всех надо обуть, да одеть. Вон Ваня весь обносился, да и маленьким тоже бы надо по рубашке. A где возьмешь?

Как уехал Михаил в Москву, оставил он жене трещницу на все расходы. Мука-то была запасена, да и дрова были сперва.

Через неделю вон и весточку от него получили. «Нашел, говорит работу, слава Господу, сбережем что-нибудь!»

Вот теперь и дрова-то на исходе, и мучки немного осталось, a oт него ни слуху, ни духу. Здоров ли уж, сердечный кормилец семьи? Ребята растут, едят много. Выбегаются за день-то. Выйдет мука, где еще взять ей? Горе, да и только. Хоть суму надевай, да по миру иди! Тихие слезы катятся по худым, впалым щекам Аграфены.

Жаль ей своих ребяток, так жаль, что и словами не выразить.

Сегодня особенно тяжело на сердце бедой Аграфены. Ноет сердечушко, словно чует беду не минучую. Здоров ли Михаил? Что-то он там поделывает? Хватит ли ему рубах-то? Ох, горюшко, да и только. И снова тихие слезы текут по щекам Аграфены, снова тоска гнетет ее сердце.

Но вот дверь избы быстро растворяется, и Ваня весь красный, запыхавшись, подбегает к матери.

Аграфена встает, тихо зажигает маленький сальный огарок, вставленный в полуразбитую бутылку, берет шитье и садится к столу. Слабо вспыхивает огарок. Он освещает низкий, закоптелый потолок, огромную русскую печь, лавки, деревянный стол, в углу образ, с заткнутым за него пучком вербы, и низенькое оконце, в которое угрюмо глядит мрачный, осенний вечер.

– Садись, Ваня, читай что ли тяткину грамотку последнюю, – говорит Аграфена, проворно сшивая грубую, холстяную рубаху.

Маша, с чулком в руке, приютилась около матери. С печи слышатся веселые голоса, проснувшихся от света, ребят.

– Мама, дай хлебушка? – доносится оттуда детский голосок.

Аграфена мрачно сдвигает брови. – Маша, – говорит она дочери, – дай им краюху... там вон на полочке лежит!

Ваня успел тем временем скинуть полушубок и шапку, вытащил откуда-то засаленную бумажку, и уселся за стол.

При свете весело улыбалось его свежее, румяное личико, с курчавыми, белокурыми волосами.

– Ну, читай, чего сидишь... как там начало-то? – торопила сына Аграфена, Маша тоже внимательно уставила свои большие глаза на брата и приготовилась слушать.

Не успел Ваня начать письмо, как в сенях послышались шаги, дверь растворилась, и в избу торопливо вошел высокий, плотный мужик, с окладистой, седой бородой. Это был Иван Парменыч, деревенский староста.

Чинно перекрестившись на образ, он несколько минут переминался с ноги на ногу, точно не решался что-то сказать, Лицо его выражало непривычное смущение. Аграфена и дети молча и удивленно глядели на старосту.

– Что ты, Парменыч, – заговорила, наконец, Аграфена, – здравствуй! Что надобно? Аль ты насчет недоимки? Так вот, право слово, выплачу... поверь, теперь не могу... хозяин вот воротится... тогда уж.

– Нет, я не за тем, – тихо молвил староста. – Вот тебе, Аграфена, весточка... грамота... то есть, примерно, не к тебе... – путался он, – a оповещение. Да ты не горюй Петровна... в животе и смерти Бог волен...

– Да что такое, чего случилось, Парменыч? – бросилась к нему побледневшая Аграфена. – От мужа что ли недобрые вести? Да говори, Христа ради... не мучь!

– Да вишь ты... оповестили меня... из нашей деревни трое померли... Дом они, видишь, строили в Москве-то... стена то и обрушься... и придавило их горемычных...

– И моего тоже... придавило? – задыхаясь спрашивали Аграфена.

– Н-н-ет. Да ты, тетка не того... право, Господь милостив? Видишь ты, трое из наших-то совсем Богу душу отдали, а твоему-то говорит, ногу да руку сломало. Что ж, может, и вылечат? Господь не оставит!

Но Аграфена не слыхала последних слов старосты. Печальная весть, что ее муж, кормилец семьи, калека и быть может, умрет, оглушила и убила бедную женщину... Как громом пораженная, она тихо застонала и упала на пол. Ваня и Маша, перепуганные, бросились к матери. Мальчуганы на печке подняли рев. Староста едва мог привести в чувство бедную женщину с помощью детей. Как истукан, сидела она на лавке, не шевелясь. Она не видела, как староста приласкал детей, и тихо, смахивая слезы, вышел из избы, не слыхала, как плачущая Маша унимала младших братишек, не видала, как печально повесив голову стоял около нее ее любимец Ваня, горькие слезы текли по исхудалому личику Маши. Ваня не плакал, только не детское горе, а мучительное страдание отражалось на его лице, в грустном, печальном взгляде. Стихло в избе. Горе и печаль поселились в несчастной семье. Как-то справится теперь с хозяйством и бедная Аграфена? Как будет прокармливать она ребят и мужа калеку? Много тяжкого труда, много мучительного горя впереди... Вся надежда бедной семьи на Милосердного Господа? Он не оставит бедняков... Быть может, и добрые люди откликнутся и помогут семьям несчастных страдальцев, погребенных под стеной развалившегося дома. Помоги им, Боже.

Горемычная семья

На дворе стояла осень, хмурая и неприветная. Жгучий дневной зной последних летних дней сразу сменился ночными изморозками, a там, вдруг, дожди зарядили, да такие, что, почти недели три о красном солнышке люди только понаслышке поминали. В открытом поле в эту ненастную пору и не весть что творилось! И днем страшно было заглянуть туда, a ночью – и врагу не приведи Господь побывать там! Кругом зги не видно, ветер диким зверем завывает и острые капли мелкого, насквозь пронизывающего дождя, словно чрез ледяное сито, сыплются наземь.

И вот, в этакую-то непогоду, в этакую-то ночку, непроглядно-темную, непрерывно-дождливую случилось двум запоздалым путникам пробираться к ближнему селению по размытому ливнем проселку. Ноги их то скользили по вязкой глине, то по колено шагали в разливанном море. Среди тьмы кромешной, захожему человеку и ощупью не найти бы дороги, но путники наши подвигались веред, если и не бодро, то уверенно. Места не только знакомые, но и родные! Как бывалому в пустынях страннику – звезды небесные, так этим путникам – каждый пригорок, каждая ракита придорожная, и каждый огонек, в беспредельной дали мелькнувший, не давали сбиться с дороги.

– Гляди-ка... вон, вон, направо опять свет замелькал, – весело сказал шагавший впереди путник, рослый крестьянский парень. – Так и есть, лачуга Антона – побережника в Замятиевом перелеске! Чай, сидит, добрый старичок, да сети свои зачинивает... Ну, не унывай, Сережа! Теперь и двух верст до Покут-горы не осталось, a с нее все село, как на ладони, видно. Слава Тебе, Христе! – добрались восвояси.

Сняли оба шапки, набожно перекрестились и, приободрившись, двинулись далее. Не прошло и четверти часа как остановились они на краю крутого обрыва, под которым, в широкой лощине, раскинуто село, десятком светящихся точек выделявшиеся из мрака.

Загляделся Данило, парень веселый и говорливый на мигающие огоньки эти и пошел свои догадки по ним строить перед молчаливым спутником.

– Вон, зелена искорка, как раз посередине, светится: отец диакон, стало быть, за книжкой, перед лампой своею сидит, a вон, на окраине, четыре огонька подряд: это на Микулинском постоялом дворе бражничают, – чай, много пришлого люда в эту непогодь на ночевку в селе осталось... Смотри, смотри... вон, за мельницей, еще два... Э-э-э! Да знаешь, брат, что? Ведь это y тебя... ну, так и есть, y тебя в избе светится. С места не сойти, – в твоей! Гляди и ты. Сережа, гляди!

Но Сергей уже давно тревожным взором вглядывался в два огонька эти, не обративши внимания на остальные.

«Светится, светится!» – не то – с радостью, не то – с тоской думал он. – Что же это значило бы. Почему не спят? Ведь уже за полночь, поди, перевалило. Меня ждут? – Да нет, и быть не может! Уже с месяц от нас вестей в селе не было».

С месяц вестей не было, a самих-то их уже полгода в селе не видно. Еще раннею весною, собрались Сергей с Данилой за Волгу, на дальние заработки. A были они ровесники, и хоть не родня друг другу, да неразлучные друзья приятели с детства. До двадцатого года жилось им одинаково, но тут судьба толкнула их по разным дорогам. Сергей женился, и теперь было y него уже четверо ребяток – мал-мала-меньше. Семейная жизнь успела уже провести две глубокие морщины на челе прежнего беспечного парня и научила его, что значит трудовая, хозяйская долюшка и тяжелая отцовская думушка. A Данила вольным соколиком остался и не мог своей волюшке нарадоваться. Беззаботно и весело жилось ему, бобылю и всякая наносная беда крестьянская, в разорение вводившая семейных хозяев, только краешком задевала его. Этакому здоровому парню труд – не в тягость, a в пользу был: без него он, как рыба без воды, пропал бы. По уплате податей, каждый заработанный грош лишь на него на одного шел, a потому узнать нужду горькую на себе самом Даниле еще не приводилось. Только и было y него заботушки, что по слаще поесть, да получше в праздник Божий нарядиться. Сборы его в дальний путь были не долгие, и на чужбине думушка о покинутой стороне ему не докучала. В избу свою он на лето погорелых пустил и теперь с Покут-горы не ее искал во мраке: с умилением загляделся он на четыре огонька, что из окон постоялого двора светились: «Там теперь захожие люди бражничают! – думалось Даниле, и вот, туда-то решил он свой путь в эту позднюю пору направить. Звал он и приятеля в харчевню «обогреться хорошенько», да тот и не ответил на болтовню его, занятый своими думами.

– Светится, светится! – все еще шептал он про себя, не отводя пристального взора от двух огоньков, самых дальних. – Не спят еще, родные мои, болезные... Что-то детушки? – Подросли, чай!... A жена? Как-то, бедная, одна с хозяйством управлялась? Занемогла она еще, как я уходил.

В раздумье долго еще простоял бы Сергей на краю обрыва, да Данила, потеряв терпение, уже силой потянул его к спуску. Заслонились чем-то огоньки на несколько минут, но когда путники сошли в лощину, два красноватых глаза за мельницей блеснули еще ярче.

– Так и есть, у меня! – уверено сказал теперь Сергей. – «Светится!» – снова подумалось ему, и уже не отрадою, a ноющею болью отозвалась мысль эта в его сердце. – Неужто, захворал кто? Неужто, опять горя, да тяжелой заботы в семье прибавилось?!... Эх, детушки, без вины виноватые, жизнь мою загубившие! Если бы не семья, разве этаким был бы я ныне? Вон он, казак-то вольный, впереди идет: шапка и в ненастье набекрень, a в том, что под шапкой, и в ведро ветер разгуливает! Усердно трудился он все лето, да еще усерднее на свой заработок себя ублаготворил. A y меня что? – только и было, что труд упорный, на покосах, либо на плотах, a на смену ему ночка бессонная с тяжелою заботою о тех, кого я дома покинул, да откладывание, ради них, грошей заработанных. Правда, и я этак-то, как Данила, раскутиться мог, да ведь сердце-то мое – вот оно, не дома оставлено, не при дороге брошено! Страх Божий, совесть в нем есть... Разве злодей я окаянный, чтоб семью голодную бросить, да в недоимках запутать? ... Не в отраду честному отцу хмель, семейной беднотой купленный. Во всем себе отказывал, ни отдыха, ни веселия, ни от забот покоя во все лето не ведал. Удалось за то, слава Богу, деньгу скопить: будет на что старые прорехи исправить и на зиму семью обрядить. Да дальше-то что? Как при этаких неурожаях жить? ... Руки-то одни, a потребы в семье растут. Ужели же из году в год жизнь этакая каторжная? Где силы, где бодрости взять, чтобы все в семье трудом безустанным обладить? ...

Еще за час пред тем, как Сергей, поглядывая на огоньки, думу свою безотрадную думал, – широким пламенем засветились огоньки эти на очаге в убогой избенке за мельницей. Четверо малых ребят, сбившись в кучу на палатях испуганными глазами поглядывали на печку, затопленную в эту необычную пору и чего-то ждали.

Чутко прислушивались, забытые в суматохе, ребятишки к шуму, доносившемуся из боковушки, но ничего понять не могли. Вдруг, что-то милое, знакомое, понятное и для самого малого братишки, послышалось им оттуда, раздался детский писк, сначала слабый, a потом все смелей, да задорней, и, при звуках его, приободрились, даже весело перегнулись ребятишки. Куда и страх в детях девался! Чуть не кубарем, скатились с полатей и поскакали в соседнюю горенку, едва не сбив с ног на бегу бабусю, спешившую к ним с радостною вестью.

Тесную боковушку наполнил веселый детский гам, к которому присоединил свой задорный голосок и новый полноправный член семейки. Облокотясь рукою на подушку, мать нежным, любящим взором смотрела на шумливую ватагу, затеявшую на радостях пляс вокруг ее постели. Всею душою любила она своих детей, и никто из них не был ей дороже прочих. Нe в тягость, a в радость были для нее кропотливые заботы о ребятах, и если бы Господь послал ей еще столько же, не возроптала бы на Бога, a от всего сердца возблагодарила бы Его. При здоровье, нужда ее не страшила ее: молитва матери со дна моря достанет, a от нужды уберегут детушек ее труд и забота. Себя без куска оставит, с себя последнюю одежонку снимет, a уж ребят от холода и голода оградит. В сердце материнском, в этом роднике бодрой силы, глубокой любви, самоотвержения и всякой правды житейской, – не может быть места унынию! Случись беда, не станет матушки – великое горе; да ведь все под Богом ходим! Свет не без добрых людей: вспомнят они и о своем смертном часе, – о своих детях, и не дадут пропасть на миру сиротинкам.

Любуясь на своих «птенчиков, вполне счастлива была бы жена Сергея, если бы не одна мысль ее тревожила; «что-то скажет он, когда домой воротится?» Новая прибыль в семье не порадует его, вечно со страхом заглядывающего в будущее. Он-то и на чужбине, поди, все только родимых своих болеет, a семья-то вон какое горе ему ко встрече приготовила.

– Горе?!... Этакий-то мальчуган, да «горе»? – молвила про себя мать, с любовью взглянув на него. – Ну, да когда-то еще кормильца нашего новою вестью смутим!... Авось, Господь все к лучшему устроит! A теперь, вот мое счастье, вот моя радость – мои детишки ненаглядные, воробушки непоседливые...

Осторожный стук с улицы в конце прервал ее размышления. Оторопели, но не испугались, смекнув, что запоздалый путник забрел на огонек просить о ночлеге. Да как его пустить! И сам поймет, что не место ему теперь в этой избе и что не до гостей хозяйке. Не взыщет добрый человек на невольном отказе: село большое, без крова не останется.

Подняла бабуся оконце, высунулась на улицу, чтобы переговорить с путником, да как услышала его голос – в конец оторопела, отскочила назад и не знала, пугаться ли ей, либо радоваться. Словно бы языка лишившись, не нашла она и слова в ответ на расспросы родильницы, потопталась на одном месте и вдруг, со всех ног пустилась во дворе отворять калитку. Звякнул запор в воротах, тяжелые шаги послышались во дворе, заскрипели ступеньки и дверные петли в сенях, и в горницу ввалился кто-то, страшный для ребят, закутавшийся от ненастья, кажись во всю одежонку, что в котомке его дорожной нашлась. Вода в три ручья так и льет с него на пол.

После бабуси, Даша – семилетка первая узнала отца, когда стал он свои покровы распутывать.

– Тятя! – радостно взвизгнула она, бросаясь к нему, a вслед за нею, с тем же криком, подскочили к отцу и сынишки.

Ребята в уровень с головенками своими, хватались за батьку, обнимали мокрые ноги его и цепко повисли на них, не давая ему сделать и шагу.

Семейное счастье

Родным теплом, живительною отрадою пахнуло на Сергея. Смекнул он, что будь горе в семье, не так встретили бы его ребятишки. Повеселел отец, уверившись, что не беду предвещали ему огоньки среди поздней ночи и стал ласково возиться с детьми, по очереди подымая каждого к своему лицу и шутливо отбиваясь от копошившихся внизу. Отбиться ему, однако, не удалось, и на ногах своих протащил он их до боковушки, куда за рукав тянула его бабуся. Детский гам не давал ему расслышать слова тещи, но когда оглянул он горенку, то сразу все понял. Острая, как шило, мысль больно кольнула его в сердце, но сейчас же унялась и бесследно исчезла боль эта. Тревожным взором следила жена его за тем, как примет он нежданную весть, и видел Сергей, что уловила она минутное скорбное чувство, мелькнувшее на лице его. Виноватым почувствовал он себя перед нею и удвоил свои ласки и к жене, и ко всей семье на радостях долгожданной встречи.

Снова ярким пламенем вспыхнул потухавший уже огонек в печи и снова ходуном заходила изба от веселого детского гомона. Не только бабуся, но и больная жена, и ребятишки, кто во что горазд, наперерыв старались услужить дорогому «тяте», обсушить его, обогреть, приголубить. Младший парнишка храбро обхватил сброшенный отцом мокрый сапог и, пыхтя, потащил его в сени.

Никогда прежде не думал Сергей, что так отрадно, так уютно и покойно может ему быть под ветхою кровлею, при одном виде которой болезненно сжималось его сердце, вечно полное тревоги. От недавних страхов его и следа не осталось: растаяли они, как при свете весеннего солнышка, острые ледяные глыбы, грозившие с застрехов обрушиться на голову. Светло было теперь y него перед глазами, светло на душе, светлым казалось ему и будущее. Безграничным счастьем, что в семейном кругу испытывал он, при виде горячей любви к нему, «кормильцу – тяте» с избытком вознагражден был Сергей и за «труд упорный», и за «ночки бессонные», и за лишение покоя в страдное время его работы на чужбине. Стыдно стало ему при мысли, что завидовал он бобылю Даниле и его волюшке. Да разве на постоялом дворе, среди хмельного веселья, в кругу неведомых захожих людей, испытывает Данила хоть сотую долю того счастья, которым полно сердце отцов в избенке за мельницей?

«Где силы, где бодрости взять к труду безустанному»? – вспомнил Сергей недавний вопрос свой, и тут же дал ответ на него. – «А вот где, вот в ком: в семье своей, слепо полагаюищей на тебя свою надежду и видящей в тебе своего кормильца, – в своей любви к детушкам, плоти и крови твоей, нуждающимся в твердой опоре и благом примере на заре своей труженической жизни, в святом уповании на милосердие Того, Кто благословил брак твой «детушками» и еще этою ночью напомнил о Своем благоволении!»

Счастье семейное – это высшее счастье честного труженика! Оно дает ему радость тихую, но истинную и прочную, даст охоту и силу к труду, ограждает его от веселья порочного, доставляет ему облегчение в болезни, утеху в скорби и, как запоздалому путнику в ненастную, осеннюю ночь, еще издалека светится ему путеводным огоньком, манящим к теплу, свету и покою.

I. Церковный год

Много доброго, хорошего забыто нами и как бы похоронено навек; a вместо этого не мало нового, но дурного внесли мы в свою жизнь.

Между тем хорошие обычаи наших предков, святые дедовские заветы должны бы свято сохранить и помнить, – хотя правда и то, что слепая привязанность к старине не похвальна: она часто только препятствует человеку идти вперед, создавать лучшие и более разумные порядки жизни.

Но, слава Богу! образование y нас теперь распространяется все шире и шире; просвещение все глубже и глубже проникает в темную народную среду. A известно: где истинное просвещение – там и здравые понятия о жизни. Просвещенный человек знает, что в жизни надо беречь и хранить, a что оставить, как непригодное, к настоящему времени не применимое. Добрых старых обычаев он станет держаться, худые же обычаи покинет, заменит их новыми, которые более отвечают насущным потребностям современной ему жизни. Таких, не только грамотных, но и просвещенных, разумных людей мы нередко можем найти теперь даже в наших селах деревнях. И здесь встречаются люди, которые знают, что такое великий русский народ и к чему он должен стремиться, – знают, как строилась русская земля, как основывалась и росла наша Православная Церковь, как вместе с нею вошли в нашу русскую жизнь добрые православные обычаи. Передовые во всем, эти люди стараются внести новые, более разумные порядки и в свою хозяйственную жизнь. Сошка и боронка для них уже отжили свое время. Им нужны более совершенные орудия, и вот они не без успеха вводят в свое хозяйство различные машины; выродившийся сорт хлеба, тощее зерно заменяют новым, выписывают лучшие породы скота и т. п.

Таким-то вот разумным, просвещенным и благочестивым русским человеком был Григорий Васильев. Жил он в небольшом селе, недалеко от одной пустыни, куда в день Рождества Пр. Богородицы люди из далеких мест сходятся на богомолье.

Зажиточный был мужик этот Григорий. Трудолюбивый, степенный, всегда трезвый, он и делал все не как-нибудь, a подумавши; на всякое дело усердно призывал он в помощь Бога, Который благословил его за это достатком и хорошей семьей.

Амбары Григория ломились от ссыпанного в них хлеба; в лугах были выставлены длинные улицы огромных стогов с свежим, зеленым сеном, a на его широком, просторном дворе выкармливалось всегда целое стадо сытого, рослого, красивого скота. И кругом там – чистота. Все прибрано к месту.

Высокий дом Григория гордо выступал из порядка других крестьянских избушек, бросаясь каждому в глаза своей прочностью и поместительностью. Много красили его большие, светлые окна. Знал Григорий, что чем больше в комнатах света, тем лучше. Особенно нужен свет для детей. В темных помещениях они хиреют и вянут, как цветок, без воздуха и света. Развитее, рост детский здесь идет вяло. Напротив, в светлой, веселой и уютной комнате дети чувствуют себя гораздо бодрее. То и дело раздается тут их звонкий, довольный смех.

А Григория Господь благословил и детками. Из них самый старшей сыпок был Николай. Ему минуло 9 лет. Это был здоровый и веселый ребенок, да и развивался он быстро. Все главные молитвы маленький Коля уже знал наизусть и каждый вечер под надзором отца вычитывал и их перед божницей на сон грядущий. А божница у Григория была устроена богатая. Стояли здесь иконы все больше хорошего письма, а не каких-нибудь богомазов. Сам же Григорий был человек грамотный, любил чтение, имел у себя даже небольшую библиотечку, где на ряду с церковными и историческими книгами стояли у него книжки по сельскому хозяйству. Из книг Григорий узнал много хорошего. Но особенно дорого для него было то, что он стал понимать Церковный устав и Богослужение.

Наступило 1-е сентября. Рано встал в этот день Григорий, помолился Богу, но на работу не пошел, а остался дома. Пока жена его – Катерина – хлопотала вокруг печи, он и в хате прибрал, и сам приоделся по-праздничному, точно это было воскресенье. Катерина, управляясь с хозяйством, дивилась, что муж ее не спешит, как бывало, на свою работу. Долго она посматривала на Григория, не решаясь спросить его, почему он остается дома, – но, наконец, поборола свою робость...

– Что это у тебя, Григорий, сегодня за праздник? – обратилась она к нему с вопросом.

– Ныне, – ответил ей муж внушительно, Святая Церковь начинает свой новый год. Ведь ты знаешь, что сегодня 1-е сентября, а церковный год и ведется с этого дня.

– Почему же это в людях не празднуют его, – немножко сердито возразила ему Катерина.

– То люди не хорошо делают, что обходят церковный год, а празднуют один лишь гражданский. Но не все так поступают: многие празднуют и церковный год, да и мы теперь будем свято держаться церковного устава, и вместе с нашей Матерью-Церковью, будем праздновать нынешний день, как начало церковного года.

А у Катерины было много неоконченной работы в саду и огороде; надо было спешить с ней и она с сердцем ответила;

– У людей новый год справляется 1-го января, нечего и нам тут выдумывать лишние праздники.

– Нет, милая, – твердо настаивал Григорий, – нынешний день мы будем все-таки праздновать, как начало нового церковного года. Для этого нам нужно пойти в церковь Божию, поблагодарить там Господа за прошедший год, испросить Его милостей на год грядущий, а после службы церковной пойти, да записать нашего сына Николая в школу, чтоб научился он там читать да писать, чтоб мог после из книг божественных узнать, как надо жить добрым христианином.

А у Катерины на уме одно лишь хозяйство. Дня ей жалко оставить без работы. Поэтому доводы мужа ее убедили не сразу, и она продолжала стоять на своем.

– A кто без Николая будет лошадей пасти? – возражала она, – кто на лестницу полезет, когда будем в саду обрывать яблоки?.. Да Николаю еще и не пора записываться в школу. К тому же, нам его не в псаломщики или в священники готовить. Вышел бы из него хороший хозяин, – это пуще всего.

Григорий покачал головой на неразумную речь своей жены и без всякого раздражения заметил ей.

– Не ладно говоришь ты, Катерина, так как не знаешь ни того, какое важное значение имеет нынешний день, ни того, как ученье одинаково нужно и для господ, и для земледельцев. Ты послушай: Бог ввел Адама в рай, когда там на деревьях уже созрели плоды, как вот сейчас y нас в саду... Значит, первый год своей жизни Адам начал с осени... Иисус Христос тоже осенью в первый раз вышел на проповедь. Потому св. церковь и начинает свой год с 1-го сентября... Чем сердиться-то, собирайся-ка лучше в церковь... A что касается Николая, то Бог весть, чем он будет. A хотя бы выпало на его долю и коней пасти, то и тогда ученье не пропадает даром. Оно везде нужно, если только человек хочет жить честно по Божьему закону. A то вон y нашего соседа Илья: грамоте-то не выучен и не знает ни молитв, ни заповедей Господних; только и глядит, как где бы какую пакость сотворить. Старших не почитает, мать свою ни в грош не ставит. Какая от него родителям радость! A потому он такой вышел, что родители не посылали его в школу, где бы он мог научиться благопристойности и всему хорошему в жизни. Ну, так и рос Илья, точно дичок в лесу. Нет от него теперь никому никакой пользы, как от дикой яблони, с которой никто не срывает ее кислых плодов... Так и падают они на землю без всякой пользы, да гниют здесь. Что же, ты хочешь, чтоб и Николай наш вырос таким неучем, ни на что доброе неспособным?

Задушевная и вместе убедительная речь мужа подействовала сильно на Катерину. Долго стояла она в раздумья, как бы взвешивая, обсуждая слова Григория, а потом призвала сына и стала снаряжать его, чтобы всем троим пойти сначала в церковь, а потом в школу.

II. Церковь и школа

Торжественно и красиво Богослужение нашей Православной Церкви! А сколько трогательного и умилительного заключается в нем для того, кто понимает его смысл, да и сам принимает участие в церковном чтении и пении?! И как такого богомольца тянет в святой храм, особенно когда в нем сходятся прихожане со всего села, и все, без различая возраста; и старые, и малые, и родители и дети, все общим хором прославляют Бога... Душа радуется, глядя на это!

Хотя село, в котором жил наш Григорий, было небольшое, но прихожане в нем по большей части были люди набожные. Они не ленились посещать храм Божий, особенно по праздникам. И в этот день, с которого идет наш рассказ, т. е. 1-го сентября, много богомольцев собралось в церковь, где старенький батюшка с чувством совершал службу Божию. Явились в храм и наши. Григорий с Катериной и их шустрый мальчуган, Николай. Катерина стала в притворе с другими бабами и горячо здесь молилась, чтобы Бог открыл ее сыну «смысл к уразумению учения»; чтобы был ее Николай добрым, разумным парнем и возрастал на славу Божию и на пользу для людей.

Григорий с сыном прошел вперед, к клиросу, поклонился здесь святым иконам и престолу Божию, приветствовал поклоном других богомольцев и стал подтягивать псаломщику довольно приятным тенорком. Весь клирос переполнен был школьниками, звонкие, молодые голоса которых красиво сплетались с басами учителя, псаломщика и мужичков – любителей пения. Некоторые из мальчиков помогали псаломщику и в чтении. Когда пропели «Святый Боже» и прокимен, с клироса вышел на середину храма и стал перед амвоном один школьник. Звучно, выразительно начал читать он Апостол. Другой школьник громко, высоким голосом прочел «Верую» да с таким выражением, что все молящиеся за ним повторяли про себя слова св. символа. Два мальчика прислуживали батюшке в алтаре. A наш Николай стоял возле отца. Он так же, как и отец, крестился, наклонял голову на приглашение священника: «Главы ваша Господеви приклоните», и с интересом, внимательно присматривался и прислушивался ко всему, что происходило в церкви. Ему вдруг стало очень стыдно за себя, что он не умеет ни читать, ни петь на клиросе, как другие школьники... A когда священник, обратясь к народу, заговорил с церковной кафедры о школе, то Николай просительно взглянул на своего отца и сказал: «Тятя, хочу учиться; веди меня в школу»...

Священник же между тем говорил: «Иисус Христос еще двенадцатилетним отроком был в Иерусалимском храме и давал здесь мудрые ответы на вопросы учителей и священников. Вот и вы, дети, когда станете слушать в церкви поучения священника, a в школе наставления учителя, то в силах будете дать добрый и твердый ответ спрашивающему вас о вере.

Когда Господь Наш Иисус Христос в Назарете однажды прочел из книги священного Писания и стал объяснять прочитанное, то глаза всех невольно обратились к Нему и все слушали Его толкование с захватывающим вниманием. Так и вы: когда священник, читает ли Евангелие или станет учить вас, то вы должны с глубокими усердием и благоговением слушать то, что возвещается им, должны не умом только воспринимать божественное учение, но и сердцем... Тогда только и возможно будет для вас спасение... Господь же укрепит ваш ум Своей благодатью, возгреет вашу волю к деланию добра, чтобы вы могли жить всегда честно, чтобы родители воспитывали своих детей в страхе Божием, a дети чтобы возрастали во славу Божию, на утешение родителей и на пользу для людей. Благословение Божие да будет с вами!»

Кончил батюшка свое задушевное, теплое слово, – a Григорий погладил по голове сынишку, да и говорит ему: «Хорошо, сынок; скоро будешь и ты учиться!»

По окончании службы. записал Григорий своего Николая в школу, которая стояла тут же невдалеке от храма.

Хорошо была устроена эта школа. Здание, в котором помещалась она, было высокое, просторное; окна в нем большие, и чрез них проходили в комнаты много воздуха и света. В классе, где идут занятия, образцовая чистота: пол выметен, для верхней одежды отведена особая прихожая, так что ни прели, ни пыли от нее в классную комнату не проникает; воздух сухой; две печки так хорошо нагревают комнату зимой, что ребятишки сидят в одних рубашках... Хорошо, уютно чувствуется здесь!

Да и учебное дело в школе поставлено образцово. Ревностный учитель весь отдался своему долгу, всю свою душу вкладывает он в занятия с школьниками. И дружно, успешно идет в школе работа. Тот, кто побыстрее и обогнал ученьем других, помогает учителю подгонять тупых и слабосильных... Приятно бывает посмотреть, как какой-нибудь карапуз объясняет своему товарищу урок, только что растолкованный учителем, при этом ни тени сознания своего превосходства. Все делается так просто, по-братски.

И несли дети из школы все, что нужно и дорого для православного христианина, что важно, что потребно для честной трудовой жизни. Узнавали они здесь, как подобает стоять в храме Божием, как надо держать себя в школе, на улице, дома, в гостях и y чужих, с каким почтением ко всем относиться, особенно к страшным себя. Таким образом, благодаря стараниям батюшки и учителя, дети выходили из школы твердо наставленными в вере и доброй жизни, и воспитывали в себе крепкую привязанность к Православной Церкви и ко всем ее православным уставам и обычаям...

Вот в эту-то школу и начал ходить Николай. Усердно взялся он за ученье. A Григорий, не довольствуясь тем, что его сынишка бегает в школу, заставлял его заниматься еще дома. В длинные зимние вечера подолгу, бывало, сидит он со своим Николаем, слушая как тот учит свои уроки. Да и y ребенка припала охота к занятиям. Чуть только рассветает, a уж он сидит с книгой, повторяет на свежую голову выученное вечером.

Но особенно Григорий заботился о том, чтобы сберечь своего сына от худых товарищей, которые школы не посещали, a бегали без дела по улицам, да обкрадывали чужие сады и огороды.

Так и рос y Григория сын скромным и разумным малым. Зерна добра, засеваемые в его восприимчивую душу батюшкой, учителем и самим Григорием, находили для себя здесь благодатную почву, – и через два года ученья Николай стал примерным мальчиком на селе. Приятно было отцу слушать, как его сынишка выразительно и плавно читает в церкви Апостол, как его звонкий и чистый голос красиво выделяется из общего хора. A еще более приятное чувство испытывал отец, видя, как его Коля стал хорошо разуметь службу Божию, хорошо понимать смысл и значение каждого действия, каждого обряда.

Конечно, выпадали часы, совершенно свободные от учебных занятий. Но они не пропадали y Николая даром. Григорий знакомил его с хозяйством, стараясь через посильный физический труд укрепить здоровье и силы своего мальчика. Он показывал ему, как надо работать, чтобы дело шло скоро, споро, складно и хорошо... Так в постоянном труде воспитывался Николай, a это предохраняло его от душевной пустоты и скуки, которые особенно пагубно влияют на детей.

III. Встреча со Степаном

Издавна говорится в народе, что здоровое, хорошее яблоко портится от гнилого, но гнилое никогда не поправляется от хорошего. Справедливо это, но верно и то, что между людьми не все бывает так. Правда, что добрый, честный человек иногда может легко развратиться от злого, но бывает часто и так, что добрый пример хорошего человека исправляет злодея, пробуждая в нем голос совести. Иногда человек только потому живет беззаконно, что по своей темноте не различает, не видит того пути, который ведет к добру. A найдется хороший человек, направит на настоящую дорогу, – тот и рад, что выбрел из потемок, и продолжает свой путь уже твердой стопой, не уклоняясь ни направо, ни налево.

Нечто подобное случилось и со Степаном, который приходился приятелем нашему Григорию, но был лишь из другого села. Возвращаясь с базара, он зашел раз к Григорию в гости. A это было за два дня до праздника Рождества Пресвятой Богородицы.

Счастливо начался церковный год для тех, кто собрал богатые плоды с своих полей, садов и огородов. Радостно поджидался такими домохозяевами праздник Пресвятой Богородицы. В этот день набожные люди спешили из окрестных селений в пустынь, чтобы приложиться там к чудотворному образу Богородицы. А эта пустынь, как раньше заметили мы, расположена неподалеку от села, в котором жил Григорий. Последний вместе с женой и сынишкой тоже всегда отправлялся на богомолье. А так как к нему завернули гости, – Степан с своей женою, – то он решил склонить к тому же и их.

У Степана было доброе сердце. Но он находился в полной власти у своей жены. А та любила повеселиться, ее тянуло больше к пляскам и хороводу. Добродушный Степан не в силах был оказать доброе влияние на свою Марью и подчинился ей вполне. Он также забыл св. церковь и предпочитал ей веселое общество в трактире.

Сбился Степан с правильной дороги, но сбился потому, что некому было просветить его, наставить на ум – на разум, внушить добрые правила жизни.

Легкомысленный, несколько распущенный Степан и забыл о монастырском празднике. Он весело возвращался домой, выгодно сбывши на ярмарке весь нынешний урожай, и думал только о том, как они с Марьей теперь заживут на вырученным деньги. А между тем достатки его были не так велики, чтобы можно было мечтать о беззаботной и веселой жизни. Правда, хозяйство у него было сначала большое, но велось оно по старимому способу. Да и относился к нему Степан довольно небрежно. Скота держал он не мало, но весь скот был у него мелкорослый, захудалый и некрасивый. Очевидно, досыта никогда не кормил его хозяин. Солома и сено с осени распродавались, лучший хлеб тоже шел в продажу, а зимой особенно к концу ее, кормить скотину становилось нечем, и она голодала. Рада, рада бывала скотинка, когда дождется первого выгона. Хоть старой травки пощиплет где-нибудь на поле... А пригреет солнышко землю, пробьется на лугах свежая зелень, – тут совсем раздолье наступит для скота... Но для Степана новая беда... Сеять надо, а семян нет. Выпросит у соседа каких-нибудь перележалых зерен, – да много ли взойдет с такого посева? В конце концов хозяйство Степана пришло в расстройство и стало приносить ему убыток. Бросил он его и сталь жить по чужим людям в работниках. Но и здесь дело не лучше... Любил Степан часто шляться по базарам да по ярмаркам, любил он там погулять, да выпить с приятелями... Не отставала от него и Марья... То на сласти, то на наряды, а то и на сладкую водочку уходили заработанный денежки, и возвращались, обыкновенно, супруги домой без грошика. То же было и в настоящий раз.

Григорий, знавши характер Степана, начал говорить ему о хозяйстве, о школе, о церкви, и наконец спросил его:

– Мы с женой идем на богомолье. Не собираетесь ли и вы?..

Бойкая Марья не сдержалась и с плохо скрываемыми задором отозвалась на это:

– Мы не любим ездить в пустынь... В соседнем селе ярмарка... так мы туда скорее спешим... Там весело... Сколько одних знакомых повстречаешь! побалагуришь, посмеешься с ними, а иногда в трактирчик завернем, чайку там напьемся... Ведь мы не такие богомольные, как вы.

Степан одобрительно усмехнулся. Ему показалось, что Марья сказала нечто очень умное, с чем должен согласиться и Григорий. Но тот с укором покачал головой. Да и жалко ему стало этих темных, забывшихся людей. Захотелось напомнить этим несчастным, что кроме веселья и радостей мирских есть радости духовные, с которыми только и бывает счастлив человек в жизни.

– Как вижу, – заговорил Григорий, – вы ездите не для Божьего дела. Трактир сильнее вас тянет, чем церковь. В нем вы не скучаете, a в церкви для вас трудно и час один пробыть...

– Мы бы и в церкви постояли, – прервал тут речь Григория дядя Степан, – да монастырские службы очень длинны... Тяжело стоят за ними...

– Действительно, тяжело, да и лезть туда приходится вон на какую кручу, – подтвердила и Марья.

– Я вам верю, – опять заговорил Григорий. Но вам тяжело не потому, что в монастыре длинные церковные службы, a потому что вы не разумеете смысла их, не понимаете красоты богослужения. Вы скучаете за ними. Вам представляется большим трудом даже подняться в монастырь по высокой горе. Но если бы вы знали историю и значение этой горы, то вы ничего подобного не сказали бы. Ta гора, на которой построена монастырская церковь, как бы напоминает богомольцам, что путь в царство небесное труден, что только усиленным трудом достается загробное блаженство...

Эта речь Григория пришлась по душе Степану, и он с удовольствием готов был послушать умного человека.

– Коли ты такой книжный человек, – сказал он хозяину, – то поведай нам об этой пустыни. Может быть и мы разохотимся, да и пойдем вместе с вами на богомолье...

Приятно было слышать это Григорию. Он рад был тому, что явилась возможность наставить на истинный путь легкомысленного Степана и вместе объяснить ему наше православное богослужение.

IV. Монастырь

Катерина принимала гостей, как добрая, радушная хозяйка. Правда Степану хотелось выпить водочки, но к его несчастью, а, впрочем, больше к счастью, в доме трезвого Григория не заводилось никогда этого зелья. За то y Григория был рассажен позади дома огромный сад, в котором созревало много различных плодов. Особенно этот сад богат был яблоками. Крупные, ярко-красные, они так и рдели на солнце. A между деревьями расставлена была целая пасека, с которой Григорий собирал не мало вкусного, ароматичного меда. Нынешний год урожай был на все, и Катерина усердно угощала Степана с Марьей как фруктами, так и медом. Кроме того, она была мастерица варить из ягод варенье, и заготовляла его на год по нескольку банок. Разложенное по тарелкам, оно аппетитно красовалось и теперь в ряду других угощений. На столе сердито пыхтел самовар; вокруг него расселись гости, хозяин с хозяйкой и их Николай со своими сверстниками-товарищами по школе, которых любил и привечал Григорий.

– Вы меня заинтересовали своим монастырем, – говорил, прихлебывая с блюдечка чай, Степан. – Скажите, нa самом деле, почему монастырский храм построен на такой круче?

– Да, – отвечал Григорий, – церковь в монастыре поставлена на очень высокой горе, которая крутым отвесом спускается к самой реке. В этой церкви имеется чудотворный образ Божией Матери. Много богомольцев не только из окрестностей, но и из дальних стран приходят сюда на поклонение чудотворной иконе. Особенно велик наплыв молящихся бывает летом, в богородичные праздники. И не мало тут пред иконой совершается исцелений! Слава об этом прошла по всей благочестивой Руси, и с каждым годом все больше и больше притекает под сень святой обители людей, крепких верою в помощь и заступление Богородицы.

– Помощь Заступницы Небесной испытала на себе и я, грешная, – подтвердила Катерина. – После первого ребенка мне сильно занедужилось. Обращалась к докторам, не помогли. Тогда я попросила Григория, чтобы он свез меня в пустынь к чудотворной иконе. Горячо молилась я Пресвятой Богородице – и, видите, воротилась оттуда совершено здоровой.

– A вот послушайте, – вновь заговорил Григорий, – какую историю поведал мне один из монахов.

Николай и другие мальчики пододвинулись к рассказчику поближе и сидели, не спуская с него глаз. На лицах y них написано было полное внимание.

– В пустыне, – начал свой рассказ Григорий, – жил один благочестивый и богобоязненный старец. Он особенно почитал Богородицу, каждонощно совершал акафист пред Ее иконой и постоянно распевал: «под Твою милость прибегаем, Богородице!» Один завистливый инок оклеветал этого старца пред игуменом и всей монастырской братией в различного рода злодеяниях. Суд над ним был скорый и строгий. Старца осудили спустить на колеснице с крутой горы на долину. A там ему грозила неизбежная погибель. Если бы он не разбился о скалы, то неминуемо должен был утонуть в реке. Но старец, почитавший Богородицу, был уверен в том, что Она спасет его от погибели. Привязали бедного к колеснице, спустили стремглав с горы. Но, какое чудо! Колесница катилась по скалам, точно по ровному месту, a старец пел: «О, всепетая Мати». На самом обрыве крутого берега реки колесница остановилась, a старец, чудесным образом спасенный от погибели, возвратился на гору той тропинкой, по которой и теперь взбираются богомольцы. Я этой дорогой вот уже 30 лет каждогодно хожу, a завтра в первый раз поведу своего сына, Николая.

– Благодарю, тятенька, – проговорил обрадованный мальчик и поцеловал руку отца.

– Поведу тебя, сынок, – закончил Григорий, – чтобы ты знал, как не легко достигать до неба, как на земле только трудом можно жить и приобрести себе счастье.

V. На вечеринке y Григория

В самый разгар благочестивой беседы отворилась дверь и в избу вошли новые гости. Пришел Димитрий, сосед Григория, с своей женой Настасьей и с хорошенькой молоденькой дочкой, Аннушкой, за ним вскоре явились два молодых парня. Андрей да Иван. Григорий всех гостей приветствовал и принимал радушно. Особенно любил и уважал он Дмитрия: это был грамотный и умный мужик. Хозяйство у него было налажено хорошо, на широкую ногу. В доме – порядок; в семье строгие нравы. Да и сам Димитрий был благочестивый и хорошей христианин. Церковные уставы и обычаи он соблюдал свято; к ближнему относился сердечно, с участием. В таком же духе он старался воспитывать и своих детей. Его Аннушка росла скромной, примерной девочкой, и Катерина, жена Григория, очень любила ее. «Хорошо, кабы Бог дал нам со временем, когда вырастет Николай, такую же хорошую, богобоязненную невесту», часто раздумывала про себя Катерина. А Настасье, Аннушкиной матери, нравился в свою очередь умный, живой и схватливый на всякое дело Николай. И теперь, войдя в избу, она особенно ласково поздоровалась с мальчиком. Хозяева усадили гостей на лавки и, прерванная беседа возобновилась. В ней принял участие и Димитрий.

– Я люблю также ходить в пустынь, особенно когда там служит много священников. Всегда-то наше православное богослужение торжественно и умилительно, а если еще оно совершается целым собором священнослужителей, то тогда и из храма, кажется, не вышел бы.

– Я тоже охотник до торжественных служб и общего пения, – промолвил Степан; – да вот моя беда: не знаю порядка и значения церковной службы. Ты, Григорий, бывал не раз в пустыни, да и читал не мало. Так, вероятно, хорошо знаком с нашим православным богослужением. Вот и расскажи, что бывает там на праздник Богородицы.

– В навечерие праздника, – начал Григорий среди наступившей внезапно тишины, – в пустыни совершается вечерня. На этом богослужении воспоминается творческая, промыслительная и спасающая деятельность Божия, Его откровение в Ветхом Завете, – и все дела Божии выражаются обрядами или же о них говорится в молитвах. Так, например, по начатии вечерни, отворяются царские двери. Это означает, что рай некогда был отворен для Адама и Евы. После псалма «Блогослови, душе моя, Господи...» царские врата затворяются, что опять означает, что для согрешивших прародителей наших рай и царство небесное были закрыты...

Тут Катерина и Настасья набожно вздохнули, a Степан отозвался: – Вот и царские двери недаром в церкви... Теперь я не опущу ни одной вечерни...

A Григорий между тем продолжал:

– Перед закрытыми вратами священник или диакон возглашает великую ектенью, на которую верующие отвечают молитвенным воззванием: «Господи, помилуй»; при этом читаются покаянные псалмы. Так как кающимся отверзаются двери милосердия Божия и небесного царствия, и это подается ради заслуг Господа нашего Иисуса Христа, Который явился в мир, как тихий свет, как Божия премудрость, то и в церкви отворяются царские врата для входа...

– Прости меня, дядя Григорий, что я перебью твою речь, – сказал доселе молчавший Андрей. – Но мне бы хотелось знать, почему эти врата называются царскими?

– Потому, Андрей – отвечал ему словоохотливый Григорий, – что ими входит Царь славы – Господь наш Иисус Христос, и еще потому, что они означают вход в царство небесное... Но я опять возвращаюсь к прерванному.

– «На входе из алтаря появляется священник в фелони. Он представляет собой как бы Самого Христа. Словами: «Премудрость, прости!» он приглашает верующих прославить Сына Божия, и верные поют трогательную песнь: «Свете тихий», что означает: «Сладчайший свет – Иисус Христос дает жизнь всему миру и за это мир прославляет Его в священных песнях». В конце вечерни, как бы заключая этим Старый Завет и начиная Новый, верные поют песнь св. Богоприимца Симеона: «Ныне отпущаеши, Владыко, раба Твоего с миром...»

– А! – заметил Димитрий, – это песнь того благочестивого старца Симеона, который в Иерусалимском храме принял на свои пречистые руки Богомладенца, и, познавши в Нем Бога Спасителя, просил, чтобы Господь позволил ему спокойно умереть?

– Да, это та самая песнь, – подтвердит Григорий, продолжая свои объяснения...

– Тайна же праздника, – говорил он, – раскрывается в словах священного песнопения, которое называется тропарем. Тропарь этот читается так. «Рождество Твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенной; – из тебе бо возсия Солнце правды – Христос Бог наш и, разрушив клятву, даде благословение и, упразднив смерть, дарова нам живот вечный».

После вечерни читается акафист Пресвятой Богородице. В нем св. Церковь, воспоминая историю воплощения Сына Божия, указывает, чем была Пр. Дева Мария для всех нас христиан, какие чудеса Господь совершил через Нее и как Она ходатайствует перед Сыном своим за грешный человеческий род. Верующие во время акафиста прославляют Богородицу словами: «Радуйся, невесто неневестная» и отдают Богу поклон песнию: «аллилуия».

– Мне очень нравится утренняя служба, – заметила Настасья.

– Она не менее торжественна, – продолжал свои объяснения Григорий.

– В день праздника богомольцы собираются рано да всенощное бдение. Это такое богослужение, которое первыми христианами совершалось в течение всей ночи.

– Как? – спросил Иван, – значит, они в продолжение этой ночи так и не ложились спать?

– Да, – отвечал Григорий. – Они молились целую дочь, так как были более ревностными христианами, чем мы.Нам всякая служба кажется чересчур длинной, все хочется чем-нибудь ее сократить. Для них же продолжительные службы были наслаждением.

– Не как для моей Марьи, – заметил расхрабрившийся Степан, взглянув на свою жену, которая от этих слов покраснела и видимо застыдилась.

– Всенощное бдение – между тем наставлял своих гостей хозяин, – составляется из вечерни и утрени с литией и благословением хлебов.

– A что такое лития, – спросил Степан.

– Сейчас скажу, – ответил ему Григорий... – Когда запоют стихиры на стиховне, т. е. песни в честь Богородицы со стихами из псалмов, то священник выходит в притвор и совершает здесь общее моление за всех христиан, испрашивая в нем и предстательства святых угодников Божьих.

– Свящевник молится, чтобы Господь укрепил силу православного христианства, сохранил народы, города и села от голода, от моровой язвы, от огня, от разрушительных войн, молится, чтоб благой и человеколюбивый Бог ниспослал благодатный мир как в общественную, так и во внутреннюю, духовную жизнь христиан. Верующие же с чувством смирения, из глубины своего сердца, многократно взывают: «Господи помилуй»,

– По окончании литии, из притвора священник выходит на средину храма. Здесь продолжается вечерня, в конце которой священник благословляет пять хлебов, пшеницу, вино и елей и просит Бога, чтобы Он умножил в мире эти плоды, а всем вкушающим от них подал здоровье душевное и телесное.

– А что означает елей? – допытывался Степан.

– Елей, – объяснял ему Григорий, – есть знак благодати, милости Господней, которая укрепляет нас в добром деле. Хлеб и вино должны напоминать нам о том хлебе и вине, которые мы принимаем в святом таинстве Евхаристии, как истинное Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа».

– К вечере присоединяется утреня, на которой после Евангелия священник помазует елеем всех молящихся в знак благодатного просвещения их ума и сердца.

– В конце утрени, когда обыкновенно на востоке занимается заря, верные славословят Господа, показавшего им дневное светило, при котором мы, просвещенные светом веры Христовой, должны совершать добрые дела, ходить по стопам заповедей Христовых и тем постепенно достигать светлости небесной – блаженного рая.

– После утрени начинается ранняя литургия, за которой большая часть богомольцев приобщается Тела и Крови Христовых. Но вот литургия кончилась. Все выходят из храма и разваливаются тут же на монастырском дворе. В ожидании поздней литургии, которая совершается особенно торжественно, богомольцы развязывают свои котомки и подкрепляются, чем Бог послал. Здесь они меняются впечатлениями, передают друг другу, кто что видел и чувствовал, и говор тысячной толпы, подхваченный ветром, разносится по всему подворью, пока не прервет его звон большого колокола, созывающий богомольцев на позднюю литургию... Все крестятся, укладывают остатки завтрака опять в свои кошельки и вновь идут в церковь, где уже сам настоятель, в сослужении других священников и диаконов совершает литургию, да так торжественно, что просто душа радуется!

– Ты правду говоришь, Григории что душа радуется. – заметил внимательно слушавший его Димитрий, – Сколько раз я ни бывал в этом монастыре, всегда стоишь за службой с умилением... так бы, кажется, и простоял до вечера...

– О, теперь и мне, будет не скучно стоять за богослужением, – воскликнул с одушевлением Степан. – Теперь я стану внимательно следить за тем, что поется и читается в церкви...

– А в конце обедни, – продолжал рассказывать Григорий, – бывает проповедь, за ней акафист и крестный ход; бывает еще водосвятие, после которого священник кропит всех освященной водой, a богомольцы берут и пьют эту воду. Верующим она подает исцеление душевное и телесное, a также служит образом того, что, как тело очищается от грязи чрез омовение водой, так и душа нуждается в духовном омовений или очищении от всякой скверны... Взятую здесь св. воду многие богомольцы несут в свои дома.

– Да, – отозвалась и Катерина, – y меня еще и сейчас ведется вода, принесенная мною из пустыни в прошлом году.

– Пойдем-ка и мы с тобою Марьюшка, – обратился к своей жене Степан, – пойдем-ка за св. водой в пустынь и принесем ее к себе домой... Авось и жизнь тогда пойдет y нас другая...

Степан все время очень внимательно слушал объяснения Григория; но его Марье, видимо, эта беседа не нравилась. Ее тянуло вон из избы, куда-нибудь к болтливым кумушкам, где можно бы было посмеяться да посудачить о разных сплетнях и новостях. Несколько раз она уже поднималась, собираясь идти домой под предлогом какой-то неотложной нужды, но гостеприимная Катерина каждый раз ее останавливала.

В конце беседы Степан от всей души поблагодарил Григория за добрую науку.

– До сих пор, – между, прочим говорил он, – я не знал, что церковное богослужение имеет такой глубокий смысл и значение, что наши православные обряды назидают душу, будят и вызывают в ней добрые чувства... Всего этого я не знал; потому и предпочитал шляться по ярмаркам да базарам вместо того, чтобы с добрыми людьми помолиться за службой церковной. Теперь я ни упущу ни одного богослужения, а завтра пойду с вами в пустынь на праздник

Как сказал Степан, так и сделал. Переночевавши у Григория, он вместе с ним и Дмитрием на следующий день отправился на богомолье. В монастыре он был за всеми службами и все время стоял подле Григория, следя за ходом богослужения, вникая в его знаменательный смысл и в затруднительных случаях обращаясь за разъяснениями к своему соседу. И хотя монастырские службы, продолжительные вообще, в этот праздник совершались с особенной торжественностью, но Степан выстаивал их с охотой и без всякого обременения. Он даже так заинтересовался всем, что происходило в монастырском храме, так отдался новым впечатлениям, что забыл и про водку. Вместо нее Григорий дал ему напиться св. воды, а потом вытянул фляжку с медом и угостил им Степана. И долго приятели беседовали о том, что не земное богатство делает человека счастливым и довольными, а просвещение, наука в соединении с верой Христовой!

– А как дорого, – говорил между прочим Григорий, – просвещение для детей! Как оно обогащает их духовную жизнь! Точно солнышко красное, оно согревает ум и сердце человека, и под благодатным светом и теплом его дети растут, набираются живой силы и выходят честными людьми, полезными для церкви и государства. Кажется, не пожалеешь ничего, последнее именьишко отдашь, чтобы только дать детям вкусить добрых плодов просвещения!

Внимательно слушала, эту страстную, вдохновенную речь Григория Степан и, приглядываясь к тому, как сидевший рядом с отцом Николай старается не проронить из нее ни одного слова, порешил в душе усердно взяться за доброе воспитание и своего сына, который был оставлен им дома.

VI. Разговор под яблоней

Это было на праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста, равно через шесть дней после Рождества Пресвятой Богородицы. Григорий наказал своим работникам, чтобы они поскорее убрались со скотом, задали бы ему корму и напоили его, а потом шли бы в церковь к божественной служба. Сам же он направился к утрени вместе с женою и сыном.

Возвратившись из храма и пообедавши, Григорий вышел в свой сад и расселся там под раскидистой яблоней. А сад, как уже заметили мы, у Григория был богатый. Много положено было на него трудов: Григорий усердно выхаживал каждое деревцо. За то и разросся этот сад на славу. В хороший урожай он с избытком вознаграждал труды своего хозяина. Каких только плодов не приносил он! А какое приволье было здесь для детей. Да и сам Григорий любил посидеть в своем тенистом саду, особенно когда вокруг него собиралась его резвящаяся детвора. И теперь, лишь только Николай увидал своего отца сидящим под яблоней, как тотчас подошел и уселся около него.

– Ну, сынок, – ласково обратился к нему Григорий, – ты сегодня был в церкви. А ну-ка скажи, что ты там видел, как совершалась божественная служба, – чтоб я знал, что недаром вожу тебя в храм Божий?

– Тятя, – ласкаясь к отцу ответил Николай: – я все заметил и понял и могу тебе сейчас рассказать.

– Ну, детка, скажи, – положив руку на голову сына, проговорил Григорий.

– На утрени, – начал Николай, – священник вышел с крестом, украшенным различными цветами. Крест он нес, держа над головой обеими руками, a потом положил его на аналой и при этом запели: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим». Объясни мне, тятя, что значит этот обряд?

– С удовольствием объясню тебе все, – сказал своему мальчику Григорий, – но сначала иди и созови вон тех ребяток, которые бегают сейчас по улице без всякого дела. Кликни и работников наших; пусть и они подойдут сюда. Может быть увидишь еще кого-нибудь из старших, пригласи и их на беседу...

Обрадованный Николай со всех ног кинулся бежать к соседям и стал созывать всех, кого видел, к своему отцу под яблоню.

В короткое время собралась около Григория целая толпа слушателей. Тут были и дети, и молодые парни-подростки; притащился сюда с своей клюкой и дедушка Пахом, a немного поодаль, в сторонке, робко жались застенчивые девушки, среди которых стояла и дочка дяди Дмитрия, красавица Аннушка.

Ласково и приветливо здоровался со всеми Григорий, обделяя кого яблоками, кого сливами. Когда все расселись вокруг него, то, воспользовавшись наступившей тишиной, он начал рассказывать всем собравшимся историю праздника.

– Вот, все мы были сегодня за службой церковной. – говорил, между прочим Григорий, – а, вероятно, не все знают, почему нынешний день называется праздником Воздвижения Честного и Животворяшего Креста... То было давно... В начале VII-го столетия Иерусалим был завоеван Персидскими царем Хозроем. Захвачено было при этом завоевателем и древо Креста, на котором висел на Голгофе распятый Божественный Страдалец. Но христианский император Ираклий побил Хозроя, отобрал у него Честный Крест Христов и на себе, на собственных раменах принес его в Иерусалимский храм. Тамошний епископ, поднявши Крест, поставил его на амвоне, а все верные с благоговением поклонялись ему. Вот в память этого и выносит священник в конце утрени св. крест из алтаря на середину храма для поклонения верными.

– А почему, тятя, крест украшается цветами. – спросил отца Николай.

– А видишь ли, почему и для чего, – ответил мальчику Григорий. – Как ты, вероятно, заметил, цветы сплетаются в венок, который уже и накладывается на св. крест. Вот этот венок и должен напоминать верующими о другом, терновом, колючем венке, который венчал божественное чело Голгофского Страдальца.

Так выяснял Григорий значение и смысл праздника. Все слушали его с затаенным дыханием. И долго еще велась беседа в саду. Незаметно она перешла на хозяйственные предметы...

– Вот что ребятки, – наставлял Григорий, угощая всех яблоками. – Вы соберите зерна из зрелых плодов и посадите их в землю...

– Едва ли из этого что выйдет, – возразил один из мальчиков, которому очевидно, не хотелось возиться с этим делом.

– Кто смолоду насадит деревьев, – ответил Григорий, – тот дождется от них со временем хороших, вкусных плодов. Вот видите мой сад: в нем есть деревья, – и старые, и молодые, – и с них я не раз уже собирал богатый урожаи! A как этот сад появился? мой отец каждогодно сеял зерна, и как скоро появлялся яблоневый стебелек, он пересаживал его, a потом прививал. Его работу продолжал я, – и видите, какой обширный и богатый сад y меня разросся!

– Когда так, – промолвил один живой и восприимчивый мальчик, – то я наберу самых зрелых зернышек и попрощу своего тятю, чтобы он позволил мне посадить их за двором.

– A на что же ты, дядя Григорий, продолжаешь сеять зерна теперь, – спросил другой, заметно вялый и ленивый мальчик... Ведь ты уже имеешь хороший сад?

– Сад, – заговорил Григорий, – похож на село, в котором живут люди различных возрастов: тут есть и дети, и взрослые, и старики... Каждый год одни умирают, a другие родятся на свет; одни стареются, a другие подрастают. To же самое должно быть и в саду. И здесь есть как старые, так и молодые деревья. Одни сохнут и гибнут, другие же подрастают. A когда и эти постареют, то на место их необходимо должны быть заготовлены новые, молодые, за которыми надо ухаживать точно за малыми детьми. Кто хорошо присматривает за этими деревьями, охраняя их от всяких вредных влияний, тот дождется от них и хороших плодов. To же самое наблюдаем мы и в семье. Кто заботливо воспитывает своих маленьких детей, удаляя от них всякую опасность, угрожающую или их здоровью, или их невинности и душевной чистоте, того дети вырастут здоровыми молодцами, умными, честными работниками и добрыми христианами... Сейте же, ребятки, эти зернышки, – закончил свою беседу Григорий, – a когда они взойдут, выхаживайте их; потом я покажу вам, как надо пересаживать молодое деревцо и прививать его. Тем же, которые ходят в школу и умеют читать, я дам книжечку; из нее они многому научатся по части садоводства и, когда подрастут, поведут свое хозяйство более разумным способом, чем их отцы. A от этого, конечно, увеличится и прибыток хозяйственный y них.

Выслушали ребятки Григорьеву беседу, пособирали зрелые зерна и пошли домой рассаживать их по грядкам.

VII. Праздник

Наступила осень... Миновал и день Покрова Пр. Богородицы. Подошел Дмитрий Салунский – храмовой праздник в селе, где жил наш Григорий. Много в этот день молилось там народу в Божьем храме. Не мало наехало бомогомольцев и из окрестных сел и деревень, так как далеко шла слова о здешнем богослужении. Во многих селах знали, как торжественно с каким умилением совершаются здесь местным духовенством праздничные службы. И известно, как это привлекает народ!

Поэтому, когда началась обедня, которую по случаю праздника совершали трое священников, то в самой церкви набилось столько народу, что многим не хватило места и они теснились на папертях или в ограде.

Но вот кончилась служба, и все разошлись по домам. Сладостное умиление сияло на лицах тех, которые усердно молились и внимательно выслушали Божью службу. Возвращались они с душой умиротворенной, с сердцем, настроенным на добрые, христианские чувства. К числу таких принадлежал и наш Григорий. Скоро все село приняло праздничный вид. Молодежь высыпала на улицу. Кое-где зачинался хоровод; старики рассеялись по заваленкам, а во многих хатах шел пир горой: это хозяева принимали и угощали зашедших к ним родственников и знакомых. Были гости и у Григория. Зашел между прочим к нему и Степан.

Григорий и Катерина всегда отличались радушием и хлебосольством. И теперь они принимали гостей с чисто русской щедростью. Стол, накрытый узорчатой скатертью, уставлен был самыми разнообразными яствами, но водки здесь было не видно. Вместо нее стоял хрустальный кувшинчик, в котором Катерина принесла из церкви освященную воду.

Один из гостей, мужичек соседней деревни, по имени Матвей, сильно любивший выпить, не удержался и заметил Григорию:

– А у тебя, кум, суховато на столе-то!

– Чем богат, тем и рад. Не осудите, гости дорогие, водочки не ставлю, потому знаю, какой вред она делает человеку. Понимаете ли, видеть не могу, как люди отравляются этим ядом. Ну, думаю, пусть отравляются, но не у меня в доме. И вместо водочки не выпьем ли домашнего, самодельного напитка?

И с этими словами Григорий вынул из шкафа полный жбан яблочного квасу и несколько фляжек душистого меду. Все это он поставил на стол. Этими здоровыми и приятными напитками и угощал Григорий своих гостей, которые с удовольствием пили то и другое. А Матвею мед показался лучше водки и даже вина, которым однажды угощал его старшина.

Весело и незаметно шло время в живой и интересной беседе. Говорили о многом. Речь вели и о хозяйстве, и об общественных нуждах, а в конце всего сошли на историю праздника.

– А ну-ка, Григорий, расскажи нам, как установлен нынешний праздник, – обратились с вопросом к хозяину гости.

– Об этом у меня знает Николай, – ответил Григорий, указывая на сына, который сидел рядом с ним. – Им в школе батюшка разъяснял все это подробно.

И Николай, повинуясь приказанию отца, начали рассказывать, что знал о празднике.

– Это было в ту пору, – говорил он, когда свет нашей христианской веры еще не разливался таким широким потоком по лицу земли как теперь, – когда заря христианства только что загоралась над миром. Тяжелое время переживали тогда христиане. Их было немного. Кругом – закоснелые язычники и ужасная темнота, непроходимое невежество. Христианская вера с ее чистым учением о добродетелях, о самоотверженной любви к ближнему казалась многим безумием. Даже само правительство ненавидело христиан, считая их за людей опасных для общества. А христианство между тем росло, крепло, пуская в душу народную все глубже свои живые корни. И вот на христиан поднялись гонения. Исповедников Христа язычники потащили к кострам и пыткам. Мученическая кровь лилась рекой и отовсюду неслись стоны изнеможения. Но многие из христиан твердо и терпеливо выносили страдания за веру Христову. К числу таких принадлежал и св. мученик Димитрий, память которого празднуется сегодня. Царю Диоклетиану очень хотелось склонить его к отречению от Христа. Чем только не соблазнял мученика языческий император, каких благ не предлагал ему за измену своей христианской веры, все оказалось напрасными ничто не могло сломить стойкости святого. Разгневанный император бросает наконец твердого исповедника в темницу, но последний и здесь продолжает славить имя Христово и даже обратил из язычества в христианство своего союзника – Нестория. Тогда Царь приказал предать Димитрия мученической казни.

Внимательно слушали все рассказ Николая, а Григорий ласково погладил сына по голове, довольный тем, что его мальчик не зря посещает школу и церковь, а выносит оттуда много полезного для себя, да и для других.

– А скажи-ка нам, Григорий, – между тем допытывался у него любознательный Михайло, почему русские особенно почитают память св. мученика Димитрия?

– У русских есть особые причины на это, – ответил Григорий. – Много горя вынесла на своей груди наша многострадальная Русь-матушка, и одно из перенесенных ею бедствий оставило по себе такой кровавый след в ее истории, который не сотрется особенно долго. Бедствие это – двухвековое татарское иго, которое тяжелыми ярмом лежало на русском народе. Печальное то было время в русской земле царила полная безурядица. Князей было много. Жили они между собой несогласно. То и дело между ними происходили раздоры и войны, а это, взаимно обессиливало их в столкновениях с внешними врагами. Когда из Азии из самого нутра ее диких степей нахлынули на нас татарские полчища, Русь не выдержала. Князьям ее надо бы сплотиться ради общего дела, забыть вражду и розни и потом дружно ударить на врага, а они продолжали ссориться. По одиночке же татары победили всех князей, превратили русские города в груды развалин, села и деревни пожгли, поля потоптали, многих жителей увели в плен и русская земля пришла в запустение. Унылый вид имела она после татарского нашествия. Вся разоренная и лишенная жизни. Но Бог смиловался над Русью. Для избавления от притеснений язычников древним христианам Он послал Великого Константина, а теперь для избавления от татар посылает Дмитрия Донского. Последний с своим могучим русским войском на голову разбил под Доном татарские полчища и тем положил начало освобождению Руси от ига иноверных. В память этой победы и павших в битве воинов и установлено праздновать Дмитриевскую субботу. Потому и ныне в праздник св. Дмитрия мы должны вспоминать это великое событие в русской истории.

– И я также читал, – отозвался Дмитрий – как русские князья спорили и вели войны между собою, как этим они ослабили русский народ, почему дикие татары, нахлынув из Азии, легко и покорили всю нашу землю, князей сделали своими данниками, самый народ страшно стеснили, забирали в плен молодых людей и красивых девушек, отрывая их от родины, от семьи, от всего, что дорого их сердцу. О всех таких бедствиях, которые причинили русской земле татары, много пишут в наших книжках.

– Вот и надо читать хорошие книжки, – закончил беседу Григорий, – из них мы увидим, что Бог никогда не оставлял своим попечением нашей святой Руси, a всегда был с ней. Он казнил ее за грехи, но и миловал в покаянии. В годины и бури и гнева, когда близка была гибель, он спасал ее дивными знамениями, свидетельствуя тем Свое благоволение к ней.

Было уже поздно, когда закончилась беседа. Наступила пора расходиться, поблагодарив хозяина за радушный прием, возвращались гости по домам с твердым сознанием, что просвещение – великая сила, что только при нем человек может быть счастливым.

Прошло несколько лет. За это время много воды утекло. Григорий постарел, Катерина – тоже. За то Николай стал рослым, красивым, статным молодцом. Подоспело время женить его. Недолго выбирал он невесту. Дмитриева Аннушка давно была ему по душе. Да и росла она на его глазах: вместе учились, вместе резвились и так привыкли один к другому, что даже и представить себе не могли, как бы они пережили разлуку. Выбор Николая с радостью одобрили родители. Счастливые, довольные благословляли они сына на брак.

Много народа съехалось на свадьбу, но она прошла тихо и скромно. В числе гостей был и Степан. Co времени задушевной беседы с Григорием он совсем переменился: сделался мужиком трезвым, рачительным и трудолюбивым. За это время подрос и его сын, Иван. Отец нарочно захватил его на свадьбу Николая: y него было в мысли породниться с Григорием. Старшая дочка Григория, скромная и разумная Даша, приглянулась Степану. Захотелось ему взять ее к себе в невестки. Понравилась она и Ивану. Поэтому между родителями еще на свадьбе Николая было слажено дело. A прошло несколько недель со дня этой свадьбы, y Григория были новые молодые: его Даша выходила за Степанова сына Ивана. Хорошо, честно и разумно зажили две молодые парочки!..

Усталый путник зашел в избу спросить воды. Там царил беспорядок и нищета, неприбранная, немытая... Муж и жена жестоко перебранивались, a напуганные дети прятались по углам. Напившись воды, путник спросил о причине такой безотрадной жизни. Хозяин объяснил это безвыходною бедностью и малым заработком. Заметив в углу на полке Евангелие, путник сказал, неопределенно указывая рукою: «Дело это поправимое. В вашей избе есть сокровище, ищите его». Затем путник ушел. Несчастные супруги готовы были принять эти слова за насмешку. Но вид путника и серьезный тон оставили супругов в недоумении. И вот, когда жена уходила собирать сучья в лесу, муж принимался искать сокровище. Когда муж уходил на работу, жена делала то же. Но сознаться друг другу в поисках оба стыдились. После частых поисков, глаза жены случайно упали на Евангелие. Какое-тo предчувствие побудило ее раскрыть книгу и на крышке ее она прочла слова, написанные рукою ее матери: «Благ мне закон уст Твоих паче тысящ злата и серебра». Эти слова поразили ее, так как называли сокровищем Закон Бога. Она стала читать страницу за страницей и слезы закапали у нее из глаз. Она стала читать Евангелие каждодневно, начала молиться и учить детей молитв. Но мужу о найденном сокровище она еще не говорила. Однажды он пришел домой, выпивши, и начал браниться и бушевать. Но жена говорила с ним тихо и ласково. Он с удивлением посмотрел на нее. Она сказала: «Муженек, мы долго ошибались и причиняли сами себе горе. Нужно нам зажить но иному». – От кого ты научилась таким речам? – спросил муж. Она встала, взяла Евангелие и с подступившими к горлу слезами сказала: «Вот то сокровище; я нашла его». Муж уселся на скамью и стал слушать чтение жены. И его сердце тронулось; чтобы скрыть волнение и слезы, он поспешно вышел. На следующий день он вновь попросил жену читать Евангелие. Через два месяца изба преобразилась и сами они выглядывали иначе. Все было по-прежнему бедно и заработок был небольшой, но не было беспорядка, нечистоты, лохмотьев, мрачных лиц, напуганных детей и брани. Супруги ласково глядели друг на друга и не тяготились своею бедностью.

Сокровище